бутоны на снегу

      Теплота плещущейся о края ванны воды приносит успокоение и сменяет переполнявший Чонгука последние дни жар, который наконец уступил место восстановлению. Десятки отваров и несколько бессонных ночей спустя озноб и тянущая ломка в каждой клеточке его тела отходят на задний план, позволяя окунуться в столь не достававшую в последнее время негу уюта.       Слуха касается терпкий запах хвои от настойки, которую лекарь передал ему с указанием принять ванну, дабы сбить остаточную лихорадку из изнеможённого тела. Здесь Чонгук впервые смог насладиться прелестью ванны: при жизни в родном доме её ему заменяла протекавшая неподалёку от поселения река, а зимой он довольствовался ковшом, хранившимся в подвале их домика.       Пусть притаившиеся среди гор холода не сравнить с природой, с которой роднились в его стае, омега не может не согласиться с тем, что променял бы её на столь неоспоримый безвозмездный комфорт, который окружает его в этом доме.       Словно по зову из-за прикрытой двери ванной комнаты доносятся шаги, вырывая из собственных мыслей, подначенных серыми красками воспоминаний. Чонгук глубже окунается в укрытую пеной воду так, что виднеется лишь его лицо, пока краем глаз не цепляется за появившегося в поле его зрения альфу. Тот вернулся с очередным кувшином подогретой воды, который оставляет у ванной перед тем, как опуститься рядом. — Ну как, нравится? Не холодно? — уточняет Тэхён, но всё же касается воды, проверяя, не остыла ли та ненароком в его мимолётное отсутствие.       Встретивший его тёплый взгляд омега качает головой и подтягивает усеянные пеной колени к груди, когда поворачивается к склонившемуся у края ванны Тэхёну.       Он не знает, как сказать о том, что согревает его не столько разогретая альфой для него вода, сколько безмерные жесты заботы, на которые тот не скупится. Даже если это и пара обеспокоенных, полных искреннего сопереживания слов. — Подлить ещё?       Тэхён уже тянется было к отставленному им в сторону кувшину, но покрытая каплями воды рука останавливает его вместе с мягким голосом. — Нет, мне и так хорошо.       Чонгук поддаётся пробравшейся на губы улыбке и прячет её в тёплой воде, что всё равно не укрывается от Тэхёна. Веки омеги опускаются, подрагивая, когда тот протягивает руку и убирает завившийся от влаги локон с распаренного лица, позволяя подушечкам пальцев задержаться, пока Чонгук подставляется под лёгкое касание с умиротворённым выдохом.       Разморенный ванной и вниманием, которое Тэхён уделял ему в приковавшие их обоих к постели дни, омега совсем не хочет, чтобы это заканчивалось. Однако его болезнь, наконец, отступила, а подушечки пальцев сморщились, намекая, что пора бы уже выбраться из воды. Как бы не было приятно нежиться в тёплой ванне, желание свернуться под боком волка Тэхёна в конечном счёте побеждает над омегой.       Стоит ему открыть сомкнувшиеся в убаюкивающей близости альфы веки и встретить янтарный взгляд, как тот понимает будто без слов. Чонгук даже не успевает оглянуться в поисках полотенца, как Тэхён поднимается с пола и подцепляет махровую ткань, раскрывая складки и расправляя перед собой.       Альфа учтиво отводит глаза, стоит Чонгуку приподняться из ванной. Он мимолётно ёжится от прохладного в сравнении с водой воздуха, прежде чем его укутывает мягкое полотенце. Влажные пальцы цепляются за его края и оборачивают ткань вокруг усыпанных сверкающими каплями плеч, которых касаются вьющиеся локоны волос. Они так отросли с тех пор, как Чонгук очутился в горах, но стричь их отчего-то не хочется.       Возможно, причина этому таится в том, как Тэхён вечно тянется к ним и играется с выбивающимися прядями, но омега не может быть уверен.       Укутанный в тёплое полотенце, он уже собирается ступить из ванной, но его останавливают на полпути. Хмурая складка проступает меж сведённых бровей омеги, пока он прослеживает взглядом то, как Тэхён подцепляет со столешницы что-то пушистое вместе с ещё одним полотенцем, прежде чем вернуться к нему.       С уточняющим, всегда спрашивающим разрешения взглядом альфа перехватывает его лодыжку и бережно обтирает, собирая с кожи пенистую влагу. Чонгук из-под прячущего разрумяненные скулы полотенца наблюдает за тем, как удовлетворённый своей работой Тэхён натягивает на сухую стопу шерстяной носок, не позволяя омеге ступить на холодный пол и простудиться по новой. То же альфа делает и со второй ногой, пока укутанный и высушенный Чонгук окончательно не вылезает из ванной, опираясь на протянутую ему руку. Тэхён не морщится, когда помогает ему перебраться через край, что подталкивает на мысли, что рана в его плече уже затянулась.       