Тот, кто помнит

      Кингу сидел в своем университетском кабинете. За окном шумел ветер — упругие порывы раскачивали ветви старого клена. В комнате было тихо, если не считать шума снаружи и еле слышного шелеста страниц — сквозняк шевелил листы конспектов, разложенных на столе. Расслабился на компьютерном стуле, слегка откинувшись назад. Пальцы лениво постукивали по подлокотникам. Галстук давно ослаблен. Верхние пуговицы темной рубашки расстегнуты — привычная для него небрежность. Он не замечал ничего, погруженный в свои мысли и эту странную полудремоту, которая иногда накатывала посреди рабочего дня…       Дверь вдруг скрипнула. Кингу поднял глаза — на пороге Никкаль. Вошла плавно, почти бесшумно, и закрыла за собой дверь. На ней было легкое платье цвета морской волны: оно струилось по ее фигуре, подчеркивая каждый изгиб; вырез декольте был неглубоким, но изысканным — он открывал ключицы и верхнюю часть груди, обрамляя тонкой кружевной отделкой. На ушах поблескивали маленькие позолоченные полумесяцы — они нежно переливались в свету настольной лампы.       — Вы звали меня, профессор? — ее голос звучал тише обычного, с едва уловимой хрипотцой.       — Да, госпожа Брандт, — произнес он медленно, растягивая слова, как мед. — У нас осталось одно незавершенное дело…       Никкаль улыбнулась. Медленно, почти незаметно, но в ее улыбке было столько скрытого смысла, что у Кингу почти перехватило дыхание. Подойдя ближе, та остановилась у края стола, провела кончиками пальцев по корешкам книг, будто изучая их названия, хотя глаза были прикованы к мужчине, сидящему напротив.       — Хм, я думала, мы все обсудили на лекции. Или же есть что‑то… особенное?       Она чуть наклонила голову, и прядь волос скользнула по плечу. И это не прошло мимо глаз Кингу.       — О, конечно есть. Мы не разобрали один очень актуальный вопрос.       Никкаль сделала еще шаг: теперь она стояла совсем близко. Настолько, что профессор мог разглядеть крошечные крапинки в ее глазах. Он сказал:       — Границы! Где они проходят? Между преподавателем и студенткой. Между разумом и…       — И чем же? — она наклонилась, опираясь ладонями о стол, так что лицо теперь оказалось совсем рядом. Ее дыхание, жаркое и чуть сладковатое, коснулось кожи шеи, и по его телу пробежалась легкая дрожь.       — …чувством, — закончил шепотом.       На краткое мгновение повисла тишина, нарушаемая только шумом ветра за окном. Никкаль медленно обошла стол, остановилась за его спиной. Кингу же почувствовал, как тоненькие пальцы легко коснулись его плеч, скользнули по воротнику рубашки, будто проверяя его: насколько далеко готов зайти в этой игре.       — А может, границы существуют лишь в нашем сознании? — ее дыхание щекотало его шею — от этого обыкновенного прикосновения по мужским венам будто разлился жидкий огонь. — Ну, как в философии: мы ведь сами решаем, что истинно, а что — нет.       Кингу резко развернул кресло, теперь они оказались лицом к лицу… Взял Никкаль за кисть руки, провел большим пальцем по ладони, ощущая ее тепло, ее жизнь. Ее реальность — или нереальность? Тот уже не мог понять, где заканчивается явь и начинается сон.       — Тогда, госпожа Брандт, позвольте задать Вам вопрос: что Вы считаете истиной прямо сейчас?       Она рассмеялась — коротко, звонко, и это будто разрядило воздух между ними. Сделало более густым, начиненным таким желанным ожиданием.       — Сейчас считаю истиной то, что хочу… — на секунду замолкла, дразня его, — …узнать, что скрывается за всей Вашей серьезностью, профессор Синрок.       И прежде чем он успел ответить, она поцеловала его. Сначала легко, почти невесомо, как касание ветра к листве… Затем губы стали настойчивее, требовательнее. Кингу притянул ее к себе и уже сам выбирал ритм — неспешный, тягучий, как мед, медленно стекающий с ложки. Никкаль села к нему на колени, обвила руками его шею. А пальцы запутались в его волосах, слегка сжимая их пряди. Он провел по ее спине, ощущая под тонкостью легкой ткани платья каждый изгиб тела, ее тепло, исходящее от нежной кожи. Пальцы скользнули к плечу, чуть сместили бретельку платья, и Никкаль на миг замерла, задаваясь вопросом, готов ли Кингу зайти дальше. Он взглянул на ее лицо. На мягкую улыбку, на блеск в глазах — и понял, что он уже давно готов.       