бутоны на снегу

      Тэхён просыпается с шумным вдохом, не сразу приоткрывая тяжёлые ото сна веки и пробегаясь мутным взглядом по окутанной мраком спальне. Из-за зашторенных окон доносится шум разбушевавшейся под конец фестиваля метели, от которой горные волки поспешили укрыться по домам, подальше от пурги и клыков зимней ночи.       Томлёная словно на медленном огне тяга — первое, на что пробудившийся посреди ночи альфа обращает внимание, когда приподнимается с постели и потирает ладонями лицо. Лёгкое похмелье отступило ещё перед тем, как Тэхён провалился в сон, однако он не может стряхнуть странное чувство, всё пуще разгорающееся под рёбрами с каждым мгновением.       Прояснившийся взгляд цепляется за оставленную у комода рубашку, которую ему этим вечером вручил Чимин. Тэхён тогда потерялся, не зная, что и сказать от неожиданности, но пророненные со смущённой улыбкой слова рассеяли смятение, скрасившее заставшее врасплох подношение омеги. — Тэхён, ты возьмёшь меня в омеги?       Отказ стёр лучистую улыбку с губ Чимина, но тот быстро нашёлся и всё же попросил Тэхёна принять хотя бы его подарок. Омега столько времени и любви, пусть и безответной, вложил в каждый стежок, украсивший рубашку искусными узорами, что Тэхён не смог ему отказать.       Не после того, как отказался стать его парой.       Он дорожил Чимином, с которым рос бок о бок, находил удовольствие в их общении, но никогда он не смотрел на омегу так.       Рубашка светлым пятнышком выделяется в полумраке, потревоженном разве что пробирающейся сквозь стёкла полной луной. Тэхён бросает на неё последний взгляд и обегает им комнату, задерживаясь на прикроватном столике, прежде чем приподняться с кровати и нашарить сброшенную им перед сном одежду.       В доме подозрительно тихо, даже с завыванием метели за окном. Альфа не может сказать точно, что кажется столь неправильным в совсем недавно обрётших уют стенах, но стряхнуть это чувство не выходит.       Оно разгорается, воспламеняясь с новой силой, стоит взгляду Тэхёна упасть на нетронутый ужин, который он принёс для Чонгука. К тарелке так и не прикоснулись, даже палочки лежат на том же месте, где Тэхён их оставил, и горчащее беспокойство лишь продолжает затапливать его изнутри.       Альфа пробует сбросить сковавшую фаланги дрожь, когда стучится в закрытую дверь второй спальни. В ней Чонгук провёл первые свои недели в этом доме и в ней же заперся вчерашним вечером. Тэхён не знает, почему он раньше ушёл с фестиваля, о чём альфа узнал от своего не менее растерянного брата, но сейчас хочет проверить, что с лесным омегой всё по крайней мере в порядке.       Ответа не следует, как и в прошлую его попытку достучаться, и потому Тэхён делает глубокий вдох и на пробу крутит дверную ручку. Петли едва скрипят, напоминая, что пора бы их смазать, но мысль об этом вылетает из головы, когда альфа натыкается на заправленную постель, встретившую его пустотой. Кресло у окна также пустует, вынуждая сердце загнанно забиться где-то под гландами. Плохое предчувствие сковывает гортань, дробящим волнением отдаваясь во встревоженной внутренней сущности, что почувствовала неладное, стоило ему проснуться.       Подавляя нарочитую панику, Тэхён бегло осматривает весь дом в надежде застать омегу в ванной или же кладовой, но когда не находит его нигде, то решает наведаться к Юнги. Чонгук пару раз бывал у него в гостях, поэтому вполне мог заглянуть и этой ночью, даже если причину такому решению альфа и не может подобрать.       Предчувствие чего-то непременно плохого не оставляет его, когда он ступает на порог дома лекаря и его альфы и заглядывает в подсвеченное бодрствованием окно. — Тэхён?       Хосок выглядит сонным и сбитым с толку, когда вбирает странно напряжённого альфу взглядом из-за открытой им на припозднившийся стук двери. За его спиной маячит Юнги, свернувшийся у камина под шерстяным одеялом. Глаза лекаря загораются, когда он замечает взволнованно переминающегося на пороге их с Хосоком дома Тэхёна. — Разве ты не должен сейчас быть со своим омегой?       Тон Юнги сквозит лукавой лёгкостью, когда он приподнимается прямо вместе с пледом и подходит к альфам. Застеленным сонливостью взглядом лекарь пробует разглядеть украшение, которое должно было этим полнолунием обвить запястье Тэхёна, но дублёнка перекрывает ему обзор.       Что от омеги точно не укрывается, так это непонимание, затопившее и без того натянутого подобно струне Тэхёна. — С Чонгуком, — проясняюще тянет он и медлит ещё мгновение, обегая нахмуренного, совершенно сбитого с толку Тэхёна взглядом. Он и сам сглатывает, переглядываясь со своей парой. — Он должен был вручить тебе подарок сегодня, в качестве подношения. Я даже помог ему с изготовлением. — Я не...       Тэхён мечется взглядом между двумя близкими ему волками, что вслед за ним перенимают опасно сводящую под кожей тревогу. — Ты не принял его?       Хватает одного мгновения затаённой, пропитанной распаляющимся волнением тишины, чтобы Тэхён вспомнил, на что первым делом наткнулся его взгляд после пробуждения.       