Фланкер

Тип аромата: шипровый, пряный

Начальная нота: шиповник, можжевельник, чёрный перец, дым

Нота сердца: амбра, гиацинт, мирра

Конечная нота: кедр, ваниль, мята

- Барахло, - Бен отбросил керамический блоттер ромбовидной формы и не стал скрывать презрение. Окинув взглядом горку с различными безделушками, повторил. - Ба-ра-х-ло. Мы парфюмерный дом с двухсотлетней историей или турецкий рынок? Кажется, что-то подобное я видел именно там. - Мужчина взял за тонкую ниточку нечто, похожее на браслет, и поболтал ним перед своими глазами. Золотистая пчелка на резинке выглядела одиноко. - Pardon, нет, ошибся. Там качество было лучше. Putain.   - Бенуа, прекрати, - Лея поморщилась. Он тут же бросил на нее тяжелый взгляд, потому что н-е-н-а-в-и-д-е-л своё детское прозвище до содрогания. - Это приятные мелочи.  - Это ебанный стыд или наша попытка сэкономить там, где нельзя, - Бен никогда не стеснялся в выражениях, чем вызывал у всех родственников и, по совместительству, руководителей важных отделов их семейной компании тяжелые вздохи. Это лишь сильнее злило. Они вели себя так, будто не ругались матом. - Минуточку.    На секунду мужчина наклонился к своему портфелю и достал оттуда горсть наклеек, металлических украшений на ёлку и парочку магнитиков. Высыпал их на стол и хмыкнул.  - Вот это - семьдесят процентов наполнения прошлогоднего адвент-календаря от Шанель. Может, я, конечно, ошибаюсь, не уверен, что все наклейки достал, но все же. Помните эту историю? Шикарная коробка стоимостью в девятьсот баксов и разгром от всех блогеров, даже тех, кто получил сие дерьмо бесплатно. То был их первый адвент. А в этом году мы хотим свой первый и не должны так же облажаться. Потому… - Бен ещё раз посмотрел на аккуратно расставленные баночки, блоттеры, куски мыла, свечи и разнообразную бижутерию низкого качества. Что-то прикинув, отделил большую часть и одним бескомпромиссным движением скинул со стола, оставив лишь пару стеклянных миниатюрок. - мы поступим следующим образом. Наполним сорок процентов календаря нашими повседневными ароматами, десять - уходовой косметикой, двадцать - свечами. Еще десять… хм, что ж, я не против мыла, оно классное. И…двадцать процентов - эксклюзивные ароматы, те самые, которые мы продаем только в своем бутике на Елисейских Полях.  - Это слишком дорого. - Наша репутация стоит дороже. К тому же, мы тяжелый люкс, разве нет? - Он бескомпромиссно покачал головой, не позволяя Люку вмешаться. - Пусть календарь стоит тысячу долларов, но если мы в это ввязались, то наполнение должно быть таким, чтобы после первой блогерской распаковки наш сайт лег от количества желающих оформить предзаказ, а очередь стояла, как в МакДо. Длинная и жаждущая урвать кусочек. Вот это будет круто,а не… браслетик.   - Красивый браслетик.  - Что ж ты, моя дражайшая Асока, носишь тогда на руке антикварные украшения моей бабушки, а не это? - Усмехнулся Бен, изучая новую жену своего дедушки, которая годилась и ему в подружки, если бы, конечно, он спятил и у него бы встало на такую суку. Молодая женщина, всегда выглядевшая так, будто только вышла из салона, бросила на него холодный взгляд. Их неприязнь была взаимной. - Или все девушки мира, которым не повезло окрутить миллионера, не достойны носить ничего красивого? Пусть надевают дерьмо, раз не научились раздвигать ноги так же удачно?  - Жаль, что не все научились закрывать рот, mon cher.  - Пожалуйста. Избавь меня от своего французского, он ужасен. - Бен откинулся в кресле и демонстративно поморщился. Больше Асоки ему не нравились только клише в виде “mon cher” и круассанов, которыми приезжие американские шлюхи пытались выдать себя за коренных парижанок. - Неужели вы не понимаете? Они купят эти адвенты, наши клиентки, и будут носить эти резинки на руках. Реклама пойдет в массы и вот оно, реальное лицо дома Скайуокер. Дешевая ниточка и позолоченная пчелка. Так мы хотим, чтобы нас представляли? Тогда давайте отменим брони витрин в Лафайет и заключим сделку с Ашан. Нормально будет. Скидка недели - адвент от Скайуокеров. Будет главной новостью из декабрьского каталога.     Бен посмотрел на святую троицу, сидящую с другой стороны стола. Люк. Лея. Асока, занявшая место деда. И он. Три и соло. Не квартет. У них были слишком разные взгляды на все, и мужчина знал - его мнение не услышат. Скупой Люк не разрешит потратить столько денег, но хитрый Бен на это не особо рассчитывал. Своей речью он вынудит их отказаться просто от такого огромного количества барахла и в адвент ляжет всего два блоттера вместо пяти, например. То есть, по факту, календарь вместо семидесяти процентов мусора оставит в себе лишь тридцать, а значит он не порежет себе вены со стыда, придумывая рекламную компанию и то, как подобное продать, а потом не будет на праздники мечтать стать призраком, когда на ютуб-каналах блоггеры будут с ужасом делать распаковки, соревнуясь в остроумии. Два блоттера им простят. Если на них выбить их фирменную осу и хоть как-то привязать к дому. Если добавить ленточку, даже сойдет за новогоднее украшение. А уж если Люк позволит ему разориться на то, чтобы в керамику вмешали немного глиттера - и вовсе будет почти хорошо.    Решив первый пробный бой оставить за собой, Бен полюбопытствовал, что они будут делать с дорогими, во всех смыслах, клиентами.  - Мы же, в самом деле, не будем дарить им эти календари, даже если сделаем их в виде улья? Бросьте, мы все знаем, что как это ни назови, они - масс-маркет. Нам нужно что-то традиционное и нет, мама, я говорю не об очередной партии шампанского с нашей этикеткой. Давайте вернемся к тому, что Шанель же и проебали. - Он мечтательно улыбнулся. На секунду черты его сурового, замкнутого лица разгладились, обнажая того мечтателя, которым Бена не хотели видеть. - Легендарные номер Пять она рассылала как подарки своим клиентам. Это лучшая из всех традиций. Парфюмерный дом должен дарить духи. В таком эксклюзивно малом количестве…  - Притормози, мсье Шанель, ты что, правда, думаешь, что гениален, как Эрнест Бо? Ты не сможешь создать нечто такое же…  - Асока, почему ты влазишь, когда взрослые разговаривают? - Он вскинул бровь, будто удивленный тем, что она все еще здесь. - Послушай, если ты однажды удачно обрызгалась Chant d’aromes*, которые мой прадед создал, когда влюбился в свою будущую жену, а мой дедушка запал на тебя из-за ностальгии, это не значит, что ты хоть что-то понимаешь в парфюмерии, правда. Потому, будь умницей, сделай то, что у тебя лучше всего получается. Хотя нет, еще начнешь раздеваться. Просто помолчи, ладно? Спасибо.   - Бенуа, ты не будешь создавать духи, это пройденный этап. - Лея была непреклонна. - Ты - великолепный маркетолог…  - И никчемный парфюмер, годный лишь для того, чтобы создавать фланкеры на легендарные ароматы, да. В курсе. Спасибо, что напомнила. Без проблем, выберем что-то из нашей классики, закажем новые флаконы, и я в очередной раз слегка изменю аромат, чтобы соответствовал духу времени. - Он уже научился принимать удар. Так хорошо, что никто не видел, как болело. Мужчина, держащий руки под столом, потер большим пальцем запястье левой руки, на котором была завязана шелковая твилли. Он бережно хранил свои тайны под маковым полем Моне. При этом умудряясь выглядеть элегантным. - Знаете, мы сделали слишком много ошибок за свою историю. У нас был шанс стать великими, как Шанель Номер Пять. Дело ведь не только в аромате. Пока Коко распорядилась бесплатно раздавать свои духи американским солдатам, мы задрали нос и стоили слишком дорого. Потому Штаты пахли в сороковые Номером Пять, а не Shalimar. Мы не взяли работать парфюмером Патрисию де Николай**, хоть она - часть семьи, ведь дедушка считал, что на наш бренд работают лишь мужчины, и кто выиграл? Её нишу обожают, а мы те, от кого не ждут ничего нового. И… что ж, вы не даете творить мне. Какой мы семейный дом, если парфюмеры у нас чужие?     Он покачал головой и до конца встречи не произнес больше ни слова. Вышел из зала вместе с Асокой, которая спросила, будет ли он сегодня на презентации капсульной коллекции Сен-Лорана.   - Хочешь пойти со мной? - Удивился Бен. Асока закатила идеально подкрашенные глаза, поправляя свою винтажную брошь-пчелу от Гуччи, которой, однако, демонстрировала свою принадлежность к дому Скайуокеров. Эта ушлая девица точно знала, как убедить Энакина в преданности семейному бренду. И как оттолкнуть Бена подальше, ведь его передергивало от такого “родства”.   - Просто пытаюсь быть вежливой. Семье было бы полезно появиться вместе, а никто более не пойдет, мы оба это знаем.   - Согласен. А ты тут при чем? Или мне звать тебя бабулей? Так им вроде по вечерам положено вязать носки внукам. У меня сорок первый размер. Любимый цвет - зеленый. Буду ждать к Рождеству, спасибо.   - А, прости, забыла, что ты везде появляешься только с Кардо. Наверное, поэтому ты не смотришь никогда ниже моего подбородка. - Рассмеялась Асока, которая раздражала его слишком тяжелым ароматом Самсары. Пудровость всегда тяжело давалась Бену, забивая его пространство. Еще одна из причин держать дистанцию с женой Энакина. Она не умела выбирать себе духи. Просто брала все, что они выпускали и не ебала её сезонность.     У девушки, тем временем, зазвонил телефон, и она улыбнулась, увидев номер.    - О, в Париж прилетела моя подруга Рей. Вот с ней и пойду. Она очень удачно развелась, есть что отпраздновать. Луи Родерер за её счет. Как думаешь, что ей подарить?    Бен неожиданно придержал Асоку, уже почти вышедшую из лифта, за локоток и притянул к себе.  - Завидуешь, да? Она ведь в отличие от тебя свободна. Только ты понимаешь, что при разводе ничего не получишь, потому, небось, ждешь, когда дедушка умрет. Как ждала смерти Падме, выжидая, как запустить свои когти в нашу семью.   - Не более, чем ты, ведь наследство даст тебе шанс основать свой дом, который ты благополучно профукаешь, ведь слишком импульсивен. Кажется, это печально для тебя заканчивалось уже, правда? Ммм, какая жалость, - и, выдернувшись, она отправилась к выходу, а Бен - в свой кабинет. Проходя по опенспейсу, где сидели его маркетологи, он был погружен в свои мысли, а потом неожиданно остановился.     Табак. Красное, терпкое яблоко. Шафран. Бергамот. Уд. Ладанный запах ударил по мыслям так, что у него перед глазами на секунду все померкло.  Подозрительно принюхавшись, ища источник этой ароматной дубинки, бьющей по мозгам, развернулся к рыжеволосой девушке, которая работала здесь всего без году неделя и испуганно уставилась на своего начальника, перестав печатать.  - Уволена, - бросил он и не говоря более ни слова, вошел в свой кабинет, взглядом указав ассистентке следовать за ним. - Манон, я сколько раз говорил, чтобы ты предупреждала новеньких не пользоваться никакими духами на работе? Я сто раз говорил, мне плевать, как они одеты, лишь бы не обливались духами. Ни дешевыми, ни нишевыми, никакими! Одно. Единственное. Требование. Parbleu!***  Неужели сложно запомнить! Теперь нужно искать новую…кем она там была. У тебя неделя. Иначе и тебя уволю. Я не шучу.  Свободна. И окна открой. Везде.    