Это не может не радовать. Последние дни он провёл волком, свернувшись с Чонгуком в постели и коротая вместе всё то время, что им было отведено на восстановление. По утрам заглядывал Юнги, с лекарствами и едой, на которую у обоих не было излишних сил, но в остальном эти несколько дней стали паузой, позволением к передышке. Глотку свежего воздуха полной грудью вопреки тому, как лихорадка и ранение отравили их самочувствие.       Даже это терялось на фоне объятий и переплетённых запахов, которые так глубоко осели на их коже и в каждом уголке этого дома. Словно так всегда и было, переплетение теснее нитей свитера, в который Чонгук кутается, когда возвращается в спальню альфы. Он не думая переодевается в его вещи, и взгляда не уделяет той одежде, которую ему одолжили Сокджин и Юнги. Ничто не согревает так, как пропитанная рябиной мягкая ткань, в которой омега утопает.       В то же время мысль о том, что Тэхён больше не обременён тяжелым ранением, эхом сбивчивых чувств откликается в груди. Сегодняшней ночью альфе придётся вернуться к патрулю, поскольку осмотревший его утром лекарь заключил, что плечо достаточно затянулось, чтобы больше не причинять дискомфорт. Тэхён эти слова принял стойко и поблагодарил Юнги за помощь и заботу, однако сердце Чонгука пропустило удар. Он слишком привык засыпать рядом с альфой, у него под боком, чтобы столь же спокойно принять то, что этой ночью он вновь останется предоставлен сам себе.       Как бы не была неизбежна жестокая реальность, сдёрнутое с неё полотно сменяется осознанием, что в отсутствие Тэхёна Чонгук сможет сделать то, на что его так долго наводили терзавшие изнутри мысли — сплести для альфы украшение.       Показать свои намерения, которые он не может испустить словами в хрупком свечении подступающего полнолуния.       В близости Тэхёна он так и не смог приступить к плетению из нитей, что передал ему Юнги в один из визитов, пока альфа отлучился из спальни и оставил их наедине. Лекарь не уточнил, для чего они понадобились Чонгуку, но тот почему-то не может подавить мысль о том, что зацепившийся за украшение матери лесного омеги взгляд сквозил едва осязаемой догадкой.       Тэхён вернулся и забрался к нему на постель слишком быстро, чтобы эта догадка смогла перерасти в осознание, и Чонгук едва успел спрятать нити, прежде чем влажный нос волка уткнулся в своё привычное место — шею омеги. Кончики зарывшихся в белую словно талый снег шерсть пальцев пробрал трепет, будто от секрета, который омега так бережно прятал под самым сердцем. Однако он не подал виду, подавшись навстречу Тэхёну, и позволил улечься рядом с собой, стоило за лекарем закрыться двери.       Последние дни напоминали проведённую вместе течку омеги, но в то же время отличались так сильно, что того подбивала одна лишь мысль о том, чтобы упустить это сквозь истерзанные шрамами пальцы. Столько робкой нежности, ласковых объятий и изобилия тихого комфорта никогда ещё не касалось сердца Чонгука. Они были лишены затерявшихся во взглядах слов, которые изредка нарушали их покой, но этого и не было нужно. Их сущности понимали друг друга и без нужды озвучивать свои тревоги и мысли, одним лишь взглядом и вдохом запечатлевшихся в душе запахов.       В те часы, что прокравшаяся под распахнутую дублёнку лихорадка отступала, Чонгук проводил за чтением, как для себя, так и для свернувшегося рядом альфы. Янтарные глаза не покидали его лица, возвращая во время, когда мама Чонгука также читала для него по вечерам. Только если тогда всё для неё делал он, заботясь и оберегая из всех тех сил, что у него оставались после изнуряющих часов в лазарете, то сейчас заботятся о нём. Это слишком незнакомое, трепетно волнующее душу чувство, которому омега так долго сопротивлялся.       Прошло то время, когда он искал подвох в каждом действии и слове Тэхёна, кого-либо из тех, кто окружил его в этой стае. Всё здесь слишком разнится с тем, к чему Чонгук привык за проведённые в родном поселении годы. Он ничего не мог поделать с тем, как настороженно воспринимал любой жест заботы и внимания, потому что раньше они сопровождались лишь насмешками и вспоротой беспощадно кровью.       Здесь же не было пролито ни единой багряной капли из остатков того, чем Чонгук пока ещё не истёк. Повязки и бережный уход залатали глубоко осевшие в груди раны, и единственное, что тревожит их сейчас — это мысль о том, чтобы лишиться всего этого. Хвойной теплоты дома, мягких обращений и переглядок украдкой, только чтобы отвести взгляд и спрятать просящуюся на уголки губ улыбку.       