Плетёное украшение, напоминающее то, что окаймляло возведённый на подоконнике алтарь матери Чонгука, встречает альфу оставленным на тумбочке у постели. Он касается нитей дрожащими пальцами, вбирает их поражённо, чувствуя, как жуткое осознание перекрывает и без того сорванное в спешке дыхание.       Его нигде нет, леденящим вихрем кружит в голове. Тэхён едва ли слышит встревоженность скребущейся изнутри сущности, внутреннего альфы, чувствующего, знающего, что что-то очень не так. Это украшение должно было покоиться на его запястье, а не у постели, оставленное испарившимся в ночи омегой.       И заправленная кровать, и сложенные у кресла вещи, и нетронутый ужин складываются в единую картину, что тут же разбивается на тысячи осколков и полосует Тэхёна живьём.       Чонгук покинул его, оставив за собой лишь украшение, которым намеревался вверить альфе своё сердце.       Тэхён даже не успевает подумать о том, чтобы обратиться и сорваться в погоню, на поиски следов, которые могла замести разбушевавшаяся пурга, как из-за оставленной им распахнутой двери доносится крик. Кровь стынет в жилах от его оголённости, и альфа обращается в полушаге, наплевав на разошедшиеся на нём по швам вещи, и срывается навстречу полоснувшей слух тревоге, которую перенимает, стоит янтарным глазам наткнуться на отравленный алыми каплями снег.       Холодящий вой эхом разносится меж домов, вселяя ещё больший страх, но Тэхён срывается ему навстречу до того, как может проследить, куда простилается свежепролитая кровь.       Он чувствует просочившийся всюду ужас и железный оттенок атаки до того, как встречается взглядом с лесным волком, пробравшимся в их поселение под покровом праздничной ночи. Его глаза встречают исписанные яростью ледяные трёх чужаков, вспоровших шкуру горного волка, в котором Тэхён узнаёт время от времени патрулировавшего с ним бету.       Его клыки предупреждающе обнажаются вместе с глухим рычанием. Ведомый расшатанным внутренним альфой, он не думает о том, что не может противостоять трём взрослым волкам, посмевшим вторгнуться в их стаю в священное полнолуние. Зрачки затапливает алым, и Тэхён срывается с места навстречу скалящимся окровавленным мордам до того, как может уловить охвативший поселение плач.       Кажется, будто из-за спины доносится предостерегающий крик, но альфа не успевает обернуться на зов своего имени, когда чувствует захватившие его бок клыки. Гнусное вторжение отравляет яростью и страхом за соплеменников, близких и родных. За Чонгука, чья стая преступила их границы и проникла в не предвещавшие угрозы дома, посмев пролить невинную кровь под ликом полной луны.       Тэхён не чувствует боли, даже когда когти вспарывают его шкуру. Неподалёку раздаются звуки ожесточённой борьбы, и альфа улавливает запах Хёншика, прежде чем рывком сбросить с себя лесного волка и вцепиться в его мимолётно оголившееся горло. Горячая густая кровь брызжет в глаза и глотку, но Тэхён не отпускает, вгрызаясь сильней, когда слышит сдавленный хрип брыкающегося в его хватке альфы.       Вдвоём они расправляются с напавшими толпой на их соплеменника чужаками, отставляя в сторону любые разногласия, кажущиеся ничтожными перед лицом общей угрозы. Хёншик пробует уловить сердцебиение беты, пусть они оба видят, что грудь падшего горного волка уже замерла. Тэхён слизывает кровь с клыков и переступает через тело вражеского альфы, прослеживая многочисленные шаги, уходящие за поселение и скрывающиеся меж деревьев. Ярость и инстинктивное стремление отомстить и уберечь свою стаю плещется в заалевших глазах, которые Тэхён на мгновение устремляет в сторону леса. Будто в надежде увидеть пятнышко каштановой шерсти, ускользнувшей из-под его бока этой ночью.       Осознание вторжения накрыло всё поселение, и из-за спины раздаются обрывистые рыки, шум погрома и скулёж, подначенный испуганным плачем. Залитые кровью вражеских волков уши улавливают среди гула голос Хёншика, зовущего замершего со взглядом вглубь леса Тэхёна. С заминкой тот выкарабкивается из окутавшей внутреннюю сущность тяги сорваться ей навстречу.       За лесным волчонком, улизнувшим от альфы в его холодящие путы.       Слишком уж хорошо совпало нападение родной стаи омеги с его пропажей. Слишком легко взглянуть на это под другим углом.       Тэхёну достаточно вспомнить браслет и доверчивые большие глаза, боль в которых так мучительно долго сменялась нежностью, чтобы задавить это сомнение в зародыше. — Тэхён, мы должны идти!       Встревоженный голос Хёншика возвращает в реальность, что вытеснила искромётное счастье праздничной ночи вспоротой подлой атакой в тыл кровью. Альфа разрывается между желанием погнаться следом, в страхе и панике податься на поиски того, что позволил себе упустить, и долга прийти на помощь своей стае и дать отпор посмевшим напасть на неё врагам.       Последний взгляд Тэхён бросает в тянущую обвившими сердце оковами глубину леса, прежде чем срывается следом за подоспевшим на подмогу их стае соплеменником.