Отпустив Манон, он налил себе воды из стеклянного графина и закрыл глаза. Голова невозможно болела. Бен попробовал сосредоточиться, подтянул ноутбук и через секунду с рыком захлопнул крышку и опустил на него голову, тяжелую от проклятого ладана, коим ему по ней зарядили. Делая глубокие вдохи, он со стоном выпрямился и вытащил из внутреннего кармана пиджака камертон. Легонько ударил тем по столу, заполняя пространство вокруг длинной нотой ля, от которой все слегка загудело в руках.     Идеально. Это звучало идеально. 440 Герц идеальности.     Он ударил ещё раз, в этот раз по чашке, в этот раз поднося камертон к уху. Глухой звук стал хрустальнее. Бен сосредотачивался лишь на ля, а не на боли в голове. Не мог понять, почему многие не понимали, что насыщенный аромат - это такое же насилие, как удар, например. Для людей с развитой ольфактивной памятью слишком агрессивный аромат был подобен, к примеру, чересчур громкому звуку, раздирающему барабанные перепонки. К тому же, всегда пребывающий на грани между спокойствием и творчеством, Бен ненавидел когда в его мысленные ароматы вплетали чужие творения. Агрессивные. Тяжелые. Чужие.     Затем ударил еще. Ещё. Ещё. Камертон гудел под пальцами, а он ощущал вокруг фантомный аромат полыни. Бен не верил в Бога, но, как и его предок Эме, поклонялся Септимусу Пьесу и его “Исскуству Парфюмерии”, в котором английский химик разработал концепцию парфюмерных нот. Он ранжировал запахи, соотнося их с музыкальными нотами. Так верхнее “фа” звенело цибетином, а “до” второй октавы пахло миндалем.     Самая чистая нота, “ля”, от которой все музыканты настраивали инструменты, с которой все начиналось, горчила полынью и Бен выбрал её, как сердце своих историй. Потому сейчас, когда камертон низко пел протяжное “ля”, он слышал не столько звук, сколько запах. Проворачивал удивительную штуку с собой, меняя слух и обоняние местами, ведь приучил воспринимать даже музыку на запах. Использовать камертон вместо нюхательной соли было странно, но его вполне устраивало.    - Все. День насмарку, - головная боль провоцировала в нем первобытную злость, и никакой камертон не мог заставить его закупорить джина в бутылке. Все было наперекосяк. Встреча, адвент-календарь, сука Асока и ладан в носу, застрявший как насморк. Но он был человеком, отвечающим за маркетинг в семейном бизнесе, потому никак не мог позволить себе резко сорваться, потому все же закончил письма. Обсудил с дизайнерами адвент-улей. Провел совещание по вторичному наполнению - в этот раз из кабинета, чтобы не напороться на невыветрившийся ладан. Созвонился с их фабрикой, чтобы обсудить заказ на миниатюрки их эксклюзивных ароматов и просчитать стоимость. Подписал парочку счетов. Завернул идеи по осенней рекламе обновленной им же La Petite Robe Noir и равнодушно просмотрел финальные монтажи ролика с Анджелиной Джоли, которая и бренд их поддерживала, и за пчел боролась.     А злость копилась в нем. Нарастала. Разрушала. Он ненавидел те духи, дурацкое маленькое, черное платье, которое мог создать куда лучше, чем Тьерри Вассер, смешавший миндаль, вишню и немного розы. Аромат был примитивней некуда, даже оттенки лакрицы не спасали. Бен был уверен, что “второе дыхание” их Дома случилось не из-за аромата, а лишь из-за красивой рекламы, которую вот он рисовал своими руками бессонными ночам,и флакона, который… да, флакон он тоже придумал. Нашел в архивах старые хрустальные флаконы от Baccarat, придуманные Жоржем Шевалье, да создал бутылочку с крышкой в виде сердца****.  И название, да. Такое звонкое для ушей парижанок всех времен. И только духи не позволили создать. Форму, рекламу, идею ему разрешали делать, но для ароматов у них был Тьерри, их внутренний парфюмер. Это так бесило. Бесило создавать фланкеры на нечто базовое и то, половину его идей просто отбрасывали. Когда он добавил к La Petite Robe Noir черный чай, добавив звучание, его просто называли варваром… а когда потом бутылочка - обновленная, полностью черная, с припиской “Black Perfecto” - вдруг взорвала продажи, никто не изменил мнение на “новатор”, например. В своем гнезде он был психом, не более. Психом, который умел делать рекламу. Не духи. Увы.    Parbleu. Он построил целый культ вокруг поклонения маленькому черному платью, заставив выпустить в дополнение тушь, блеск для губ и помады, для которых тоже придумал красивые, футуристические флаконы, занявшие места в сердцах и косметичках миллионов модниц по всему свету, mais… что ж, зато Коко да Эммануэль Альт были им довольны. Тем, как он переосмысливал духи и образ самой парижанки каждый год, меняя рисунок платья - от длинного, достойного опера Гарнье, до кокетливого, в котором можно танцевать в фонтанах садов Тюильри, потягивая “Вдову Эмиль” из бутылки и выкладывая это в инстаграм. Его “девушка” менялась каждый год. Это не была та парижанка, которую создал когда-то прапрапрадедушка Эме, воплотив дух времени и видение Мопассана в своей Parisienne, она изменилась, как мир вокруг.    И поднимала их Дому продажи. Уничтожая его, ведь она была для него любовницей. Той, что спала с одним, а потом, из-за отсутствия выбора, перебралась в его постель, а он, как тот страшненький подросток из дурацких американских фильмов, брал ту, что ему давала, не выбирая. Такой вот болезненный, нездоровый роман. Он мог создавать нишу, а работал с масс-маркетом под люксовой этикеткой. Бен спал с самыми красивыми женщинами Парижа, и ни одна из них не пахла маленьким, черным платьем. Истинная парижанка выбрала бы другое, но базу заложили и менять не позволяли, потому Бен ощущал себя еще и мошенником. Тем, что продавал растиражированный образ француженки, когда они любили джинсы, клетчатые рубашки, густо накрашенные глаза и ароматы замши.      Очередной бездарный день. Месяц. Год.     