о виски, ракушках, рыбалке и ножницах

— Боже, правый, какие невероятные гости. — Кэйя занимает свободный стул у самой барной стойки, прямо-таки соседний с самым неожиданным посетителем — предвестником Фатуи. Только вот, предвестник не выглядит так, словно он прямо сейчас готов разговаривать или отрывать лоб от дерева, к которому он так отлично прилип, прилягнувши. — И что за неуважительное молчание, а, Фатуи? Нагрянуть в столь оживлённое место, под надзором рыцарей, так ещё и не стесняться игнорировать вершителя закона. Вы и правда бесстра... — Почему он не тут... — совсем неслышно бубнит Тарталья, перекрывая тихий поток угроз над его ухом. — Что, прости? — Кэйя, кажется, вроде бы и расслышал, а вроде бы и нет — неужто уже алкоголь в голову ударил? Нет, он ведь даже и глотка не сделал — не успел даже заказать, потому что бармен не на месте. Видать, отошёл куда по делам. — Он обиделся на меня за глупую шутку... — Тарталья продолжает тянуть свою шарманку, совершенно не обращая внимание на, вообще-то, рыцаря Ордо Фавониус. Если бы только все знали изначально, что давать Тарталье пить — как приговор для всех окружающих слушать вой, таки его бы и за километр не подпустили к тавернам, кабакам и всяким другим штукам. Рядом — почти опустошенный стаканчик виски. Ого, кто-то с таким ассортиментом прекрасного вина до сих пор заказывает виски? И откуда вообще Чарльз его достал, из каких недр, чтоб налить этому чудаку? — Кажется, это может стать одной из причин будущей расшатанной репутации Фатуи. — Как бы невзначай констатирует Кайя. В пустоту. — А если после этого он перестанет меня любить... — продолжает ныть Тарталья, едва ли не плача — настолько запереживал и настолько вдарил в голову алкоголь. Кайя предпринимает попытку открыть рот, но тут же понимает, что спрашивать о том, что тут забыл Фатуи, — одна из самых бесполезных вещей, которые он только может сделать. Непорядок. Совсем непорядок... Но, кажется, появляется лучик надежды! Тарталья отрывает лоб от стойки, долго моргает, сдувает налипшие тут же ко лбу пряди и поворачивается к Кайе, совершенно невинно, словно бы тот ему только что не угрожал и сам Чайльд — не Фатуи, а просто грустный пьяница. — Он же меня простит, да? Кайя непонимающе хмурится. — Кто? — твёрдо он спрашивает, чтоб Тарталья снова не заныл, а ответил на вопрос. — Люк. Он меня простит? — Тарталья шмыгает носом и хмурит брови так, словно вот-вот заплачет. — Да? У Кайи миллиарды и миллионы мыслей в голове, чего он максимально старается не показать. Предвестник Фатуи? Дилюк? Простит? Это что... Это он виноват в смерти Крепуса? Кайя честно пытается сдержать свой порыв гнева, но получается это, мягко говоря, не слишком хорошо — он слишком резко хватает Тарталью за волосы на затылке и заставляет нагнуться над стойкой. На немой вопрос Нимрода из другого конца зала лишь ведёт плечом, мол, ему плохо, я помогаю. Он приближается к уху Чайльда достаточно близко, чтоб всё было слышно детально. — Я могу сколько угодно играть в детские игры, строить с вами сотрудничество, поджимать губы, когда Джинн снова пытается сделать план так, чтоб он не перекрывал ваши собственные, я могу с упоением вслушиваться в истории пьяных рекрутов, но я не потерплю тебя ни в каком из этих случаев. Я бы давно уже напал, но мне слишком будет жалко такое дорогое дерево, которое всё семейство Рагнвиндр сохраняло в прекрасном состоянии, даже если на нём были капли вина. Только попробуй приблизиться к Дилюку и я... — Люк! Прости! — Чайльд вырывается из схватки, как только перед глазами дерево стойки накрывается тенью, возникающей из-за силуэта по ту сторону. Кайя думает: он вообще, мать его, слушал? — Поговорим позже об этом, не разводить концерт. — Дилюк убирает полотенце, которым утирал лицо, в сторону и треплет Тарталью по голове так, словно бы только что ничего не было и всё хорошо. Не найдётся более мягких слов, кроме слова «охренел», чтоб описать то, что сейчас испытывает Кайя. — Ты не хочешь мне ничего объяснить? — Что? — Дилюк делает самый что ни на есть невинный вид. — Возможно, всё это! Такое ощущение, что знают все кроме меня. Ну же, — Кайя слегка повышает голос, чтоб его услышали, — кто ещё знал об этом? И, казалось бы, он готов довольно прикрывать глаза — глаз — и хмыкать, что Дилюк слишком всё скрывает, но... — Все, — спокойно констатирует Розария. — Ты, вроде как, единственный, кто ещё не в курсе. — И насколько долго я не в курсе? Дилюк лишь молча поднимает руку в перчатке — даже поверх ткани... К о л ь ц о?! — Ты меня не позвал..! — возмущение идёт больше не от факта того, что Дилюк, чёрт побери вообще, тесно связан с предвестником Фатуи, так ещё и молча вышел замуж и ничего не рассказал! Это что, ещё семья называется, да?! — Успокойся. Я собирался сказать об этом на днях, потому что мы ещё не планировали, а он, — Дилюк кивает на Тарталью, что завис в одной точке и теперь просто грустно сопит, — вечно торопит события. Это не первое кольцо. «И не десятое...» — мысленно вздыхает Дилюк. Откуда у Фатуи такой бюджет? — А что он... — Кайя как-то теперь немного неловко бросает взгляд на Тарталью, — ...натворил, что просит у тебя прощения? — Научил орла свистеть, — очень серьёзно говорит Дилюк, чем вызывает череду реакций. Тарталья словно просыпается и снова завывает извинения, что был дураком, уже изменился, больше никогда не будет так делать, и вообще, орлы классно свистят, наловит рыбы, купит ещё двадцать пять колец, сводит познакомиться к семье, научит готовить своё любимое блюдо и всё в таком духе. Дилюк затыкает его тем, что что-то очень тихо говорит на ухо — Чайльд тут же становится как шелковый и просто теперь глядит на лёд, капли виски на дне и думает о чём-то своём слишком мечтательно — вон как лыбу растянул. Кайя же делает вид, что совершенно не подавился, ему не смешно и вообще — ситуация очень страшная! Из разряда чрезвычайных, что правда требует такие громкие извинения! Архонты, серьёзно, научил орла свистеть?! И удивляет не сколько то, что Дилюк правда на это надулся, а то, что Тарталья вообще умудрился это сделать! Это какие умения для дрессировки надо иметь, чтоб орёл умел свистеть? Может, он впихнул ему какое-то изобретение Фонтейна за бешеные деньги, чтоб он свистел, или он всерьёз свистит, а не угрожающе клекочет? Розария не стесняется прыснуть в чашку, но тут же приобретает совершенно равнодушный вид. Ей, вообще-то, на всё это вытье-нытье всё равно, её больше забавляет реакция Кайи на это. Остальное посетительское население таверны, что слышало разговор, лишь тихо пускают смешок, решая не смущать людей своими бестактными вопросами. Да, так будет намного лучше. — Всерьёз?.. — выдавливает из себя Кайя, будучи абсолютно красным, словно бы помидор, — последствия попыток удержать смех. — Я это покажу, — то ли угрожающе, то ли осуждающе, то ли ещё с каким-то непонятным, присущим только Рагнвиндрам, тоном, говорит Дилюк. *** — Э-эй, хватит киснуть, — Тарталья тянет у страдающего Дилюка над ухом. Кто же знал, что может быть настолько жарко, что даже обладателю Пиро будет неимоверно плохо. — Не всё же так плохо! — Легко сказать, — лениво выдавливает из себя Дилюк, не желая в таком состоянии не то что двигаться, а и разговаривать вовсе. Ему не жарко, нет, ему до ужаса душно. Как будто