***

      Холод, леденящий, сводящий под рёбрами, — это всё, что может чувствовать лесной омега, очутившийся среди суровых белоснежных скал.       Ему не было так холодно уже давно. Почти что два месяца с тех пор, как он пересёк ту самую границу, которую переступает сейчас, сбегая до того, как его могут прогнать с глаз долой.       Чонгук ступает по заснеженному пологу, жмурясь от неумолимой метели, что веет прямо в лицо. Скалистый лес давит жутким зимним мраком, завыванием проносясь между деревьями, и он не знает, что лучше — знать, что кроме него здесь нет ни души, или надеяться, что за ним могут погнаться.       Поймать, вернуть обратно, отмести счёт дней, отведённых на восстановление, прежде чем выставить за порог, на котором омега успел пригреться.       Он запрещает себе оборачиваться в слепой надежде на то, что его правда спохватятся.       Охваченные морозной метелью мысли никак не могут отпустить то тепло, в которое тянется внутренняя сущность, подкошенная утратой, которой Чонгук подверг себя сам. Все те слова и заверения не привязываться и не забывать, что его времени в горной стае непременно придёт конец, не смогли заслонить исплакавшееся сердце, которого холодной зимней ночью в окружении праздничного гула и треска костра лишили последнего, что грело едва не увядшую от горя душу.       Последние её лепестки осыпаются и продавленным снегом остаются позади, пока Чонгук ступает навстречу неизвестности, не зная, куда держит путь. Родной дом он оставил две полные луны тому назад, а дом Тэхёна... Дом Тэхёна не был его никогда.       Каждый шаг даётся с трудом, но омега продолжает идти, потому что знает — назад пути нет. Даже если впереди его ждёт неизвестность и одиночество, попытка найти своё место в отвернувшемся прочь мире, который Чонгук может оставить от лютого мороза или же голода теперь, когда остался совсем один, под покровительством суровой стихии.       Влажные солёные дорожки окоченели на шерсти, пробираясь под тонкую, неприспособленную к холодам шкуру и болезненной дрожью сковывая лапы. Те утопают в снегу, который продолжает нагонять бушующая пурга, и будь Чонгук капельку внимательнее, поверх тяготящих мыслей уловил бы вой и агрессивную прыть.       Мимолётные минуты, что могли показаться долгими часами безвозвратно наведавшегося в его жизнь отягощения, и он чувствует клыки, впивающиеся в загривок.       Боль обжигает, затапливая тело и в задатке парализуя попытки вырваться из хватки, которая кажется до удушливого страха знакомой. Совсем рядом раздаётся предупреждающий рык, прорывающийся сквозь клокот метели и бешеный стук сердца, стоящий в ушах. Чонгук не может распознать ничего, кроме сдавливающих загривок челюстей — ещё немного, и ему прокусят шкуру.       Это слишком напоминает ночь, ставшую последней для омеги в родном поселении. Ту самую, когда его схватили и выпороли, едва не оставив без шанса на выживание, который Чонгук чудом урвал, только чтобы вновь оказаться в цепкой хватке своих соплеменников.       Знакомое и оттого ненавистное чувство, когда тебя вдавливают в землю, предупреждая о скорой расправе, парализует в окружении враждебных оскалов. — Что он здесь забыл? — Потом разберёмся. Тащи его к вожаку.       Чонгук пробует взбрыкнуться и сбросить с себя навалившийся вес волка, но тот лишь сильнее сдавливает челюсти и угрожающе рокочет, вырывая из горла сиплый болезненный скулёж. Лапы сами собой упираются в землю, сметая снег и когтями царапая талую лесную подстилку, но лесной альфа сильнее и крепче, и Чонгук бросает эти жалкие попытки, сдаваясь без боя.       В беспросветной пурге он и не заметил, как заплутал совсем близко к своей родной стае. Лесная полоса у самого подножья гор не принадлежала никому, и Чонгук раздумывал остаться там, если бы не холод и опасность наткнуться на бывших соплеменников. Ускользнуть от них и обойти лесную стаю было бы не так просто, но теперь у него не осталось и шанса.       Клыки, считанные месяцы назад вспоровшие его шкуру и оставившие за собой неисцелимые рубцы, вновь настигли омегу и тащат туда, откуда тот с таким трудом смог сбежать.       Что-то не так, беспокойной мыслью зарождается в сознании и разрастается с каждым шагом, что приближает омегу к окутанному беспокойным шумом поселению. Всё в нём знакомо до боли, словно ничего и не сменилось с тех пор, как Чонгук был здесь в последний раз. Только вот чувство чего-то очень и очень неправильного подавляет, заставляя загнанно колотящееся под рёбрами сердце сбивчиво сжаться.       Меж возвышающихся среди белёсых сугробов домов не видно ни души, словно все попрятались или провалились сквозь землю. Омега знает, куда его ведут, уже прежде представал там под приговором, но взгляда с окутанных терпким напряжением домов, среди которых он вырос, свести не может.       Пока его не швыряют на землю у ног вожака. — Кто это?       Грубый голос пробирает до костей, окоченевших в путах разбушевавшейся зимы. Чонгук пробует приподняться на подкашивающихся лапах и только сейчас чувствует жгучую агонию, что пробирает тело при попытке подняться на окровавленных от сопротивления ногах.       Взгляды буравят его шкуру, испачканную кровью и собранной из-под снега грязью. Омега задавливает охватившую дрожью боль, что расползается по телу от стёртых ссадин на лапах, и поднимает глаза на волков, которых прежде считал своей стаей.       Его они никогда не считали своим, и Чонгук видит это даже сейчас.       