tea must go on

***

гниль угловатыми одуванчиковыми платьями течет внутри шляпы, затекает в уши. Безумный взгляд проваливается и распускается жалостливой зеленой лужицей на дне чайника. Карточный фокус за ширмой страны чудес смотрится, словно зубоскальная чехарда крикливых ярмарок по воскресеньям. —Ты помнишь меня? — А зачем? бесконечная, как караван, нитка сладкой жизни чайных полемистов, нашедших в обществе друг друга неуклюжую спешку и столь необходимую, писклявую дурь. Нет причин помнить себя, а своего собеседника, с коим проводишь неисчисляемо много времени, тем более. Зачем помнить того, кто мельтешит перед глазами чуть ли не вечность? Алиса пробегала мимо, но они не заметили. Грубые и резкие шутки с червоточиной пошлости отпугивают маленьких девочек, ах, до чего жаль! Они потеряли время года. Сейчас лето? — Пять часов. — Утра? — Вечера. — Кажется мы потеряли счет времени! Ужас! — шляпник с сарказмом глядит на часы, белые патлы его отовсюду торчат и пружинят на ветру. Осаму с испугом заглядывает под стол, шарит по сырой земле руками, выкладывает на стол перчатки, розы…игольницу… что? Затем Осаму ползет в сторону своего собеседника, к другому концу стола и манит его к себе пальцем, мол, ну же, слушай. Тот, поправив непослушную шевелюру, наклоняется чуть ближе и слушает. —Он безвозвратно потерян. —Гм?.. —Счет времени! оба лицемерно хихикают, пусть и знают, что от смеха их монохромный манямиирок лучше не станет. Тормоза со скрежетом отказываются нести свою службу дальше, Мартовский чуть разворачивает к себе Шляпника и вгрызается в его губы. Вишнево-красная бессонница провожает три самовара чая с еловой хвоей, скука и однообразие. Стекляшки в глазницах устали, пропустив через себя еще хоть что-то, они бы лопнули. Заглянешь туда и видно отражение высохшее, тусклое, жалкое. Как в жизни, потому что жизнь не похожа на ярмарки по воскресеньям, пляски, торты и фокусы. Всякий раз, когда дело доходит до поцелуев, Дазай боится заглядывать под цилиндр, в глаза. Он боится того, что увидит Шляпа. Собственные темные круги под глазами и скулы, такие острые, что можно рубить головы. На одном чае долго не продержишься! Нельзя-нельзя-нельзя, сказка не закончится, пока Осаму не разрешит! Что ж получается, он зря плел эту сетку и колол пальцы колючей проволокой? Весь этот мир — зря? Искусственное содержимое вываливается наружу, рассеченное ярким светом нового дня, поддельное осознание привычно шипит свинцом на коже. —Э-эй, Шляпа! Ты меня не любишь? И это? Это, что создал я? —Нет. —А это? Что — это всё? из бинтов на безумца вспархивают бабочки-фотокарточки, сотни пародий счастья, воспоминания чужого красно-растертого в порошок сознания. Поцелуи и улыбки, Алиса с красным бантом. Он зовет это «любовь». Зачем? Шляпник был бы рад потерять голову, чтобы забыть этот ужас и эти жуткие бегающие взгляды Зайца. Тошнотворные жалкие царапины с летним запахом рассветного, чуть влажного солнца — убийство. Осаму жестоко прикончил двоих счастливых людей, завел в эту дыру и не вылезает из кроличьей норы ни на секунду. —Но ты же ведь заяц! —Ну… —Что? —Почему вообще «черт возьми»? Я ведь не черт! —Ты блядский комичный заяц. —Ты разве не этого добивался? —Ну. —Получите, распишитесь! Осаму с гаденькой ухмылочкой протягивает вперед руку и безумец аккуратно выводит по его ладони пару незамысловатых символов. Любое прикосновение— бесноватая химера.