Мужчина, заканчивая работать, не был доволен. Ему казалось, часы на его запястье, тикая, насмехаются над упущенным временем. Он легонько стукнул их камертоном и, спрятав тот, вышел из кабинета. Равнодушно прошел холл, уставленный золотистыми флаконами, в которых была разлита слава Дома Скайуокеров. Бен смирился с тем, что его не выставили и не выставят. Его единственное детище оказалось слишком сложным, потому выброшенным, как умерший в первые часы ребенок. Он привык не видеть себя на этих полках. Зал славы был для других.     Бен сел в машину, приказав водителю немного изменить привычный маршрут. До показа у него было еще несколько часов, он успеет сменить худи и кежуальный пиджак на что-то более пафосное, потому к Монсо, где жил Бен машина не поехала.  - Ты знаешь, куда ехать, - бросил он, равнодушно рассматривая из окна Леваллуа-Перре, где их семейство размещало свои производственные мощности еще с 1878 года, сьехав в улицу Риволи, где все началось и в улицы Мира, где было так престижно. В тот год эту тогда еще деревушку многие парфюмеры облюбовали, избегая парижских пошлин. Леваллуа была идеальным решением из-за своей приближенности к столице. Годы шли, они росли, расширялись, открывали заводы, закрывали магазины, что-то добавляли, что-то меняли, но неизбежно главный офис располагался здесь. В тихом месте, где застыл даже воздух. Здесь же Бен, на неком отдалении, имел в аренде  целый ангар. О котором никто не знал. Персональное место силы.    Оставив водителя, он открыл кодовый замок своим отпечатком, сбросил пиджак, закатал рукава. Прошел мимо столов, где валялись в нужном ему хаотичном порядке баночки с абсолю ароматом, которые он сам добывал, посещая Граас. На творчество Бен сейчас был не настроен.     Судя, правда, по слою пыли на столах, не только “сейчас”. Он устал создавать “в стол”. Потому заставлял себя не мечтать. Быть реалистом. Тем, кто нужен семье. Потому он надел наушники и сел за барабанную установку Tama Ash, которой доверял свои эмоции. Запустив на всю мощь Numb, он наперегонки с группой пытался перестучать свою злость и разочарование. С таким рвением, что болели запястья, а Бен стучал, стучал, стучал, пытаясь не думать. Отдаваясь музыке и ярости. Освобождая себя. Здесь, закрытый от всего мира, он имел право быть собой без опасения. Мужчина знал, что ему нельзя вот так выплескивать эмоции, психологи не рекомендовали этот путь, но… долбанный адвент, ширпотребное черное платье, гребанные блоттеры!     Не имея возможности творить, он разрешал себе рассыпаться на кусочки, раздираемый звуками, а потом, пробарабанив песню больше пяти раз, ощутил как градус спадает и переключился на Heavy - песню поспокойней, где каждое слово терзало, но не требовало усилий. Вытирая пот со лба запястьем, все так же украшенным шедевром Моне, он сел на пол и откинул голову на бетонную стену. Бросил палочки и лениво игрался с камертоном.     Вместо злости пришло то, чего он боялся. Опустошение. Звенящее и бесполезное. Но так он, по крайней мере, справится с показом. А потом, потом он уснет, проснется и начнется еще один день. Где быть маркетинговым гением можно, а парфюмерным - ни в коем случае. *Chant d’aromes  Жан Поль Герлен, его первые женские духи, создал когда влюбился в будущую жену Мари-Моник ** реальная история. Патрисию де Николаи сам Жан Поль Герлен не взял на работу именно под таким предлогом, а ведь она его внучатая племянница. Сейчас Патрисия - основатель Nicolai Parfumeur Createur. *** чёрт возьми. Довольно устаревшее, почти литературное ругательство. ***8 немного приврала в угоду истории. Оформлением флаконов этой серии занимаются художники Оливье Кунтцелю и Флоранс Дега. ***  - Шпилька, как ты шикарно выглядишь! - Энакин, заглянувший в гардероб своей жены, усмехнулся. Его юная красотка была облачена в винтажный черный смокинг, коим отдавала дань Маэстро Сен-Лорану, заложившему основы сексуальной революции. И девушка надевшая этот бархат на голое тело была финальным штрихом. Смелая. Прекрасная. Дерзкая. - А пахнешь-то как, оххх.   - Я немного порылась на твоем туалетном столике. Мне кажется, Habit Rouge идеально подходит.   В древесно-восточном аромате 65года, который Энакин придумал, путешествуя по Марокко, не было ни намека на унисекс и это лишь усиливало привлекательность Асоки, подчеркивая ее женственность. Она взяла из рук мужа платиновую шпильку и загнала ту в ракушку. Улыбнулась. Снежные волосы, голубые глаза, смоки-айз и этот смокинг, как не странно скрывающий все её прелести, хоть вроде она застегнула тот на две пуговицы и не надела рубашку… порой Асока понимала, почему Энакин сходит по ней с ума. Но часто задавала себе вопрос видел ли он дальше красивой мордашки? Ей хотелось большего. Немножко веры в её способности для разнообразия. - Ты чем-то расстроена, - мужчина, целующий в плечо, никогда не спрашивал, а утверждал. Асока погладила его по запястью, не сводя взгляда с них в зеркале. У них была колоссальная, даже скандальная, разница в возрасте, но она, всякий раз изучая их, видела лишь любящую пару. Где на нее смотрели с обожанием, а она - снизу-вверх, ощущая себя не только младше, но и недостойней.     Жаль, никто не верил в них. Весь мир думал, как Бен Скайуокер, и лишь ему хватило смелости говорить ей в лицо, что она жадная шлюха, ждущая, когда умрет Энакин, хоть это-то и пугало Асоку. Девушка не хотела потерять того, кто так был дорог ей.   - Опять Бен?  - Он просто злится, что ему не дают творить, - примиряюще сказала Асока. Она никогда не передавала мужу и четверти тех слов, что слышала сама. У них с Беном была негласная договоренность не нервировать сердце Энакина. Девушка научилась терпеть. И плакать, когда никто, особенно муж, не видел. И из-за шлюхи, и из-за семьи. Подумаешь. Асока и сама старалась не привыкать. Знала, что когда однажды Энакин уйдет - её вышвырнут быстрее, чем она успеет даже прийти в себя. Скайуокеры были безжалостны и если терпели её, то лишь из-за главы семейства. Они не примут её. Никогда. Самой Асоке нравилось быть причастной к легенде. Она не была простушкой, которую муж нашел в трущобах Нью-Йорка, у нее была обеспеченная семья и частное образование, но этого было мало.     Слишком юна. И… Асока знала свой грех. Она стала любовницей Энакина, когда его жена боролась с раком в той больнице, где сама девушка навещала дядю. Они скрывали свой роман, но правда вскрылась. После смерти Падмы выждали пять лет и лишь два месяца, как поженились, но её терпения было недостаточно, чтобы Скайуокеры сменили гнев на милость.     Шлюха. И другого диагноза не было. Никто здесь не верил в любовь, кажется, в этой семье мог любить лишь Энакин. Такая же страсть была присуща еще внуку, но тот использовал её в разрушение. Асока не забыла, как он заставил её ощущать себя никем в день их долгожданной с Энакином свадьбы. Самая несчастная невеста в платье от Живанши, которая радовалась лишь одному - на таких мероприятиях невесты часто плакали и вопросы не возникали. Кто ж знал, что от обиды. Ей нравился Бен. Она была всего на два года младше, и они могли подружиться, но внук Энакина не подпускал к себе никого. Кроме своего дружка Кардо, конечно.   - Он имеет возможность творить просто в ином русле, - голос Энакина похолодел и он аккуратно повернул Асоку к себе. Погладил девушку по подбородку. - Милая, у него был ужасный срыв, я едва не потерял своего любимого внука. Не хочу быть тем, кто подпишет ему смертный приговор, ведь никто не дает гарантию, что Париж не накинется на него снова. Это очень жестокий город.  - Я не могу влазить в ваши отношения. Просто ему стоило бы разрешить. На днях заходила в его бар, и Бен стоял за стойкой. Это совершенно не тот человек, которого я всегда видела. Кажется, там он по-настоящему счастлив.   Внук Энакина, как истинный художник, имел свой бар на площади Тертр с разницей в том, что вместо rose в нем смешивали ароматы. Среди сотни моно-запахов можно было попробовать сделать себе духи, а можно было попросить “бармена”. Порой мужчина сам приходил в свое детище и то шоу было удивительным.   - Однако, он не променял работу на маленькое развлечение, потому… не будем об этом. Поезжай и отлично проведи время, хорошо?   - Хорошо. Жаль, что ты не любишь вечеринки.  - Я люблю вечеринки. Сен-Лорана не люблю. Личное. И… решила переодеться? - Удивился Энакин, когда девушка, вдруг резко развернувшись, расстегнула смокинг, и тот упал на пол, обнажая высокую грудь и острые ключицы. Зеркало отразило её лопатки.   - Раздеться. Если точнее. И устроить частную вечеринку. - Она дернула за шпильку и её волосы рассыпались за спиной. - К черту Сен-Лорана. Мир. Если кто и будет снимать меня на камеру, то только ты. Что скажешь, ммм, Эни?    Когда мужчина целовал её, прижимая к зеркалу, а она, закрыв глаза, сгорала, Асока знала, что поступает неправильно. Поэтому Энакин не воспринимает её, как деловую женщину. Вечеринки были работой, не развлечением, но… она все время ощущала гонку со временем и боялась провести слишком мало времени с обожаемым мужчиной, потому захлопнула дверь в гардероб и они занялись далеко не супружеским сексом. Во время которого Энакин смотрел на нее так, что она ни на секунду не ощущала себя шлюхой. Лишь любимой. Самой любимой на свете.  ***    Первым, кого увидел Бен перед показом, был Эди Слиман. Махнул ему. Хоть он уже не был креативным директором “Yves Saint Laurent” - его все равно регулярно звали на все показы. Пока не приглашали Тома Форда, Бена не особо интересовал список гостей, ведь тот бы обязательно спросил - в своей беззлобной манере - когда же он уже что-то создаст для своего Дома. Том был единственным, кто не раскритиковал тот его неудачный аромат, после которого путь в мир парфюмерии был закрыт для него. Точнее, ограничен. Но видеться с ним не хотелось. Иногда Бен жалел, что наследник высокого мира ароматов, возможно, родись он где-то в Техасе - и к нему бы были не так придирчивы. Хотя с другой стороны, взять того же Килиана… правда, и семья Хеннесси не была связана с парфюмерией, потому нет, пример не годился. Кроме себя, он не знал других неудачников, кто бы родился в династии тех, кто создавал ароматы более двухсот лет и кто сам был не допущен к семейному ремеслу.    Расцеловав Эди и кивнув парочке знакомых, Бен пошел искать Кардо, отмечая отсутствие Асоки, которая небось загуляла с кем-то. Мужчина знал, что снимки, где он с Эди, воспримут неправильно, но его слегка даже забавляло поддерживать репутацию гея, придуманную прессой. Париж как-то быстро забыл всех его девушек, включая ту, что была главным редактором “Vogue”, зато теперь к нему не липли тупые модели и на показах он мог работать. Чем и занялся, стараясь игнорировать многочисленные сшибающие с ног ароматы гостей. Никак не мог взять в толк почему большая часть публики была столь примитивна, что их хватило лишь на то, чтобы облиться с ног до головы “Опиумом”. У этого дома было столько хороших духов полегче, но нет же, потому Бен просто задыхался в море амбры, в который раз проклиная, что Франция не была той страной, где “Опиум” был запрещен.    