Потому что понимает, что они не узнают его. Не узнают перехваченного ими на пути к атаке омегу, чей запах лилий пробился сквозь аконит, которым он скрывал свою сущность всё то время, что провёл в тисках родной стаи. — Мы нашли его у границы, — отзывается на вопрос вожака волк, один из тех, что приволок Чонгука сюда. Домой, в сущий кошмар, от которого ему так и не удалось укрыться.       Главный альфа пробегается взглядом по сгорбленному телу незнакомого ему омеги с пестрой окраской. Каштановая шерсть совсем не походит на волков горной стаи, которую они намереваются вытеснить и присвоить себе их территорию, где с лёгкостью смогут укрыться от набегов людей.       После этого полнолуния лесные волки никогда больше не столкнутся с чахлой добычей и охотниками, которые не совались к скалам, возведённым не для людского пути. Им осталось лишь последовать кропотливо выстроенному годами плану и победить.       Возвышающаяся в небе полная луна, в свете которой горные волки растеряли свою сноровку, не оставляет вожаку никаких сомнений, что их план претворится в жизнь. — Это не горный волк, — пренебрежительно фыркает он. — Какое мне должно быть дело до этой бродяги?       Альфа, чьи клыки совсем недавно удерживали Чонгука в цепкой хватке, пробует подобрать слова, но вожак уже отворачивается от них к советникам. К этому времени их волки уже должны были захватить поселение и главное здание, подавляя слабый отпор, на который могли найтись силы у охмурённой фестивалем горной стаи. То, что их альфы пока не вернулись, зарождает в вожаке тревожное нетерпение.       Он только собирается отдать указ и отправить на бойню последние силы в виде попрятавшихся по домам немногочисленных омег, как его отвлекают вновь. На этот раз — голосом труса, который предпочёл шляться вдоль границы и отлавливать бродяг, а не послушать приказ своего главного альфы к атаке. — Он спустился со стороны гор.       Голоса советников обрываются вслед за дрогнувшим вниманием вожака, который обращает свой взгляд к перебившему его альфе. Тот заметно тушуется под желчью недовольства в кипящих нетерпеливой яростью глазах, но она переключаются на Чонгука до того, как главный альфа решает отчитать двух волков, подобравших петлявшего у их границ омегу.       Что-то в нём кажется неуловимо знакомым. Вожак поддаётся этой мысли и на мгновение отставляет слова советников о том, что им стоит немедленно наслать на горную стаю оставшиеся силы, чтобы завершить начатое раз и навсегда.       От этого волка также несёт запахом, который принёс не так давно пытавшийся пробраться в горное поселение альфа, вернувшийся с глубокими ранами. Это запах стаи, которой совсем не подходит окраска этого запуганного напряжённого омеги. — Обратись.       Рычание пробует зародиться в горле Чонгука, но всё, что у него выходит издать — это прерывистый скулёж. Омега хочет попятиться подальше от волков, которые обратили к нему своё внимание, поскольку он знает, что если послушается приказа, то пути назад уже не останется.       Они узнают его и закончат то, что не смогли сделать многочисленные раны, оставленные плетью в наказание за кражу, которую устои этой стаи вынудили Чонгука совершить.       Однако он окружён, и сбежать не выйдет, даже если бы не подкашивающая лапы усталость и ссадины, усеявшие надорванную шкуру. Чонгуку не остаётся ничего, кроме как зажмуриться и задержать дыхание, позволяя обращению пересчитать каждую мышцу в его теле.       Он чувствует перемену до того, как открывает глаза. Бледная кожа покрывается мурашками от мороза, которому тело не может воспротивиться без волчьей шкуры, и Чонгук моментально подгибает колени, стремясь закрыть себя от наполняющихся осознанием взглядов.       К тому моменту, когда он находит в себе смелость поднять глаза на остановившегося рядом вожака, осознание в них сменяется опаляющей ненавистью. — Ты не просто сбежал в чужую стаю, но и лёг под одного из них.       Крепкая хватка пальцев обжигает скальп, когда главный альфа вздёргивает его за волосы и вглядывается в лицо, которое надеялся никогда больше не увидеть. Когда ему доложили о пропаже дефектного волка, который являлся обузой для их стаи, вожак не подумал дважды о том, чтобы направиться на его поиски. Избавиться от него было лучше, чем тратить лишние силы и время, только чтобы расправиться с этим изгоем окончательно.       Это должна была сделать зима, навстречу которой опрометчиво улизнул оставивший за собой алый след своего наказания Чонгук.       Однако тот оказался жив. Предстал перед ними, подбитый, пойманный, но дышащий, и от него пасёт горным альфой, едва не перекрывая другой запах, который никто из них не улавливал прежде.       Цветочный, выдающий внутреннюю сущность волка, которой у того не должно было быть.       Ярость просачивается в загоревшиеся алым глаза, которые главный альфа прикрывает, выдыхая сквозь стиснутые зубы. Клыки опасно жгут дёсны, порываясь вслед за разгневанной сущностью, однако окликнувшие его волки, спустившиеся с гор, вырывают вожака из обращения.       Встревоженные голоса перебивают друг друга, пока приторный запах ран спутывается с неуверенностью в успехах атаки лесных волков. Они столкнулись с отдачей, которую не рассчитывали встретить в ночь фестиваля, обещавшего лишить горных волков бдительности их дозора. Пропитанные паникой слова едва ли можно разобрать, но понятно одно — всё идёт не так, как должно.       