языки пламени душат и дымом едким вгрызаются в носоглотку. — Хочешь, я оболью тебя? — Чайльд тут же оживляется, готовый помочь вотпрямщас! Дилюк на это только ведёт бровью и едва заметно мотает головой. — Э-эй, ну-у! О! Пойдём на пляж! Развеешься, охладишься, пособираешь красивые камни — чем не прекрасный отдых от жары? — Нет, — всё ещё едва ли различимо выдыхает Дилюк. Нет, он точно сейчас возьмёт и сварится. — На нет и ответа нет. Ты не отвертишься! — Тарталья мгновенное подхватывает его под руку, вогружает на себя, чем получает больной тычок в бок и недовольное бурчание. Он уже привык к тому, что Дилюк намного мощнее и тяжелее его, а потому даже не надрывается, когда отрывает его с пола. Не хочет идти сам — Тарталья дотащит! Хотя, конечно, это иногда всё равно тяжеловато, если это не какой-нибудь порыв страсти... — Ты рано или поздно так надорвешься, — спокойно констатирует Дилюк. — Не-а! Думаешь, я тяжестей не таскал? Ещё как таскал, ещё и тяжелее тебя! Это только укрепляет мои мышцы, дух и волю! Не Дилюку удивляться, не даже кому-то другому — за такое долгое время привыкнешь и к несносному характеру, и к замятому прошлому, и к рыбалке, и к тасканиям на руках, и к ранениям, и к разговорам, и к молчаливым словам — ко всему. Бесчисленное количество раз Дилюк гадал о том, как это вообще возможно и произошло, но к итогу ни разу не пришёл. Просто так сложилось, что когда-то он переступил дорогу Фатуи. Просто так сложилось, что когда-то он владел Глазом Порчи, что является продуктом Фатуи. Просто так сложилось, что он тогда вышел на задание. Просто так сложилось, что Тарталья свалился ему как снег на голову, быстро, без капюшона, закатился за шиворот холодной водой, да там пятнами-разводами на одежде остался. Просто так сложилось, что Дилюк — одинок и холоден, а Тарталья — одинок и холоден. Просто так сложилось, что Дилюк не ищет близости и тепла, он согреет себя сам, заполнит пустоту чем-то, что создаст ощущение сытости, а Тарталья эту близость и теплоту чувствовать умеет и чувствует — у него есть семья, но нет того, кто мог бы быть теплее в другие моменты жизни. Просто так сложилось, что Дилюк — лёд, а Тарталья — почти потухнувшая свеча. Просто так сложилось, что они переступили ту черту, которая считалась запретной. Просто так сложилось, что Дилюк влюблён в Фатуи. А он в него слишком сильно в ответ. — Хм-м, — Тарталья прикладывает ко лбу ладонь ребром, создавая тень и рассматривает местность, — можно дойти до Лиюэ, там есть пляж, который... — Необязательно. — Дилюк показательно ворочается, чтоб Тарталья его опустил. — Влево отсюда есть небольшое побережье недалеко от подножия Хребта. Там, правда, вода достаточно холодная, и... — Нет! Я хочу показать тебе кое-что на пляже в Лиюэ, поэтому ты пойдёшь со мной. Тем более, что ты редко там гостишь, а я тебе не показал всех тех мест, которые облюбовал за то время, пока жил там! Идём-идём-идём. Тарталья тащит Дилюка за руку, к телеге, намекая, что пешим ходом они не пойдут — точно сварятся. Не то что бы это было хорошо для коней, но всё предусмотрено и бедные лошадки не останутся в жару, а сменятся у Ваншу. Всё рассчитано наперёд! Добраться до Ваншу несложно, это занимает всего день до заката, а дальше можно спокойно продолжить путь, но Чайльд всё равно настаивает на том, чтоб остаться тут на ночь. Дилюку такое чуждо, он привык двигаться до места назначения до самого изнеможения, пока не будет засыпать на ходу, а он ещё полон сил, целей, стремлений и желания собрать ракушек. — Потерпи всего час и я покажу тебе то, для чего тащил сюда. Час проходит слишком быстро за морокой, которой, как оказалось, на