Слишком безвозвратно это тронуло его исплакавшуюся душу, чтобы так просто закрыть на эти мгновения глаза. Ещё пару недель назад Чонгуку казалось, что в нём не осталось сил бороться, однако сейчас омега знает одно. Он устал сдаваться и упускать всё хорошее, что с ним когда-либо случалось.       В этот раз Чонгук сделает шаг навстречу тому, чего может бесповоротно лишиться считанные дни спустя. Как бы не было ему страшно, он поборется за то, что отвела ему судьба, позволив распробовать ласку, принёсшую собой оттепель для окоченевшего за годы одиночества сердца.       Омега уже не сможет забыть её и потому не готов отступить столь повержено.       Хранящиеся под подушкой нити служат тому подтверждением.       Он как раз заканчивает высушивать полотенцем влажные после ванны волосы, когда белоснежный волк ступает в комнату и опускает морду ему на бедро, притягивая к себе чуткий взгляд. Пальцы Чонгука зарываются в густой подшёрсток, почёсывая возле ушей успевшего обратиться перед уходом на патруль Тэхёна, пока вверх по бедру отдаёт слабая вибрация грудного урчания. Веки волка опускаются сами собой, рослое тело поддаётся ласке и расслабляется, теряя предрасположенную к патрулю натяжённость. Чонгук едва сдерживает порыв притянуть альфу ближе и уговорить не оставлять его. Это безответственно и неимоверно эгоистично с его стороны, но он не может ничего с собой поделать, позволяя столь нелепой мысли мимолётно вспыхнуть в сознании, пока Тэхён не отстраняется из-под его ладони сам.        Осаждённый, омега хочет было попрощаться до утра, когда они с Тэхёном вновь увидятся по возвращении того с ночного патруля, однако альфа не даёт ему сделать этого. Осторожно проталкиваясь между колен Чонгука, он поддевает его подбородок и зарывается носом в его шею, потираясь мордой и сменяя хвойный аромат настойки и природный запах лилий своим, которым помечает омегу перед поздним уходом.       Обомлевший было Чонгук подставляется под касание и позволяет Тэхёну оставить на нём свой запах, о чём не решался просить сам, пусть его сущность и молила об этом, стоило альфе отлучиться на считанные часы. С последним тыком влажным носом в окаймлённую рябиной кожу волк отстраняется и слабо, играючи кусает огладившие мощную шею пальцы, прежде чем всё-таки отступить.       Чонгук провожает его с тревожностью, терзающей края сознания от мысли о том, что Тэхён может вновь подвергнуть себя опасности вдоль уже преступленной границы. Он знает, что альфа может постоять за себя, убедился в этом, когда тот вернулся к нему пусть и раненым, но несокрушённым, однако всё равно не находит в себе сил подавить волнение.       Окутавший его запах Тэхёна всё же помогает перекрыть изводящий страх того, что и эта ночь может обернуться кровавой. Стоит двери за альфой закрыться, как Чонгук возвращается в его спальню, подцепив по дороге кружку чая, и тянется к запрятанным им нитям.       Прошлой ночью, пока Тэхён спал у него под боком, омега уже успел приступить к плетению и завязал узелок, который напоминал браслет, сделанный ещё много лет назад его мамой. Это совсем не так просто, как казалось на первый взгляд, пусть Чонгук с самого детства и восхищался тем, как искусно было исполнено украшение, связавшее его родителей нитью судьбы. Он пробовал плести сам, зачастую помогал маме латать те вещи, которые изнашивались или рвались, поскольку добыть новые было негде, но не сказать, чтобы у омеги был к этому талант.       Он предпочитал уделять осторожную выверенность своих касаний излечению болезней и латанию ран, пока не лишился возможности безболезненно делать что-либо исполосованными пальцами. Даже сейчас, стоит Чонгуку слишком сильно напрячь их в попытке продеть нить в завёрнутую кропотливо петлю, как фаланги сковывает непримиримая судорога.       Раз за разом он стряхивает её, согревая руки, растирая бледные рубцы и прижимаясь к ним губами в надежде подавить дрожь. Омега уже смирился с ней, больше не чувствует подступающий к горлу солёной влагой ком, стоит последствию его наказания вернуться удушающим призраком оставленного позади. Вопреки дискомфорту и боли Чонгук продолжает плести, оставляет себя в каждом узелке, и даже бушующая за окном метель не может потревожить омегу, сосредоточенного на своём деле.       Отвлекает его разве что тихо завертевшаяся на кончике языка песня, которую незаметно сменяют мягко пророненные слова. — Кажется, я нашёл свой дом, мам, — сокровенно робким шёпотом соскальзывает с губ, которыми Чонгук прижимается к браслету, сплетённому по подобию украшения его родителей.       