У них нет времени на то, чтобы воздать за предательство и обман, провёрнутый волком, так долго скрывавшим от них своего омегу.       Если бы не вторжение, которое планировалось месяцами, зародилось ещё годы тому назад из-за угрозы людей, от которых можно было бы укрыться в горах, вожак бы закончил то, что не смогли сделать три альфы, которым он поручил проучить грязного вора. Сейчас же он отбрасывает всхлипнувшего омегу от себя и поднимается на ноги, небрежно бросая поймавшим того волкам: — Разберитесь с ним.       Чонгук не успевает пошевельнуться, как его подхватывают вновь. Протянувшиеся вдоль ног ссадины вспышками агонии пробирают тело при малейшем движении, но подняться на ноги не выходит, даже когда некогда являвшийся его вожаком главный альфа и остальные лесные волки исчезают из замутнённого поля зрения.       Он слишком слаб, чтобы попытаться отбиться или разобраться в том, что происходит. Осмыслить, что его родная стая напала на ту, где он провёл последние месяцы, латая раны и собственной израненной шкурой испытывая заботу, поддержку и любовь, которых Чонгуку так долго не хватало.       Всё, за что омеге удаётся зацепиться — это ожоги нестерпимой боли, которая приходит, стоит двум альфам выпустить его из оставившей кровоподтёки хватки, пока обвинения в предательстве, обмане и продаже совести вражеской стае, в которую омега сбежал, оглушают гудящий слух.       Чонгук не отбивается, когда его тело запоздало фиксирует каждый удар, и не отзывается на попытки выпытать из него хоть что-то о горных волках, которых намеревалась выдворить его бывшая стая. Мысли цепляются за родной дом, который омега так и не смог увидеть хоть мельком после той ночи, что навсегда оставила его сиротой. С окрашенных алым губ не слетает крика, лишь задушенный всхлип при воспоминании о маме, с которой Чонгука так жестоко разлучили и теперь намереваются завершить начатое и с ним.       Единственное, что приносит успокоение, позволяя покинуть трещащую по швам оболочку, — это мысль о том, что они наконец смогут увидеться. Наверняка мама ждёт его, ждала всё это время, с трепетом предвкушая их встречу после той, что так неожиданно стала их последней в судную ночь беспощадной расправы.       Возможно, они встретятся и не там, по ту сторону, куда по её рассказам когда-то отправились папа Чонгука и его старший брат. Возможно, это будет уже в другой жизни, что предвещает омеге больше, чем он мог просить в жалкой этой.       Его мама всегда верила в перерождение. Возможно, в следующей жизни Чонгуку больше повезёт. Он наконец узнает, что такое счастье, и, может, встретит Тэхёна вновь. Может, в следующей жизни у них всё получится. Его тело не будет покрыто уродливыми шрамами, он не будет истощён и некрасив, не будет таким замкнутым, зашуганным и неловким, и, возможно, тогда Тэхён полюбит его в ответ. В этой же жизни Чонгук ему не больше, чем подобранный бездомный омега, которого Тэхён выходил из жалости и сочувствия.       В этой жизни у него не осталось ничего. Ни единой причины цепляться за обошедшуюся с ним так жестко судьбу. Он чувствует, как сдаётся, поддаваясь затаившейся на мимолётное мгновение жестокости, в которой прожил все свои годы.       Он больше не хочет страдать и потому поддаётся забирающейся в осколки его надломанной души темноте, что вытесняет окончательно разъевшую его изнутри агонию.       Чонгук встречает её с облегчением.       Больше никогда ему не будет больно.       Эта мысль последним всхлипом притихшего внутреннего омеги трогает его изведённую душу, прежде чем та обрывается в небытие.

***

      Треск свечи касается слуха и тревожит сознание, которое упустило нить, что цепляла к потерпевшему потрясение телу. То успело распрощаться со стремительно покидавшей его жизнью и смирилось с судьбой, отведённой неудачливому волчонку, который лишился всего и упустил тепло из жадно цеплявшихся за бремя существования пальцев.       Только сейчас это самое тело чувствует ускользнувшее было из-под окровавленных ладоней тепло и запах, что сковывает мурашками в окружении приглушённого веками света. До обрамлённых спутавшимися волосами скул нежно касаются, смахивая волосы из бледного лица. Ресницы трепещут поверх усеянной ссадинами кожи, изведённой впалыми линиями тревоги и приковавшей к постели усталости. Слишком знакомыми кажется её теплота и уют. Слишком ярко тревожит слух пробивающаяся сквозь болезненность собственного запаха рябина, которую омега и не надеялся учуять вновь.       Укрытые шерстяным покрывалом пальцы подрагивают, слабо цепляясь за одеяло в попытке обуздать те силы, что возвращаются в ослабшее тело с пробуждением. Размеренно вздымавшаяся во сне грудь впадает под свистом резкого вдоха, и брови сводятся к очерченной складкой переносице, когда Чонгук неосознанно зажмуривает дрожащие веки.       Он распахивает их, стоит голосу пробиться сквозь треск тлеющей подле него свечи. — Ну вот мы и снова здесь.       Улыбка на губах Тэхёна самую малость трогает его тёплые глаза, которые вбирают свернувшегося на его постели омегу. Он едва не лишился его, кажущегося сейчас таким маленьким, беззащитным и смятённым, и в янтарных радужках сквозит столь явным облегчением, что забившееся растерянно сердце пропускает удар.       Мягко прошёптанные слова возвращают в первую их встречу, которая кажется такой свежей. Будто совсем недавно лесной омега впервые очутился под этой крышей и забился в угол от испуга и непонимания, что за незнакомый альфа предстал перед ним в мгновение всполошившегося пробуждения.       