Ваншу достаточно много. Комнаты тут небольшие, оборудованы обычно лишь на одного, а Тарталья решил не бросать Дилюка в отдельном, незнакомом месте, а потому с гордым видом заявил громко на стойке, что они заселяются вдвоём. И если Верр Голдет и ухом не повела, то Дилюк задумчиво пошёл рассматривать бонсаи, прикрывая красные уши. Дурак. Чтоб его. А морока состояла в том, что найти тут свободное место и время для того, чтоб просто приготовить поесть, достаточно сложно. На кухню внизу не пускали, потому что Яньсяо и видеть лица Тартальи не хотел после того, как тот натворил свой фирменный осьминожный ужас и ушёл восвояси. Дилюка тут хоть и знали, но всё равно слегка боялись — всё-таки, человек достаточно влиятельный. Поэтому Яньсяо, боясь не то осьминогов, не то кары магната, закрыл всю кухню и сказал, что сегодня отбой рано. Оставалась кухня снаружи, но там какие-то пьяницы Лиюэ — Дилюк вздохнул: в Мондштадте их мало что ли? — готовили закуску к своей выпивке, не стесняясь громко смеяться, что-то обсуждать и просто бесить. Оставался единственный вариант: покупать готовое блюдо, но это жутко неинтересно! Поэтому Тарталья, как гений плана Б, откуда-то на свою голову приволок печь Адептов, совершенно забив на пожарную безопасность в здании — ну что он, с плитой обращаться не умеет? Умеет! — Ты постоянно готовишь дома, к чему это делать и тут? Было бы достаточно купить готовую еду. — Потому что то, что я хочу тебе показать, должно иметь в комплекте особенную еду! Особенная еда — что-то пряное, поджаристое, слегка сладкое и взрывающееся во рту. Что собирался показать Тарталья, так это. — Звёзды? — Да, здесь они видны больше, чем где-либо. Я был на одном пике, там, где Заоблачный предел. И даже там их не видно так, как видно здесь... Подожди ещё пару минут. Тарталья подбирает блюдо специально такого вида только для того, чтоб мерцание звёзд шло вразрез с этими невероятными взрывами пряностей во рту. Словно бы ты — необъятная вселенная, а внутри тебя — вечно горящие, тухнущие, рождающиеся, умирающие звёзды. Ну, или ему просто захотелось чего-нибудь пряненького. Звёзд здесь видно правда больше, они ярче, будто бы даже ближе, замыкают над Тейватом расписной и мерцающий купол, окутывают переменным светом и желанием прикоснуться, дотянуться, достать и убрать в карман, чтоб никто не видел больше и эта звезда принадлежала тебе. Но это эгоистично — небо для всех. Небо для всех — истина, которой придерживается Тарталья. Может быть, не просто так он называл Дилюка звёздочкой. И, может быть, не просто так делает это невзначай, когда они почти-почти добираются ближе ко дню к пляжу — руины позади, до гавани тоже не так далеко, но им нужно чуть ниже, под самую тень гор, к песку и необъятному морю. — И чем этот пляж отличается от других? — Дилюк жмурит глаза от палящего солнца — тень над головой мало спасает. — Увидишь. Идём. — Тарталья махает рукой, зовёт за собой на самое солнце, где оказаться хочется вообще меньше всего. Может быть, он и сам в своём роде солнце. Большое, необъятное, тёплое, глаза слепит, все звёзды на утреннем небе затмевает, потому что сам — самая яркая звезда, видимая только глазу. — Э-эй, ну что ты как маленький! Сними ботинки, закатай штаны, рукава, мы же на пляжу! — Только в том случае, если ты не затащишь меня в воду в такой одежде, я... — Да не волнуйся, идём! Тарталья хватает Дилюка за запястье крепко, тянет за собой, едва ли не бежит, оставляя на песке глубокие следы, которые совсем скоро замоет прибой, поднимает пыль, но ведёт в то место, которое сам Чайльд успел почти посчитать неким домом. Почему-то здесь было комфортнее всего — можно