Он унёс с собой эту частичку семьи и родного дома, когда с трудом ускользнул от безжалостных клыков необратимой тьмы, но его сердце осело в этих стенах и ласковых ладонях, не покидающих Чонгука даже во сне. Они сквозят такой нежностью и любовью, что прежде была омеге едва ли знакома, и он помыслить не может о том, чтобы вырвать своё хрупко забившееся вновь сердце из их теплоты.       Огонёк свечи колышется у постели, спадая тёплым светом на сложенный у подсвечника браслет, будто мама откликается на его голос, растерявший свою печаль с последнего их разговора. Её бы так обрадовали эти слова, исполненная запоздало просьба не сдаваться и не запирать свою душу от мира, который прежде в неё лишь плевал.       Чонгук бы отдал всё за то, чтобы обнять маму сейчас, но эта тоска больше не раздирает его заживо, окутывая его мир тусклой пеленой. Не когда он может найти покой и излить застелившую сердце печаль в крепких объятиях, которые вернутся к омеге под утро.       Он засыпает с браслетом в руках, так и не дождавшись шагов, проблеском белоснежной шерсти и рябины проскользнувших обратно в дом.

***

      Вывешенные вдоль площади огни ослепляют, переплетаясь с гулом радостных голосов, песен и музыки. Пусть не все волки пока присоединились к празднованию, — часть остаётся на патруле, не теряя предосторожности даже в лице празднования, — центральная площадь кажется переполненной танцами и смехом.       Заразительное веселье не утихает несмотря на то, что в этом году первое зимнее полнолуние стая встречает не беззаботно, как в предыдущие лишённые угрозы годы. Фестиваль живительным бальзамом перекрывает тревогу и неуверенность последних дней. Их отравила возросшая с атаки на границе тревожность, которая непременно вернётся после окончания праздника и искромётного веселья, что так не хочется отпускать. Горные волки заслужили эту ночь, в которую могут воздать дань первой зимней луне и пожелать о мимолётной стуже и обилии природных даров, что помогут им пережить предстоящие суровые месяцы.       Среди вспышек огней и льющейся музыки мелькает вязаная шапка, в которую закутался припозднившийся на праздник лесной омега. Разведённый в центре площади костёр отражается в выглядывающих из-под шарфа глазах, которыми Чонгук оглядывается по сторонам в надежде выявить знакомые лица. Он глубже кутается в тёплую дублёнку, пусть и знает, что дело совсем не в холоде, а в засевшем под кожей трепетном волнении, которое не выходит отогнать.       Пусть горные волки вокруг него и разражаются беззаботным весельем, омега не может искренне разделить их радость, как бы ему того не хотелось. Такие празднования не откликались в нём ещё с юности, когда Чонгук перестал быть вхож туда, куда ступала его стая. Среди них ему не было места, и если в первое время после сокрытия своей сущности он всё ещё заглядывал на праздники в надежде почувствовать принадлежность, то вскоре понял, что в этом нет смысла. Провести время дома, вместе с мамой казалось намного приятнее, чем ютиться в уголке в надежде, что его никто не заметит — как и всегда.       Косые взгляды и шугавшиеся лесные волки ещё тогда встали на пути беззаботного времени и разделённого с соплеменниками веселья, которое Чонгуку было не суждено испытать. Слишком скоро он и перестал пытаться, но сейчас, вбирая радостные голоса, аромат вкусной еды и музыку, которая не позволяет забиться подальше от своего заразительного огня, омега думает, что может попробовать вновь.       Эта стая стала для него местом открытий, жизни с чистого листа. Как бы не грозило окончание фестиваля её упущением, он не теряет надежды на то, что этому не бывать. — Чего ты тут стоишь совсем один? — доносится поверх музыки знакомый звонкий голос, на который Чонгук отзывается, вздрагивая и оборачиваясь.       Румянощёкий Сокджин встречает его озарённый облегчением взгляд и с улыбкой подхватывает под руку, чтобы отвести в более тихий уголок, подальше от танцев и снующих под ногами волчат. Танцующая толпа выпускает их ближе к зданию совета, вдоль которого выставлены надламывающиеся от праздничных блюд столы.       За одним из таких столов омег встречает Чимин, оставшийся на раздаче вкуснейшей домашней еды, чей запах пробуждает заглушенный было волнением аппетит. Чонгук мельком зеркалит улыбку омеги, которой тот приветствует их с Сокджином, и замирает чуть поодаль. Чимин поднимается им навстречу и откладывает что-то с колен, но младший отводит взгляд слишком поспешно, чтобы заметить напряжение в скосившихся на него глазах. — Колись, какой пирог самый вкусный, — обращается к Чимину Сокджин и оглядывает свежеиспечённые лакомства, собранные с кухонь волков по всей стае.       Недолго думая, тот разделывает один из пирогов и отрезает два сочных куска. — С рыбой. Это рецепт моей бабушки.       