Момент, когда их взгляды впервые пересеклись, перекликается сейчас в больших бегающих глазах, полных неверия.       Омега пробует приподняться на постели, но вместе с пробуждением приходит и боль, переливающаяся в каждом уголке его укутанного в одеяла тела. Тэхён не позволяет ему сделать этого, тут же останавливая порыв подняться, и касание ладони до плеча омеги остужает всколыхнувшееся под запуганным сердцем непонимание. — Что?..       Чонгук не успевает вымолвить и слова, что растерянным хороводом кружат на бледных губах. Замутнённое слабостью зрение, должно быть, подводит его. Расписывает перед глазами омеги мираж, насмехаясь над тем, до чего тот так рьяно тянулся, только чтобы его хлипкие мечты оборвались в беспросветную пропасть.       Он не может быть здесь, подле Тэхёна сейчас.       Он должен был умереть от рук своей родной стаи, которая следом расправилась бы и с горными волками, чью территорию хотела присвоить себе.       Осознание того, что произошло совсем не то, с чем Чонгук смирился, всхлипом подбирается к горлу, стоит стремительно наполняющимся слезами глазам омеги упасть на протянутую ему ладонь. В ней Тэхён держит браслет, который омега сплёл для него и который оставил у его постели, прежде чем уйти в беспроглядную ночь на растерзание судьбы.       Этого не может быть, проносится в всклокоченным плачем сознании. Неверие, что всё это взаправду и что альфа поистине протягивает ему украшение, которое обнаружил, прежде чем могло стать слишком поздно, терзает забившееся быстрее сердце своим отступлением. — Если ты всё ещё хочешь... — в теплоту взгляда альфы просачивается неуверенность, которая терзала Тэхёна вплоть до пробуждения лесного омеги, проспавшего в его постели последние дни. Она не отпускала, перекрывая гортань боязнью того, что ждёт их при встрече, но та стоила им слишком многого, чтобы отступить сейчас.       Альфа знает, для чего Чонгук сплёл это украшение. Почему оставил браслет у него, прежде чем скрыться, так и не выслушав рвавшееся в его исполосованные ладони сердце.       Тэхён знает, кому оно предназначается и что несёт в завораживающем переплетении нитей, и потому передаёт украшение Чонгуку в поддетую им ладонь. — Надень его на меня.       Влажно сверкающие глаза неверяще мечутся между янтарными, неизменно устремлёнными на него. Растерянный Чонгук гулко сглатывает, не позволяя себе коснуться сделанного им же украшения, которое протягивает ему Тэхён, и опустошённо моргает. — Но твой омега?.. — Самый прекрасный на свете, — перекрывает его неуверенно дрожащий голос альфа, когда вкладывает браслет Чонгуку в ладонь и слегка качает головой. — Капельку дурной, потому что решил сбежать от меня, подумав, что я принял другого, а не влюблён в него всей душой, но это поправимо.       Улыбка Тэхёна сквозит мягкостью, когда он сгибает подрагивающие пальцы омеги в кулак и вынуждает взять украшение. Больше всего на свете альфа хочет увидеть этот браслет, важный для его сущности и самого Чонгука, завязанным у себя на запястье.       Омега продолжает смотреть на него, словно боится упустить и слово с улыбающихся ему губ. Отчаянный взгляд мечется по лишённому сомнения лицу, которое Чонгук и не смел надеяться увидеть снова. Тэхён же подносит вцепившуюся в браслет руку к своим губам и оставляет на исполосованных пальцах поцелуй, пряча в них свой сквозящий надеждой голос. — Мне просто нужно показать ему, что мне не нужен никто другой.       Слёзы обжигают кожу там, где ссадины рассекли лицо и шею, но даже сквозь их мутную пелену омега видит лучистость улыбки, которую дарит ему Тэхён. Тихий всхлип застревает в горле, мешая вдохнуть. Всё, что он может — это подцепить завязки украшения и обвить их вокруг протянутой навстречу руки альфы, который позволяет ему дрожащими пальцами завязать браслет на своём запястье.       На смену рассекающим скулы солёным дорожкам приходят поцелуи, которыми обхвативший его лицо ладонями Тэхён осыпает щёки, лоб и зажмуренные веки омеги. Губами он ловит горькие слёзы и прячет в волосах ласковые слова, так долго и совершенно напрасно покоившиеся в его сердце. — Моё счастье, моя радость, — нежным шёпотом ласкает слух, и Чонгука прорывает ещё сильней. Он плачет навзрыд, цепляясь за альфу как за якорь, тычется к нему слепым волчонком и ловит нежные, любящие губы солёными своими, всхлипывая в поцелуй. — Я так сильно тебя люблю, Гук-и. Никогда больше тебя не упущу. Твоё место здесь, со мной.       Каждое слово истерикой окутывает внутреннюю сущность, подкошенную таким приливом облегчения, что у Чонгука уходит немало времени на то, чтобы успокоиться. Его пальцы цепляются за украшение, обвившее запястье Тэхёна, который согласился принять его несмотря ни на что. Несмотря на разлуку, которая могла обратиться для них вечной, и недосказанность, обернувшуюся в столько потерянной крови, истерзанной надежды и слёз.       Альфа позволяет дрожащим рукам обвить свою шею и забирается к Чонгуку под одеяло, осторожно притягивая к себе подрагивающее в утихающих всхлипах тело. Ему самому малейшее движение причиняет дискомфорт, стреляя в бок, где затягивается оставленная во время схватки рана, но это ничто по сравнению с увечьями, с которыми Тэхён застал омегу в родном поселении, стоило его стае отбросить лесных волков обратно к их границам.       Поверх нежного шёпота, поцелуев и бережной ласки, на которую альфа не скупится теперь, когда едва её не лишился, затопленное вновь наполнившими его дом лилиями сердце убаюкивает лишь одно.       