было собирать ракушки, сидеть под тенью скалы, считать журавлей и ловить (а потом лояльно отпускать, он же не голодный изверг) оризий. — Ты хотел показать... ракушки? — Они не просто ракушки. Они все пустые. На миг у Тартальи в глазах словно всё меркнет ещё больше, чем есть обычно. Наверное, ему полюбились эти ракушки только тем, что они такие же, как и он, пустые. Или же напоминают о доме — если ракушка пуста, значит в ней никто больше не живёт. Дом Тартальи не пуст, там обязательно живёт семья или Дилюк, но почему-то он не найдёт себе всё места никак. Он как дурацкое украшение, которое было куплено на ярмарке из жадности за одни гроши, а теперь его некуда повесить — он всюду не вписывается. Тарталья считает, что он слишком плох для семьи — он Фатуи. Тарталья считает, что он слишком плох для Дилюка — он Фатуи. Дилюк считает, что Тарталье лучше с семьёй — он так более искреннен. Дилюк считает, что он сам плох для Тартальи — не тот человек, не то время, не те обстоятельства. Но звёзды мерцающие и звезда солнце — всё ещё одно и то же. Они всё ещё объединены. — И что, что пустые? — Дилюк не совсем понимает смысла. — Они были кому-то домом. — Они могут стать домом кому-то. Такие вещи — не в духе Дилюка. Потому Тарталья удивлён. — Не кому-то, кто как я. Кажется, они слишком хороши, чтоб принимать в свой уют такого, кто как я. — Тогда всегда можно найти другой дом, уют которого тебя примет. И один есть на примете. Тарталья сидит на песке, совершенно не думая о том, что потом придётся отряхиваться от грязи или останутся мокрые следы. Он смотрит на чистую ракушку, с которой ещё капает редко вода. Наверное, она должна стать домом кому-то другому. Она ведь пустая не зря. Она ведь тоже кого-то ждёт. Дилюк не сидит, он опускается на колени, чтоб быть чуть выше Тартальи — рукой зарывается в рыжие волосы и осторожно гладит. И даже всё равно, что на руках может быть песок. — В родительский дом я уже не вписываюсь. — Зато вписываешься в наш. Наш? — Нет, я совсем как мешающий декор, который... — Брось, ты не можешь быть хуже той вазы. Вот она — самый настоящий элемент, который не вписывается, — Дилюк говорит абсолютно серьёзно, но всё равно в голосе слышна едва заметная улыбка. Тарталья так любит, когда он вот так шутит. — И ты всё равно её не выбросишь? Я слушаю жалобы об этом так давно, а ты всё хранишь её... — Ты же знаешь... — Дилюк укладывается щекой на макушку Тартальи. — Я знаю. «И благодарен, что ты всё-таки мне немного, но доверяешь». *** — Я понимаю, что у тебя Пиро Глаз Бога и всё такое, но это — безобразие! Тарталья упирает руки — в варежках — в бока — в плотной шубе — и недовольно глядит. — Что? Я оделся так, как ты и сказал, — Дилюк абсолютно недоумевает — он же следовал чуть ли не инструкции. Сто тёплых вещей под низ, шуба наверх, варежки — многослойные, Антон шил! — наитеплейшая остальная одежда. Даже валюнки.. валянки... валь... Что-то, в общем, надел на ноги, чего видел только в Снежной. — Ты упустил самое важное! — Тарталья продолжать хорохориться, но так и не указывает — что. — Если на этом претензия всё, то мы можем начать? — Нет! Ещё раз вытащишь свои прекрасные волосы из капюшона и останешься без волос, — бурчит Тарталья, тут же принимаясь исправлять ситуацию — запихивает торчащие локоны Дилюка куда-нибудь в капюшон. — Сказал бы — я бы тебе заплел косу! — Что значит «останешься без волос»? — От холода они замерзают, а потом отламываются как сосульки. Или, ещё хуже, становятся ломкими, пушистыми, а ты и так одуванчик! Ну вот, другое дело! Дилюк чувствует себя странно, но ничего против не имеет — хорошо, что не отвалятся теперь. Хотя, даже