Сокджину эти слова, кажется, что-то да говорят, поскольку он с загоревшимися глазами подхватывает свой кусочек и пробует, пока Чонгук следует его примеру чуть осторожнее. Пирог и правда оказывается очень вкусным, о чём старший омега и говорит Чимину, нахваливая готовку его бабушки, которая в своё время заправляла общей кухней их стаи.       Чонгук запоздало кивает, когда Сокджин обращается к нему с уточнением, понравилось ли ему, но внимание лесного волка вскоре переключается с завязавшегося разговора на всё те же выглядывания знакомых лиц в толпе. Неподалёку от стола Чонгук замечает Хосока с Юнги, которые переговариваются о чём-то с малознакомыми омеге соплеменниками, и рядом со ставшими ему близкими волками он чувствует себя капельку спокойнее.       Однако одного горного альфы ему всё же не хватает. Даже с куском вкуснейшего пирога в руке Чонгук юрко оглядывается в его поисках, что не укрывается от стоящего рядом Сокджина. — Тэхён ещё не вернулся с патруля, — отвлекается тот от разговора с Чимином, беря уже второй по счёту кусок пирога, на этот раз с мясом. Чонгук поспешно отводит взгляд, но его и без того уже поймали с поличным, судя по блеску в глазах Сокджина. — Он обещал быть до выступления вожака, так что можешь дождаться его здесь.       Лесной омега поспешно оборачивается к старшему в нежелании оставаться здесь одному, но тот уже успел отвернуться и подозвать к ним Юнги и Хосока, тоже решивших подкрепиться. Кажется, будто глаза должны разбегаться от обилия выбора, но лекарь быстренько отхватывает себе и своей паре кусок овощного пирога, к которому никто пока ещё не притронулся.       Они встречают Чонгука радостными улыбками, на которые отзывается в омеге всё его существо, встрепенувшееся было от мысли о том, чтобы остаться посреди фестиваля одному. Конечно, компанию ему мог бы составить Чимин, но омега едва ли знает его дальше рассказов Тэхёна о том, что они много времени вместе проводили в отрочестве. Окатившая их с разницей в несколько месяцев презентация положила конец ребяческой беспечности, сменив её чем-то более чутким и серьёзным, но альфа был слишком занят свалившимися на него обязательствами взрослой жизни, чтобы обратить на это внимание. Они с Чимином продолжили общаться, но уже не так близко, пусть когда-то по стае и ходила молва о том, что из них вышла бы хорошая пара.       Эти мысли осаждают вздёрнувшую уголки губ вежливую улыбку, которую Чонгук припрятывает в растревоженной воспоминаниями о рассказах Тэхёна душе. К счастью, у него не выходит замкнуться в этих пугающих своей тяжбой терзаниях. Сокджин надёжно передаёт его подоспевшим Юнги и Хосоку, будто чувствует смятённое волнение Чонгука, и напоследок накрывает его спрятанные варежками руки с тёплой улыбкой. — Мне нужно отлучиться, — объясняет он, кивая на Намджуна, которого Чонгук только сейчас замечает подле вожака. — Надеюсь, мы ещё пересечёмся, Гук.       Младший поспешно кивает и едва успевает попрощаться, прежде чем Сокджин ускользает к своей паре и оставляет его в компании Хосока. Замечая его растерянную взволнованность, альфа тут же заводит с Чонгуком непринуждённый разговор, пока Юнги выхватывает себе ещё один кусочек пирога. Лесной омега даже забывает про свою тревожность, пока слушает рассказ о том, как лекарь изъявил желание связать себя с Хосоком на зимнем фестивале три года назад. Юнги очаровательно перебивает свою пару, внося исправления и комментарии через каждое второе слово, и разрумяненные на позднем зимнем вечере щёки Чонгука ноют от улыбки к тому моменту, когда праздничная музыка прерывается голосом вожака.       Все волки оборачиваются к главному зданию, со ступеней которого Джиён обращается к своей стае. Даже у Чонгука сердце пропускает удар в невольном трепете, будто главный альфа обращается и к нему. Эта мысль сладостной рябью просачивается в стиснувшие дымящуюся медовуху пальцы, и Чонгук вновь мельком пробегается взглядом по площади в надежде увидеть Тэхёна, пока голос вожака не перетягивает на себя всё его внимание.       Чарующая зима, вступившая в свои права с первым полнолунием, завораживает в окружении огоньков и преданного почтения, которое он не может не разделить. Каждое слово откликается в нём сродни остальным волкам стаи, и Чонгук не думая запускает руку в карман и нашаривает свёрнутый там браслет, плести который он закончил вчерашней ночью.       Подушечки пальцев перебирают туго сплетённые нити, в которые он вложил всего себя, и от пробравшейся на губы улыбки отвлекает лишь радостный гул, охвативший собравшихся на площади волков в ответ на призыв вожака хорошо провести эту ночь. Чонгук отпивает вместе с остальными и даже не морщится от терпкости медовухи, когда его вовлекают в тесные объятия.       