Тэхён успел найти омегу до того, как эти увечья могли забрать у него его счастье.       Об этом, кажется, думает и сам Чонгук, когда чуть отстраняется из объятий и вбирает рассёкшую скулу альфы ссадину. — Тэ, что... — он сглатывает и болезненно морщится, но встревоженного взгляда с Тэхёна не сводит, касаясь подушечками пальцев до уже начавшей затягиваться кожи. — Что произошло той ночью?       Находя накрывшую его скулу руку, альфа переплетает их пальцы и качает головой. — Потом.       В словах Тэхёна несмотря на их мягкость сквозит завершённостью. Когда тревога и осознание того, что всё это осталось позади, отступят и потеряются среди необратимой вспять близости, он обязательно расскажет Чонгуку, чем закончилась та ночь. Какие потери понесла их стая, столкнувшаяся со вторжением в самое бесчестное время — в священное полнолуние. Как оглушительно были разгромлены лесные волки, потеряв всё из-за своей алчности и желчи, желав выгнать горную стаю из их домов.       Сколько крови было пролито в ту ночь, прежде чем вожак вражеской стаи и его приверженные пали, и как возглавивший ответную атаку Намджун занял место главного альфы, пока лесные волки, сдавшиеся в сражении, которое затеяли их главари, не изберут своего вожака сами.       Тэхён обязательно расскажет своему омеге обо всём этом, но сейчас он выбирает прижать к себе любимое тело, смакуя родной запах лилий и вес окаймляющего его запястье браслета. — Как только ты придёшь в порядок, мы обвенчаемся, хорошо? — мягкость слов теряется в коже Чонгука, к которой альфа прижимается губами, прежде чем отстраниться и встретить влажно сверкающие глаза, в которых он давно потонул без шанса на спасение. — Ты только восстанавливайся.       Чонгук прижимается ближе, утыкаясь покрасневшим от слёз носом в пахнущую дорогой его сердцу рябиной шею и рьяно кивая. Отступившая истерика першением оседает в изведённом всхлипами горле, и омега прокашливается, льнёт в обвившие его объятия и наконец выпускает то, что вложил в каждое переплетение нитей своего подарка. — Я люблю тебя.       Прошёптанные сокровенно слова самым сладким мёдом перекрывают тревоги, что слишком долго терзали обременённое сердце, которое наконец обрело своё место.

***

      Каждый раз Чонгук переступает этот порог с замиранием сердца, будь то покинуть стены, ставшие его крепостью, или вернуться в его убаюкивающее спокойствие после затянувшегося дня.       В этот же раз через порог его переносит его альфа, с которым они обвенчались минувшим вечером под светом полной луны.       Данная им клятва покоится на истёртых листах, что омега исписал перед церемонией, к которой готовился долгие недели. Ему хотелось дождаться следующего полнолуния, чтобы налитая жизнью луна благословила их с Тэхёном и наконец лицезрела в своём свечении его счастье, а не рассекающие впалые скулы слёзы.       Альфа и не подумал возразить и привлёк робко попросившего отложить их венчание до следующей полной луны Чонгука к своей груди, спрятав поцелуй в его виске. Сейчас эти самые губы так же нежно касаются лица, покоящегося на груди Тэхёна, прежде чем он опускает омегу на постель, не сдерживая рвущегося из очарованной груди шёпота. — Какой же ты прекрасный.       Неспешные поцелуи осыпают румяные скулы, теплясь на коже иступляющими вспышками любви, которая и не думает иссякать. Она распускается лишь ярче, когда альфа ближе прижимает льнущего навстречу Чонгука, поддевая под поясницей и неспешно избавляя от белого одеяния, что укрывает переливающуюся в свете пробивающейся сквозь занавески луны кожу.       Каждый шрам уже излюблен альфой, каждую рану на теле Чонгука он поклялся излечить, перекрыв следы тянувшейся долгие годы боли любовью и нежностью. От взгляда на бледные рубцы притупленная злость всё ещё охватывает сердце, но омега подаётся ему на встречу и впускает пальцы в тёмные локоны, подставляясь под поцелуи и забирая ярость вопиющей несправедливости из подчинённой ему души.       Трепещущий рой мурашек окутывает тело, млеющее под обегающими его касаниями. Недели, отведённые горной стае на восстановление, пролетели слишком мимолётно, чтобы так просто осознать, что вот-вот их сущности сплетутся друг с другом. Однако Чонгуку больше не нужно строить воздушные замки. Его альфа уже рядом, касается так бережно, обводя ладонями изгиб талии и бёдер, которые раскрывает под себя неторопливыми поцелуями. Их сладость не оставляет ни капли сомнений в своей предначертанности.       Всё встаёт на свои места, вплоть до их дыхания, — одного на двоих, — когда Тэхён оказывается внутри в один слитный толчок, собирая сладостный стон с любимых губ.       Обвивший плечи альфы Чонгук разнеженно всхлипывает и разрывает поцелуй, сильнее впиваясь под лоснящимися лопатками Тэхёна, когда тот задаёт плавный ритм. Очарованные тёмные глаза обегают изогнувшееся на простынях тело, пока омега сам подаётся навстречу Тэхёну. В погоне за удовольствием он притирается ближе к поддевшим поясницу ладоням и отдаётся единственному, кому без остатка может доверить всего себя.       Одурманенный запахом Чонгука и теснотой принимающего его тела альфа смакует малейшее изменение на очерченном удовольствием лице. Каждым трепетным касанием и скольжением губ он выражает то, что бурлит прямо под рёбрами, грозясь перелиться через край. Тэхён усыпает поцелуями шею и плечи омеги, подминая под себя тающее в тесных объятиях тело, и Чонгук порывается отвернуться, не выдерживая страсти в жадно вбирающих его глазах.       