если бы отвалились, это бы не заботило так сильно. — Ну что? Готов окунуться в мир рыбалки со всеми его составляющими? Это будет захватывающе! Дилюк жалеет, что согласился, когда проходит восемь часов. Захватывающе: сидеть и смотреть на удочку, считать трещины на льду, лишь иногда говорить что-то шёпотом, стараться не шмыгать, не иметь возможности уснуть за удочкой — «ты ведь так упустишь весь улов!» — и просто считать, сколько времени ты потерял. Самой, наверное, захватывающей частью из этого всего была наживка, когда червяк ещё при такой температуре почему-то жил. Да, его движения, причём последние, — это настоящий экшн в такой обстановке. Но Дилюк не жалуется и молчит. Если Тарталье это интересно — а глаза его пыщут настоящей страстью к такому хобби — то он не будет ничего иметь против вслух. Что ему, впервой сидеть столько времени, не двигаясь и ничего не делая? Попадая в плен, где каждый твой шорох — приговор к смерти, учишься полнейшей выдержке и бесшумному вообще всему. Двенадцать часов. Улов Дилюка — три какие-то средние рыбины, но достаточно увесистые, улов Тартальи — одно что-то, что даже рыбой сложно назвать. Это скорее карманная версия кита в не самом невинном её представлении. «Это» больше Тартальи раз так в семь. — Ах, так это малёк! Чего тебя мучать-то... — Чайльд гладит несчастную рыбу под боковым плавником, а Дилюк шокировано моргает. Вот «это» — малёк? Тогда что для Тартальи оризии? Новый вид планктонов? — Ты называешь его мальком? — Да, он ещё достаточно маленький. Возможно, у меня сохранился подробный рисунок Тевкра о том, как я поймал из их рода взрослую особь. Вот там уже да, там уже совсем не малёк! Дилюку даже страшно представить. Подлёдная рыбалка представляет собой долгое времяпрепровождение на месте рыбалки, а потому ночлег проходит в не самой тёплой палатке, из-за чего среди ночи Чайльд, замёрзнув побольше Дилюка, расталкивает его и заставляет лечь с ним в двухместный спальный мешок, чтоб было теплее. Дилюк лишь думает о том, что он для Тартальи теперь просто переносная батарея. Хотя, ему тоже так в разы теплее. Два дня тянутся очень даже ощутимо. По крайней мере для Дилюка, который едва ли не засыпает за удочкой, потому что ночью попросту не может — отчего-то что-то не даёт мирно сопеть, как это делает Тарталья под ухом. Единожды Чайльд произносит ему днём тихое «спи», и Дилюк и правда спит — сидя, беспокойно, но спит, совершенно не двигаясь, чтоб не спугнуть рыбу. Всё-таки, ему важно то, чтоб Тарталья тоже остался довольным, а не ушёл с пустыми руками. Тем более, что он обещал Тевкру принести что-нибудь необычное в этот раз! И Тарталья, и Дилюк, и Тевкр, и вообще все впервые видят настолько аномальную и огромную оризию. Только вот, всё семейство рыжих и конопатых об этом забывает быстро, думая, как бы её приготовить и сохранить надолго, а Дилюк гадает — каким образом это могло произойти с такой маленькой рыбкой и почему она вообще оказалась в Снежной, если водится только в достаточно тёплых местах? Кажется, этот вопрос явно кроется в аномалиях артерий земли, которые придётся изучить, но это всё потом. Это всё тогда, когда Тарталья перестанет быть дураком. — Смотри, Люк! Как думаешь, ты бы мог такой кого-нибудь прибить? — Чайльд машет огромной — размером с Погибель Дилюка — рыбой и очень позитивно улыбается. — Конечно. Проверим на тебе. — Эй-эй-эй, я пошутил, не надо, я собирался её разделать, не подходи ко мне близко! Мама! *** Ещё с детства в его волосах путались колючки, ветки, застревали локоны в лозах винограда, да так, что приходилось кинжалами резать пряди. Ещё с детства волосы его превращались в