С завершением речи вожака площадь вновь охватывает музыка, навстречу которой Юнги утаскивает лесного омегу вопреки его слабым возражениям. Хосок провожает их полным забавы взглядом и только просит свою пару не переусердствовать, на что ему демонстративно показывают язык, прежде чем лекарь вместе со своим заложником исчезают в толпе.       Чонгуку кажется, что он теряет ход времени. Окружённый волками не родной ему стаи, он чувствует себя свободнее, чем за все те годы, что провёл в лесном поселении, обременённый мириадами терзаний и уязвлённого одиночества.       Его мысли, однако, продолжают возвращаться к браслету и альфе, которому тот предназначен, и потому Чонгук выпутывается из гудящей толпы, не в силах больше кружиться в танце. — Мне нужно найти Тэхёна, — обращается он к Юнги поверх музыки, беспрерывно льющейся пленительными мелодиями многочисленных инструментов.       Старший омега даже не пытается возразить его уходу и только кивает со знающей улыбкой, прежде чем продолжить танцевать.       Он подходит обратно к столу, но не находит там никого, даже сидевшего подле Чимина. Трепет возвращается к сжавшим браслет кончикам пальцев, сменяя окутавшую в танце беззаботность, которой не остаётся места в забившемся быстрее сердце. Тэхён должен быть где-то здесь, но поблизости он замечает только Намджуна и Сокджина, руководящих конкурсом для волчат — те один за другим пробуют забраться на столб и сорвать с верхушки мешок с подарками, но пока это не удалось сделать никому.       Внутренняя сущность слишком скоро отрывает Чонгука от созерцания резвящихся волчат и утягивает взгляд от пестрящих красками подарков и заливистого смеха. Словно ведомый он оборачивается и чувствует, как затапливает изнутри тепло при виде Тэхёна неподалёку, по ту сторону площади.       Робость охватывает сжавшие сделанный им своими руками подарок, которым Чонгук намеревается показать альфе, что хочет связать себя с ним. Никогда прежде он не чувствовал такого волнения, но оно не позволяет колебаться, пока всё в Чонгуке тянет его к Тэхёну невидимой нитью, что переплелась в их сердцах и надежно сковала две изморенные души.       Он теряет альфу из виду, когда опускает взгляд на браслет и наконец находит в себе смелость ступить тому навстречу. Чонгук заверяет себя, уже в который раз, что Тэхён выслушает его и примет. Сделанное им украшение обовьёт запястье альфы и послужит живописным напоминанием о том, что в его сердце после затянувшейся засухи распустились нежные лилии.       На то, чтобы вновь заметить Тэхёна среди шумной толпы, хватает считанных мгновений.       На этот раз, однако, уже не одного.       Чонгук замирает посреди площади, уклоняясь от проходящих мимо волков, пока вбирает взглядом подошедшего к Тэхёну омегу. Что-то болезненно уродливое встаёт поперёк горла, когда альфа оборачивается и приветствует Чимина улыбкой.       Разделяющие их расстояние не укрывает проблеск ответной улыбки омеги и того, что тот являет Тэхёну из-за спины — рубашку, рукава и воротник которой исшиты узорами, подобными окаймляющему окна в зимнюю пору инею. Чимин что-то говорит изумлённо смотрящему на его подношение альфе, но Чонгук не слышит ничего, кроме шумящего в ушах клокота собственного сердца.       Даже издалека рубашка кажется такой красивой, вышитая вручную искусным орнаментом, и Чонгук опускает взгляд на свой браслет сквозь пробравшееся на глаза поражение, цепляясь за туго переплетённые нити в бледной ладони.       Его подарок кажется таким жалким в сравнении с подарком Чимина, ведь из-за рук он бы никогда не смог сделать нечто столь утонченное и красивое, и Чонгук чувствует себя никчёмным. Влага застилает взгляд мутной пеленой, пока он сжимает украшение в дрожащей ладони, не в силах взглянуть туда, где с треском рушится его сокровенная мечта. Вера в то, что он заслуживал нечто большее, чем изгнание и скитание в сокрушительном холоде и одиночестве, которого ему едва удалось избежать. Каждый из распустившихся было в душе лепестков увядает, опадая в закромах надломившейся души и утягивая за собой ту надежду, которой Чонгук позволил в последний раз разгореться в своём сердце.       Всё это было напрасно, и последнее, что он видит, это смятённая улыбка Тэхёна, взявшего в руки подарок другого омеги.       Голос окликнувшего его по имени Сокджина проносится мимо, утопая в надрывающем изнутри треске, поверх которого Чонгук не слышит ничего. Он обходит Хосока и Юнги, сына вожака и его пару, только наградивших сумевшего добраться до мешка с подарками волчонка, и не может сделать и вдоха сквозь стиснувшее изнутри осознание.       