Заполняя отчаянно подающуюся ему навстречу тесноту, Тэхён вовлекает омегу в поцелуй, не позволяет укрыться и подхватывает под бёдра, с раскатистым рыком насаживая на себя. Сладко всхлипнувший Чонгук льнёт ближе, млеет в умелых руках и теряется в глубоких толчках и поцелуях, что жаром распускаются внизу живота и стекают по раскрытым бёдрам.       С его губ срывается тягучий стон, когда омега впускает пальцы в волосы Тэхёна, наслаждаясь каждым его касанием. Тот не может насмотреться на него, пытаясь осознать и проваливаясь в своём стремлении, что всё это — его. Его прекрасный омега, поддающийся сейчас сильным рукам и теряющий себя в точных томных толчках.       В инстинктивном порыве оказаться ещё ближе Чонгук находит руку альфы и переплетает их пальцы, встречая янтарные глаза. Поцелуи терзают подставляющиеся под ласку румяные скулы, и Чонгук задыхается, растекаясь в руках альфы оттого, с какой трепетной любовью и желанием тот вбирает его, оглаживая обвившие его талию бёдра, усеянные бусинами мурашек.       Ему так жарко, и каждый его вдох наполнен терпким запахом Тэхёна и их обоюдной страстью, не позволяя вырваться из пелены желания. Каждый толчок искрами скапливается под кожей там, где с жадностью сплетаются их тела, и Чонгук чувствует, как жжёт в уголках устремлённых на Тэхёна глаз. Подаваясь навстречу накрывшей его скулу ладони, он не сдерживается и прячет на запястье поцелуй, прямо под браслетом, который альфа не снимает даже во сне.       Вскоре это станет вторым значимым отражением его омеги на Тэхёне. Сразу после метки, от одной мысли о которой Чонгука сковывает отчаянная нужда.       Зарываясь в смоляные локоны, он откидывает голову и обнажает перед альфой шею, пылающую огнём там, где касаются его кожи разгорячённые губы. Прикрытые в наслаждении ресницы дрожат, и омега зажмуривается, крепче цепляясь за плечи Тэхёна. Всё его тело берёт сладкая дрожь, когда альфа скребёт клыками вдоль запаховой железы, пьянеет от сладостных лилий, пленивших его сердце ещё в первую их встречу.       Они были суждены друг другу, в этом больше не осталось сомнений. То, как идеально сплетаются их тела, когда Тэхён впивается в просяще обнажённую шею и оставляет на ней свою метку, вместе с бурным оргазмом затапливает по их переплетённые поверх простыни пальцы.       Чонгук упускает нить, связывавшую его с реальностью. Близость альфы окутывает, переполняя чувством связи с волком Тэхёна, что растекается от метки вплоть до заполнившего его тепла, удерживаемого узлом. С утробным рокотом альфа вылизывает оставленную им метку, не выпуская разомлевшую пару из своих рук. Всё тело Чонгука кажется набитым пухом, и он не чувствует ничего, кроме сводящей кончики пальцев дрожи оргазма, тягучего словно мёд. С головой омега теряет себя в Тэхёне, чувствуя себя таким удовлетворённым и счастливым, когда альфа наконец отрывается от его шеи и опускается на постель, утягивая Чонгука к своему уязвимому горлу для завершения связки.       Клыки вспарывают сквозящую рябиной кожу, прежде чем омега пробегается языком по метке и зарывается в шею Тэхёна. Ему так тепло несмотря на бушующий за окном мороз, и Чонгук лишь ближе жмётся к жару своего альфы, понимая, что ни за что больше не сможет покинуть его объятия.       Внутренний омега удовлетворённо урчит, сворачиваясь под сердцем и передавая себя в руки улёгшегося рядом Тэхёна. Это чувство ни с чем несравнимого счастья, сквозь все невзгоды, пробивает последнюю преграду в груди Чонгука и выпускает шёпот согревшегося рядом с альфой сердца из её тисков. — Спасибо, — тревожит уютное молчание мягкий голос, пока омега выводит одному ему известные узоры на груди Тэхёна. Тот мычит, едва хмурясь, и нежным касанием до лица устроившейся под его боком пары побуждает продолжить: — За то, что полюбил меня... Я не думал, что кто-то может быть на это способен.       Тэхён долгое время молчит, не откликаясь на прошёптанные в его кожу слова. Они оба наблюдают за рукой омеги на его груди, пока он не накрывает её, переплетая их пальцы и поднося кисть к губам, чтобы оставить на ней поцелуй. — Ты дал моей жизни смысл, Чонгук. Благодарить тебя должен я, — шепчет альфа, обхватывая ладонью его лицо и поглаживая румяную скулу, не оставляя во встретивших его глазах сомнений. — Любовь к тебе — это лучшее, что со мной случалось.       Такое тёплое и родное, чувство принадлежности оседает в сердце, чарующим вихрем захлёстывая по кончики их переплетённых пальцев. Чонгук не сдерживает улыбки, целуя там, где бьётся принадлежащее ему сердце. Альфа мимолётно отзывается на его ласку, подминая пару под себя и осыпая бесчисленными смазанными поцелуями, последним из которых ловит звонкий смех с его губ.       Застеленный нежностью взгляд вбирает опустившего подбородок ему на грудь Тэхёна, пока омега оглаживает его скулы и зачёсывает с лица волосы, любовно касаясь тёмных прядей, завивающихся у висков. В груди щемит от переизбытка чувств, которые вызывает в нём этот альфа, но они не отягощают, совсем нет.       Скорее, нежными бутонами пробиваются сквозь оттаявший после затянувшейся зимы снег и распускаются в свечении обращённой к нему улыбки.       Чонгук не знает, сможет ли когда-нибудь привыкнуть к нежности в устремлённых на него янтарных глазах, но одно он знает точно.       У них с Тэхёном впереди вся жизнь, чтобы узнать.