Пока он разговаривал, отвечал на вопросы, что-то комментировал журналистам - ландыши с миррой преследовали его. Когда мужчина шел на свое место, так и не найдя Кардо, то весь мир трещал и шумел агрессивными духами. Он мог с закрытыми глазами назвать и другие парфюмы, что вплетаясь в лейтмотив “Опиума”, давили на него. Если бы захотел, то по запахам сказал бы кто что на этом вечере ищет. Люди даже не понимали как выдают себя с помощью ароматов. Сам же Бен хорошо играл по этим правилам. Например, в свои духи он нарочно добавил ноты колючего шиповника, чтобы пахнуть настолько остро, чтобы люди боялись преодолеть этот барьер и не приближались. И никто не смел подойти. Кроме тех, кого он пускал сам. Кого куда.   Устав от шума запахов, пытаясь защитить внутренний покой, Бен надел красные наушники от “Первого Ордена”, которые болтались у него на шее. Он часто так делал, когда ему надоедали. Мир становился чуть тише и он успокаивался. Быть здесь, в море ароматов, было сильным испытанием, но не пойти - значит вызвать вопросы. Потому он ходил, чем заслужил славу эксцентричного социопата, что придавало ему какой-то шарм - мир жил в безумном времени, когда психические отклонения считались очаровательными.    В голове немного стучало, Бен пожалел, что не прихватил таблетку от боли, когда вдруг его с головой накрыл вакуум. Он аж споткнулся, зацепив плечом какого-то мужчину. Автоматически бормоча “desole”, сделал шаг назад и блаженно улыбнулся. Островок покоя. Здесь, в чей-то тени, не было ни единого запаха, кроме свежести, которую ни один парфюмер так и не смог воспроизвести. Просто дыша, он наслаждался. В этом хаосе оазис казался ему белым шумом, успокаивающим расстревоженное обоняние. Потому он позволил времени обтекать сквозь него и ничего не делал. А потом развернулся, пытаясь по шлейфу из пустоты найти обладателя этого шума, но миг - и он снова налетел на Опиум и сколько бы ни принюхивался - делал себе лишь хуже, запутываясь в проклятой амбре и мирре, как в липкой паутине.   - Бен! - Кардо, всегда появляющийся в нужным момент, появился перед другом. Тот не услышал, но узнал того по аромату, развернулся и помахал. Но не сказал ни слова. Кардо кивнул, хлопнул того по плечу и кивнул в сторону их мест. Мужчина видел - прочитал по губам - что тот спросил “как дела” и ответил пожатием плеч. Дела они обсудят позже.     Во время показала мужчина был рассеян. Перебирал в голове мысли и тот белый шум, который был ему приятен. Никогда прежде никто из людей так не пах, но он не рассмотрел девушку, которая была источником покоя. На ней вроде как был серебристый комбинезон. Или бархатное зеленое платье в пол. Или шорты в красных пайетках. Поморщился. Бесполезно. Он её упустил, а затем, на вечеринке после показа, пытался отыскать, но безнадежно. В какой-то момент, устав, нашел глазами Кардо и жестами заговорил с ним. Когда-то давно он не разговаривал, не мог, месяцами, потому пришлось выучить этот язык, а Кардо… Кардо был верным другом. Французский выучить не смог, а вот жесты - пожалуйста.     Выйдя с показа, друзья, на радость прессе, вдвоем сели на заднее сидение автомобиля, и тот скрылся на улицах Парижа.    Рей же, одетая в обтягивающий черный комбинезон с крупными золотистыми пуговицами с весенней коллекции этого же модного Дома, задумчиво отпила шампанское, которое по её капризной просьбе смешали с Grand Marnier в пропорциях, годных для Кир Рояла. Постучала по острым коленям указательным пальцем, чью хрупкость подчеркивало огромное, массивное кольцо так подходящее к тяжелым серьгам. Усмехнулась, когда её фотографировали, зная, что завтра пресса назовет её бескомпромиссно сексуальной, спасибо Маэстро Сен-Лоран да Энтони Ваккарелло. Вечеринка была невыносимо скучной, Асока - какая стерва, а! - не появилась, но она засветилась и сообщила Парижу о своем появлении. И стала свидетельницей забавной сценки - увидела, как высокий мужчина жестами просил своего партнера “пожалуйста, давай съебемся побыстрее”. Она впервые видела, чтобы кто-то повседневно матерился, используя именно жестовый язык и это её развлекло. Выглядело даже сексуально. Он весь выглядел сексуально. Черная рубашка. Бордовая жилетка. Алый шейный платок. Маки Моне на запястье. Наушники, которыми он плевал на всех. Настоящий французский шик, шарм, дерзость. Или она просто знала, что этот человек - парижанин до мозга костей, потому и воспринимала его так, как мозг подсказывал. Когда ты был Скайуокером, то не мог выглядеть иначе. Генетика такая.    Допив шампанское, Рей сделала то же самое, что и тот мужчина. То есть, тихо и быстро “сьебалась”.  ***  - Мы ко мне или к тебе? - Спросил Кардо, захлопнув дверь машины. Они переглянулись. Привычно угрюмое на публике лицо Бена вдруг изменилось, резкие черты смягчились, он снял наушники и двое мужчин громко расхохотались.  - Прости, сладкий, у меня сегодня другие планы.  - Ну вот, - притворно закатил глаза Кардо, - вечно ты меня динамишь. Если ты к своей, то подвези. Я уверен, ты нарочно снимаешь квартиры этим своим… фавориткам поближе ко мне. Каждая из них живет все ближе. Скоро ты будешь трахать их через стенку, а мечтать, как всегда, только обо мне.  - О да, от тебя ничего не скроешь, - еще громче засмеялся Бен, пока водитель заводил машину. То, что за спиной, на публике, их с Кардо считали парой, его вполне устраивало. И то, что лучший друг, предпочитающий мужчин, всегда подкалывал - тоже. - Но они-то просто какие-то фаворитки, а ты же моя maîtresse. Не всем так везет, потому будь умницей, tais-toi и наслаждайся моей компанией.    За годы проживания в Париже, Кардо так и не удосужился выучить язык, потому с ним Бен говорил на английском, добавляя лишь изредка какие-то cловечки. Друг хмыкнул, бормоча что-то “слушаюcь, Ваше Сиятельство”. Он часто говорил, глядя в хмурое лицо Бен, что тот похож на какого-то французского монарха. Только слишком мрачен. Король Ночи, в контраст Roi Soleil. На это Бен называл его “верным белым ходоком”.     