Он не успел.       Эти слова проносятся в голове, подкашивая колени, стоит омеге запереть за собой дверь отведённой ему комнаты. Чонгук оседает на постели, нетронутый холод которой напоминает о том, что последние ночи он провёл не здесь. Последние ночи омега провёл с Тэхёном, и, кажется, они на самом деле были последними, пока Чонгук того даже не подозревал.       Вместо этого, строил воздушные замки, детская нелепость которых являет ему себя лишь сейчас.       Жгучие слёзы застревают в гортани, содрогающейся в горьком плаче, когда Чонгук разжимает пальцы и смотрит на украшение, в которое вложил столько любви. Никогда ещё его не трогало столь сильное и хрупкое в своём изяществе чувство, и потому надламывает оно стократно, вспарывая едва успевшие затянуться раны, о которых омега только успел позабыть.       Зажмуренные веки обжигает соль, когда он сворачивается на постели и прижимает браслет к груди, проклиная себя за то, что привязался, хотя с самого начала понимал, что это лишь причинит ему боль. Чонгуку и не удалось её избежать. Он задыхается от этой боли, но годы практики научили его плакать так тихо, что прерывистые всхлипы, растянувшиеся в тишине подступившей ночи, запоздало перекрывает лишь осторожный стук в дверь.       Следом за ним раздаётся голос Тэхёна, кажется, ушедшего с фестиваля до его завершения. — Гук-а? — одного мягкого обращения достаточно, чтобы надорвать те остатки нитей, что удерживали распоротое прошлым сердце единым целым. — Я не нашёл тебя на фестивале, так что захватил еду домой.       Чонгук задавливает плач и зажмуривается до бликов под веками, закрывая уши ладонями в попытке вытолкнуть из головы этот обеспокоенный голос. Сейчас тот не приносит ничего, кроме больших страданий, и эта забота делает лишь хуже теперь, когда омега знает, что за ней не скрывалось ничего.       Потому что Тэхён принял другого омегу. Это не больше, чем беспокойство, и виной Чонгуку то, что он увидел в заботливом сострадании нечто большее. — Она на столе, если ты проголодаешься, — вслед за долгим мгновением тишины доносится из-за двери, к которой альфа прислонился в надежде услышать ответ.       Однако она заперта, и Чонгук не уверен, что сможет открыть Тэхёну сейчас. Даже с тем, как осаждённо звучит голос альфы в последнем стремлении пересечь разделившую их преграду. — Спокойной ночи.       Омега не отзывается, зажимая губы влажной от слёз ладонью, пока за запертой дверью не удаляются шаги Тэхёна, так и не дождавшегося большего, чем задавленной тишины. Каждый из них полосует жгучей плетью, напоминая, что вскоре альфа окончательно покинет его, и Чонгук до крови закусывает губу, лишь бы сдержать раздирающий горло плач.       Саднящий на языке металлический привкус и рядом не стоит с той болью, которая стискивает омегу изнутри. Он так долго бежал от неё, но ничто, даже время, которое Чонгук провёл в иллюзии принадлежности и заботы, не смогло отдалить неизбежное. Ему так больно, и, казалось бы, он уже должен был научиться жить с этой болью, принять свою неизменную спутницу, но Чонгуку правда кажется, что никогда ему ещё не было так больно, как сейчас.       Он не знает, когда в нём иссякают последние слёзы, на смену которым приходит опустошённое разорение, в одночасье сменившее собой мимолётное счастье. Надежду, к которой Чонгук так рвался, просясь в её тёплые объятия всей своей душой. Поддавшись спрятавшемуся глубоко внутри волчонку, которому так не хватало любви, только чтобы разбиться об очередную крепость, возведённую вокруг его истерзанного сердца неумолимой судьбой.       Сверкающая в небе полная луна прокрадывается сквозь шторы, оседая на всё ещё прижимающих украшение к сотрясающейся в беззвучном плаче груди пальцах. Чонгук перебирает нити, пробегаясь по браслету невесомым касанием, и поджимает дрожащие губы, понимая одно.       Ему здесь больше нет места. Вскоре в этом доме поселится омега Тэхёна, они свяжут себя друг с другом, а эту комнату наверняка сделают детской. Найдут применение опустевшему пространству, когда альфа больше не будет обременён лесным волком, которого впустил зализать раны в теплоте своего дома, за закрытыми дверьми же вычёркивая дни до его отбытия в лунном календаре.       Чонгук покидает комнату глубокой ночью, когда поселение окутывает сменивший прошедший фестиваль сонный покой. Он не слышит собственных шагов, ступая тихо, пока не опускается рядом с постелью Тэхёна, где провёл самые тёплые свои ночи, которым не хотел знать конца. Альфа кажется таким умиротворённым во сне, который Чонгук не хочет тревожить, подтягивая коленки к груди и обвивая их в слабых объятиях, не сводя влажно блестящего взгляда с лица спящего Тэхёна.       