неясный ком после душа, а после лёгкого дождя в настоящий одуванчик. Ещё с детства с ними было так много проблем. Но не больше, чем сейчас. Дилюк больше не видит себя в зеркале. Он видит чужое отражение, до боли знакомое, но то, которое видеть он больше никогда не желает. У него такие же глаза, такие же губы, такой же нос, такая же щетина, такие же страшные руки, такие же длинные волосы. Не такие изящные, чтоб быть копией. Чтоб быть копией отца. Наверное, ему следовало давно отрезать себя от того времени таким глупым, но значимым жестом. Наверное, ему следовало сделать такую вещь давно, а он всё привязывал себя спутанными локонами к камням и бросался под воду, думая, что не утонет. Думая, что выберется. Думая, что верёвки хрупкие и порвутся — он будет свободен. Дилюк знает, что это не так, но наивно полагается на эту удачу, словно бы сам не думал о том, что работа Мегистус — слепой тык в небо, а люди лишь верят в это, чтоб не менять свою судьбу самостоятельно. И чем он тогда отличается от них? Чем тогда отличается от них это лицо в зеркале, эти волосы на плечах, эти полуприкрытые глаза, эти закрытые перчатками руки, этот сюртук и туго затянутый галстук? Ведь все такие же как он, он такой же как и все. Он тоже верит в глупости, свои детские обиды и капризы, закрывается от них, а не решает. Дилюк — ребёнок в чулане, спрятавшийся от случайно выпущенного кролика из клетки на улицу. Кролик грызёт грядки, стучит задними лапами в хлипкую дверь сарая, срывает цветы, портит вокруг всё, а Дилюк прячется. Даже если ты спрячешься, оно никуда не уйдёт. — Режь. Это звучит так холодно, что Тарталью пробирает до костей. Он держит в руках любимые локоны, которые всячески расчёсывал, заплетал, перебирал, сжимал, поглаживал. Он держит в руках то, что любил особенно сильно. Наверное, потому что это было какой-то изюминкой, какой-то маленькой причиной для того, чтоб называть Дилюка не таким как все, ведь он и правда отличался. По крайней мере, внешне точно. А то, что было внутри, знал только Чайльд, о чём не имел права рассказать никому. Даже Дилюку самому — тот не любил обсуждать рассказанное больше, чем один раз. И этим одним разом был непосредственно тот, когда он начинал говорить о чем-то невзначай, чтоб это не превращалось в какой-то психологический сеанс. И Тарталья ценил эти моменты больше всего, потому что они становились частью рутины и создавали в Дилюке привычность делиться тем, что у него на душе и что беспокоит его так сильно. Но иногда это выходило за рамки. Как сейчас. — Ты уверен? Дилюк уже не уверен ни в чём, кроме того факта, что он скоро свихнётся. Люди такие слабые и легко ломаются, если эмоции начать проживать больше, чем один раз, когда ты уже не в моменте. Это произошло так давно, а гложет столько лет спустя. Снова ощущается тот дождь за шиворотом, тот жар в глазах и в руках, тот холод у горла и то остывающее тело. Почему он не прожил это тогда так, чтоб не проживать снова, а теперь решается — или нет? — на такой опрометчивый шаг. — Режь. Может быть, хоть так он избавиться от той половины чувств, что делает больнее всего? Он не забудет, нет, никогда, будет помнить, но он хочет забыть это ощущение, когда ты словно снова возвращаешься в тот день и чувствуешь каждую капельку, стекающую по затылку, слышишь каждый шорох, видишь каждое пятно крови на руках и знаешь, что лужа на земле — тёплая, потому что в ней горячая, ещё даже кипящая, кровь. И Чайльд режет. Неумело, неровно, дёргает за волоски, но старается, ведь его попросил Дилюк. Ведь ему Дилюк доверил такую сложную работу — избавиться от боли раз и навсегда. Или пока волосы снова не отрастут.