Они молчали всю дорогу. Это было комфортно - просто молчать. Жужжащие люди раздражали, как и их резкие запахи. Забивали фон. А с Кардо даже молча можно было обсудить важные вопросы. Кивками, жестами, взглядами. Они знали друг друга целую вечность, они понимали.    Высадив друга, Бен попросил припарковаться в трех кварталах. Снова расхохотался. Он и не замечал, что, действительно, снимал квартиры своим содержанкам недалеко. Видимо, потому что так было удобней - заканчивать дела с Кардо в машине, а потом расслабляться. А иногда, позабыв о сексе, он выходил из авто и шел за другом. До квартиры. Входил, снимал пиджак, ослаблял галстук и целую ночь они обсуждали дела.     Поднимаясь в лифте, подумал, что реальных отношений у него не было уже лет восемь. Ему не нужна была любовь, которая отвлекала и при этом он не хотел крутить с модельками, которые видели в нем неплохой трамплин для карьеры. Потому у него были они. Послушные девушки, с которыми он нигде не появлялся и которых раз в полгода обычно менял. Все просто и хорошо.     Кайдел ждала его, наверное, у двери, так как та распахнулась до того, как он нажал на кнопку звонка. Всегда улыбающаяся, всегда неконфликтная, всегда готова - это ли не идеально? Бен ненавидел лишний шум в личной жизни. Любил качественный секс, но не ссоры, которые происходили, когда заканчивался оргазм и начинались будни. В отношения нужно было вкладываться, он не был готов. А по шлюхам таскаться не хотелось. Потому… в конце концов, да, разве не Франция ввела моду на фавориток?     Целуя Кайдел, запуская руку в её волосы, он думал, что умнее королей прошлого, потому что не позволил бы ни одной из девушек для постели взять над ним верх и вести политику, например.   - Ужин? - в перерыве между поцелуями, спросила Кайдел, замирая среди коридора. Справа была спальня, слева - кухня. Она всегда готовила, он почти никогда не ел, хоть эта фаворитка была способной. Быстро запомнила, что Бен ненавидел перец и карри, зато любил соль.   - Не голоден, - отмахнулся мужчина, снимая пиджак, а Кайдел не дала тому упасть. Подхватила и повесила на крючок, а потом, загадочно улыбаясь, пошла в спальню, зная, как хороша в коротком пеньюаре. - Как дела?  - Хочу записаться на новый курс по таргетингу, - расстегивая на нем рубашку, выдергивая ту из брюк, ответила девушка. Это было их привычное. Они оба знали, Бен не интересовался сколько там раз девушка звонила маме или что ей нагрубили в метро. Его вопрос имел иной смысл. Перефразированное “что тебе нужно?”.  - Угу, без проблем, вышли счет моей ассистентке утром.     Ему было плевать на стоимость и длительность. На то, что они дадут Кайдел. Важно было лишь то, что Кайдел даст ему. Но едва осев на постель, Бен резко дернулся. Втянул запах. Его ноздри задергались, а глаза сузились.  - Кайдел, - его голос прозвучал тихо, вкрадчиво и осуждающе. Он не стал продолжать, просто сказал её имя, фиксируя вину. У них были четкие договоренности. Кроме квартиры, брендовых вещей и различных курсов, Бен оплачивал огромные счета за всю косметику, не имеющую запаха - от геля для душа до моющего для посуды. Ему нужно было сосредотачиваться лишь на сексе, никак не на ароматах химии и долбанных отдушек. Одну из фавориток он бросил только потому что дурочка, желая ему понравиться по-настоящему, капнула себе на сгиб локтя эссенцию лимона, приобретенного в его же магазине. Но он не хотел обволакивать эту девушку в какой-то аромат, особенно свой. Не желал привязываться и каждый раз, слышала лимон, думать о ней.    Запахи давали ассоциации, а фаворитки не должны их вызывать.  - Ой, Бен, прости. В химчистке просто перепутали, - она выглядела застуканной врасплох, пока мужчина сидел на пахнущих лавандой простынях и сверлил её взглядом.  - Звучит, как успокоительное. А если посыпать сладким, то станет точь-в-точь, как слащавые Gucci Guilty Love Edition, когда мужественность звучит, как засахаренный цветок или цукат. Так что, Кайдел, угостишь меня сахарком. С руки?    Девушка смущенно улыбнулась. В этой фразе ключевым было название. Guilty. Она была виновата. Перед ним. Да. И по сути, это она брала кубики рафинада с его рук.     Бен вдруг поднялся.  - Поехали в отель, - недовольно бросил он, но когда вышел в коридор, неожиданно прижал девушку к стенке. Сюда не долетал мерзкий химозный запах, а мужчина был слишком возбужден. Потому легко задрал шелк и стал расстегивать брюки. - Ты сегодня плохая девчонка, да?  - О да, Бен, - простонала Кайдел, когда он без прелюдий вторгся в ее тело. До предела, до упора, до хрипоты. Бен знал, что ей нравится, когда он слегка терял голову от злости. Знал, что платит за секс, но и то, что Кайдел получает удовольствие. Знал, что она влюблена, потому так старательна.     Видел, как она привстает на цыпочках. Слегка выгибается. Наслаждаеться.    Она была хороша. Её тело было безупречно. Настолько, что не за что было зацепиться или запомнить. Мужчина был уверен, что даже родинки расположенные на равных промежутках она себе дорисовывает. Не понимая, что идеальность - не уникальна. Скучна. Длинные ноги, высокая грудь, узкая талия ничем не отличали её от его других фавориток.     Но Кайдел подходила для секса и они оба получали удовольствие. Как сейчас. Когда он был грубоват, продолжая вжимать её в стену и вбиваться короткими рывками, пока не выдохнул ей в ухо.   - Ну и ну, - пробормотала ошарашенная девушка куда-то в белую краску, - потрясающе!   - Славно, - словно желая сказать “не будем преувеличивать” коротко ответил ей Бен. Возвращая все в обычную перспективу. Без перспективы для обоих. Только секс и… черт, он весь секс нюхал её тело и злился. Кайдел делала все правильно, но она не излучала белый шум. Люди не должны совсем ничем не пахнуть, как же такое возможно. - До пятницы, Кайдел. Или субботы.  - Буду готова в обе вечера, вдруг ты будешь…голоден.  - Если не буду занят. Много работы. Скоро сезон.    Он быстро собрался и вышел. Отпустил водителя, покрутил головой, достал смартфон и с его помощью арендовал самокат на ближайшей стоянке. Бен, не имеющий возможности водить, любил неспешно добираться домой пешком или на самокате. С работы он этого делать не мог - слишком далеко, но короткие расстояния по вечернему, всегда забитому авто Парижу - самое оно, чтобы проветрить голову. Мелькали огни любимого города, знакомого с детства. Легкая прохлада ерошила волосы. Июльский Париж уже привычно хрустел, как безе, опавшими листьями. Осень любила этот город раньше времени, а Бену нравилось безжалостное золото, которое было не столько цветом, сколько смертью. Зеленое умерло, выжженное солнцем.     Les feuilles mortes. Только они, французы, прячась за красоту языка, говорили правду. Не опавшие. А умершие.     Настроившись на особую, октябрьскую струну, Бен включил Ils disent бессмертного Азнавура и проживал момент в миноре, хоть в отличие от героя песни жил далеко не на улице Сарасат тишину которой испортил очередной уродский Monoprix. Бен, в отличие от всех творческих людей, имел респектабельную квартирку с видом на Монсо. Правый Берег. Чертов Правый Берег. Тихое место для “правильных” парижан. Никаких баррикад, красных флагов, ничего. Разве что Монмартр слегка пугал респектабельных мадам и мсье своими импрессионистами, но это было так давно, а сейчас он стал таким же вылизанным местом французов, которым не нужно было ходить на митинг. Но сердце Бена, родившееся раньше него, было где-то там. На Сарасат, у музея Родена, на Марсовых Полях. Он был частью мира, к которому не принадлежал.    Quelle ironie!    Оставив самокат в квартале от дома, мужчина неспешно заглянул в boulangerie на углу, где сонный хозяин, всегда стоявший у прилавка, завидев Бена, протянул ему киш лорен. Тот рассчитался и перекинулся парочкой словечек с тем, кто, наверное, помнил его ребенком. Это был тот самый старый Париж, где ремесло передавалась из поколения в поколение, а значит предки Пьера пекли киши и круассаны со времен Парижской Коммуны, а может даже были теми самыми, кому Мария-Антуанетта советовала есть бриоши, если нет хлеба. А, может, они эти самые бриоши раздавали. Или умирали от голода.    Город контрастов. Забавно, его предки ведь тоже были ремесленниками. Пьер-Франсуа-Паскаль начинал именно так. Сначала был коммивояжером, а потом торговал мылом да бальзамическим уксусом, а теперь они были Домом Скайуокеров. А кто-то остался булочником. Не все профессии постигли престиж, хотя Ладури тоже расширил горизонты.    Бен ел киш лорен по дороге, как делал это всегда. Наслаждаясь любимым стрит фудом и ночным городом. Крошки сыпались на асфальт и он оставлял за собой след любопытных голубей, что клевали еду.  В доме, где не было ни черепашки, ни кошки, ни двух канареек* его встретила тишина. Разбавляя её, мужчина открыл балконное окно, впуская немного города в свою обитель. Сорвал листок фиолетового базилика, что рос у него на подоконнике и растер между пальцами. Хорошая нота. Свежая.     Посмотрев на часы, достал из тумбочки на кухне свои антидепрессанты. Выудил одну таблетку и положил на столешницу. Взял нож и стал аккуратно дробить ту, чтобы четко принять нужную дозировку. Он следовал советам психолога, делал, что нужно. Не становился счастливее, но ведь жил же дальше. Просыпался по утрам. Значит, что-то работало. Работало ли?     Запив таблетку нужным количеством воды, мужчина стал неспешно снимать с себя все, с помощью чего он отгораживался от мира - наушники, шейный платок, очки, запонки, жилетку, часы ощущая себя все уязвимей. Раздевшись полностью, все никак не снимал только твилли. А потом на пол упали и красные маки, обнажая его тайны, на которые он не смотрел. Принял душ, лег в постель и закрыл глаза.   За стеной незнакомые ему соседи занимались любовью. Без фальши. Стоны смешались со смехом и легким грохотом. В открытое окно влетел звук тормозящего авто. Казалось, жизнь бурлила вокруг и он застыл в своей огромной пустоте, которая накрывала с головой. Поднявшись, Бен вернулся на кухню. Наплевав на правила, кинул три таблетки под язык, добавил снотворного и забрался в кровать обратно. Знал, что глупо. Крепкий сон да антидепрессанты не сделают чуда, не будет бодрости и легкости. Он просто дольше будет просыпаться с головной болью и злиться на себя, что снова сдался, но сейчас было терпимо.    Бен знал, что психотерапевт, как и родственники, был идиотом. Единственное, что ему было нужно - это творчество, но оно было недоступно. Очень жаль. Потому что он не знал сколько протянет еще в этой тишине, прежде чем сдаться окончательно. * - отсылка к песне, что слушал Бен. *** Ой-ой-ой, как давно родилась эта история. Её идеи появились на свет в декабре и кристализовались в новогоднюю ночь в переписке до утра. Знаете, мне всегда хотелось не только описывать ароматы, но и сделать болезненную историю, которая уф, дождалась. Я думала, она выйдет в мае, но Цестус внес свои коррективы и вот, вот они готовы - этот Бен и эта Рей к встрече с вами. Я... я вот не знаю готова ли расстаться с тем, что идеей жило дольше, чем любой другой фик. Но пора:)