Он не хочет смотреть куда-либо ещё. Слишком боится увидеть подарок Чимина, бережно сложенный в преддверии церемонии, которая следует за завершившимся зимним фестивалем из года в год. Казалось бы, его слёзы исчерпали себя, но Чонгук чувствует, как влага вновь наворачивается на глаза, которые он не смеет отвести от любимого лица.       Оно закралось ему в сердце и выскребло там невосполнимое место, и омега плачет вновь, потому что так сильно любит Тэхёна, но тот не его и никогда его не был. Всё это была лишь забота и желание, чтобы Чонгук поскорее поправился и наконец перестал стеснять его и его стаю, истрачивать их запасы и время. Просто омега был слишком ослеплён возведённой им же иллюзией, чтобы увидеть это сразу.       Отнимая закоченевшую в беззвучном плаче руку от груди, Чонгук оставляет сплетённое им для Тэхёна украшение рядом с кроватью, до последнего не сводя с альфы замутнённые солью глаза. Ему не хочется ничего сильнее, чем забраться к Тэхёну под бок и представить, что эта ночь была сущим кошмаром наяву, из которого его вырвали убаюкивающий шёпот и нежность держащих так близко касаний.       Этот мираж рушится так же стремительно, как обрушилась столь бережно возводимая им вера в то, что он может заслуживать любви.       Заслуживает быть счастливым.       Судьба дала ему распробовать призрачное подобие этого чувства, доселе от Чонгука ускользавшего, но теперь у него не осталось и шанса. Ему придётся уйти до того, как прогнать омегу может горная стая или же сам Тэхён. Лучше уйти самому, нежели подвергнуться унижению гонения, чей необратимый отпечаток останется с ним навсегда.       Тишина, стоящая в доме, пробирает холодом так, как уже давно не тревожила его израненную кожу, когда Чонгук снимает вещи альфы и складывает на кресле под окном, где впервые открыл тому свою душу. Кажется, будто это было так давно. Словно не один месяц омега провёл в этом доме, оставляя позади горькие воспоминания прошлого, в которое не хочет возвращаться. Однако теперь, с обрушившимся будущим и его жалким, жалким настоящим, которое Чонгук не смог обратить вспять, он не знает, есть ли в этом какой-либо смысл.       Он не может вечность бежать от того, что безжалостными зубьями въелось в сердце и тенью преследует омегу с каждым петляющим шагом. По колено Чонгук повяз в нестерпимой агонии, которую в эти недели вымещало долгожданно коснувшееся его тихое счастье. Оно отступает теперь, в удушающем холоде дома, который никогда не был и не будет его, и Чонгук оборачивается в его глубину в последний раз, прежде чем ступить навстречу морозу зимней ночи, от которого ему теперь негде укрыться.       Снег оседает на лапах, когда омега переступает порог и устремляет взгляд вглубь поселения, за место в котором он так рьяно боролся. Сиплый всхлип теряется в тишине полнолуния, что освещает Чонгуку путь меж заснеженных хвойных ветвей, среди которых он петляет в надежде не попасться патрулирующим горным волкам на глаза.       Они несомненно пропустили бы его. Вся стая уже давно знает о лесном омеге, счёт выведенных дней на восстановление которого подошёл к концу. Столь разорительное унижение окончательно сломало бы жалкие остатки фасада, который у Чонгука едва остались силы удерживать, и потому он выбирает не испытывать свои шансы и тихой поступью укрывается среди елей.       Его омега надрывается в плаче с каждым шагом, уводящим их от Тэхёна. Внутренний волк скулит, молит вернуться обратно, не оставлять их альфу, но Чонгук не слушается, роняя слёзы на белоснежную подстилку подобно бутонам на снегу. Они распускаются вслед за шагами, которые вскоре перекроет метель, стирая последнее напоминание о лесном волке, который посмел посягнуть на сердце, никогда ему не предназначавшееся.       Его собственное истекает в груди, в которой совсем недавно теплилось счастье, а не горечь не желающих отступать слёз. Чонгук не оборачивается, ступая навстречу холоду, от которого тщетно пытался укрыться, и даже не замечает, как пересекает границу стаи, в которой впервые почувствовал себя как дома. По-настоящему дома, без сдавливавших обязательств рождения и принадлежности к стае, которую он не выбирал и не выбрал бы никогда.       Омега не замечает ничего поверх тихого хруста своих шагов и просачивающегося под шкуру мороза, к которому он никогда не был приспособлен. Каждый тревожащий звук и настороженность задавленных чувств его волка теряется в омуте испепеляющего опустошения, набатом крутящего в голове одни и те же слова.       И вот он снова здесь.       Снова — совсем один.       Надеяться на иной исход было напрасно.