Мужские ладони скользнули ниже — к ее талии, притягивая еще ближе… Кингу почувствовал вздрагивание Никкаль в ответ на прикосновения. И это свело его с ума. Она запустила пальцы под воротник рубашки и потянула за ткань, словно желая убрать последние баррикады между ними двумя. Мягкость его губ скользнула к тонкой шее, оставляя на коже влажные, обжигающие поцелуи. На ласки девушка лишь откинула голову назад. Уже закрывая глаза от удовольствия.       — Вы…       — Тс-с, — его шепот обжег ее кожу. — Сейчас не время для слов, неугомонная.       Они снова поцеловались. Глубже. Жарче. В этом поцелуе были и страсть, и нежность, и та странная, почти болезненная близость, которая стирает все границы. Они были одни в этом маленьком теплом мире, где существовали только их дыхание, стук сердец и безумное, затягивающее чувство. Что накрыло с головой.       Но… внезапно Никкаль отстранилась от Кингу — всего на несколько сантиметров. В ее глазах он увидел не человеческую теплоту, а странный, неземной блеск, зрачки растянулись и стали вертикальными, как у рептилии. Ее лицо нарисовало что-то наподобие улыбки… но это уже была не та мягкая, дразнящая улыбка, к которой профессор только что тянулся губами, а оскал. В ней появилось что‑то древнее, властное, почти хищное. За окном сиреной завопил ветер, втолкнул занавеску в небольшой кабинет: та вздыбилась и затрепетала.       — Что… — начал было Кингу, но слова застряли у него кинжалом в глотке.       Фигура начала меняться. Ее платье растворялось в воздухе, превращаясь в фиолетовые переливающиеся на свету чешуйки, которые стремительно покрывали ее кожу. Пламенем вспыхнули локоны и сложились в загривок вдоль мощной шеи. Руки удлинились и превратились в лапы с острыми когтищами, а за спиной развернулись крылья. Через мгновение на коленях у Кингу сидела не Никкаль — перед ним возвышался огромный фиолетовый дракон, чьи янтарные глаза смотрели на него с насмешкой и укором.       — Так вот что ты выбрал, профессорок? — голос дракона звучал так, будто доносился из глубины пещеры Хубур, резонируя в стенах кабинета. — Чувства вместо долга? Сладость соблазна вместо истины?..       Кингу отшатнулся, но дракон схватил его за плечо когтистой лапой, удерживая на месте цепко.       — Ты забыл, кто ты есть! — дракон прогремел, и низкое рычание сотрясло стекла. — Ты хранитель знаний, страж границ. А теперь хочешь их разрушить ради мимолетного… удовольствия? ОТВЕЧАЙ МНЕ!       Пытаясь вырваться из лап, он глухо возразил:       — Нет, это… не просто удовольствие. Это… что‑то большее. Я в этом теперь уверен.       — «Большее»! Какой пафос, дитя Луны. Ты прячешь слабость за красивыми словами, как всегда. Но я знаю правду… И тебе я не позволю ошибиться.       Дракон расхохотался — и звук был похож на грохот камнепада. Из его пасти вырвалось лиловое пламя. Кингу вскрикнул: жар опалил и лицо, и грудь, будто он находился внутри костра. Но прежде чем огонь поглотил целиком, монстр в порыве взмахнул когтями и полоснул мужчину по груди. Он застонал от острой боли: она отозвалась в одном из новых шрамов, который тянулся поперек груди после судьбоносного случая.       — Смотри, — пророкотал дракон, и он звучал теперь не только насмешливо, но и тревожно. — Это не просто отметина. Это предупреждение. И твой шрам — след прошлого, которое тебя не отпустило. А теперь ты захотел навлечь на себя новое бедствие. Вновь.       Кингу крепко сжал зубы, пытаясь унять бьющую дрожь. Он прижал ладонь к ране. Но кровь не останавливалась — его рубашка насквозь пропиталась.       — Что ты имеешь в виду? — хрипло спросил тот, глядя прямо в янтарные глаза напротив.       — Ты открываешь новую дверь. Никкаль Брандт — лишь ключ. А то, что ждет по ту сторону… оно не будет так милосердно, как я, ты уж поверь.       — Я не верю тебе, — Кингу выпрямился, несмотря на боль. — Я сам выбираю свой путь…       — Выбираешь?! Ты сделал выбор: давным‑давно — когда выжил в той аварии. Судьба дала тебе второй шанс, а ты хочешь убить его на запретный плод. Полагаешь ныне, что это любовь? Нет, это ловушка!       — Даже если так, — он сделал еще шаг вперед, не отводя взгляда. — Я пройду через эту ловушку.       Дракон замер, словно оценивая слова жалкого человечишки… Но затем медленно кивнул. В глазах появилось нечто, похожее на уважение?       — Будь по‑твоему, упрямец, но не забывай: когда нагрянет тьма, не взывай о помощи. Я предупредил.       Он взмахнул крыльями, и кабинет начал растворяться в фиолетово-черном тумане. В следующий миг Кингу ощутил, как его тело становится легче, а боль в его груди — приглушеннее, будто ее заволокло мягкой ватой. Лиловые искры, оставшиеся после дракона, закружились вокруг него, образуя водоворот, что затягивал его все глубже, глубже, глубже…       …и вдруг гул сменился тихим, размеренным стуком — билось сердце в предрассветной тишине. Кингу порывом сел в кровати, до сих пор видя, как последние искры таяли перед глазами. Он выдохнул, и его выдох унес последние остатки ядовитой дымки с собой.       За окном уже пробивался серый рассвет, и ветер, все еще шумевший тут, звучал теперь обыденно и отстраненно — совсем не так, как тот яростный вихрь из сна. Кингу судорожно расстегнул пижамную рубашку и уставился на свою грудь. Он зажмурился на секунду, и перед внутренним взором возникла фигура чудовища, янтарные глаза, полные и насмешки, и тревоги…       «Ты открываешь дверь», — прозвучало в мыслях, но не громоподобным голосом, а шепотом, растворившимся в звучании городской жизни: где‑то засигналила машина, хлопнула форточка на балконе.       «Предупреждение… — про себя сказал мужчина, стягивая всю одежду, — но я сделал свой выбор».       Распахнул створку. Свежий воздух вмиг ворвался и остудил разгоряченное лицо и каменным изваянием возбужденное тело. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться… но перед глазами еще стояла грозная морда. Кингу смотрел на город, просыпающийся под первыми лучами солнца. В груди крепла твердая, непреклонная решимость. Сегодня он сделает первый шаг… Перестанет прятаться. И пусть даже весь мир будет против этого, он узнает, что ждет его по ту сторону границ.       

⋆.•*✦*•.⋆

             Я вошел в «Хаос» следом за Ияром и сразу заметил, как замахали студентки. В помещении пахло кофе и выпечкой — этот запах всегда почему‑то успокаивал. Хотя сегодня внутри все равно будто натянутая струна. Повисла эта особенная неловкость, которая бывает, когда привычно формальные отношения оказываются в новой неформальной обстановке… Мы с Ияром преподаватели, они с Су — студентки. Стоит привыкнуть.       Пока мы шли к выбранному столу, Никкаль и Су оживленно спорили, словно забыли, что мы рядом.       — Синрок старше! Ты же видела взгляд — в нем целая философия… а Раскаль несерьезен.       — Дурость, — смеялась Никки. — Раскаль выглядит как человек, который знает все тайны вселенной… Просто притворяется легкомысленным! Он старше. Ну и Синрок выглядит моложе него. «Уже успех».       — Давай спросим! — воскликнула Су. — Сделаем ставку: если я права, как всегда, ты покупаешь мне новую книгу, которую показывала на днях.       Ияр, который как раз подошел ближе и сел за их крошечный стол, схватился за сердце. Я сел рядом.       — Возмутительно! Возраст не измеряется серьезностью! Я глубоко зрелая душа, просто… предпочитаю молодиться и не показывать это лишний раз.       Студентки рассмеялись, а Ияр, хоть и продолжал делать оскорбленный вид, не мог сдержать улыбки.       — Ну хорошо, — он поднял руки в капитуляции. — Раз уж вы так настаиваете. Мне в декабре будет тридцать лет. Довольны теперь, юные скептики?       — А Вам? — Су повернулась ко мне улыбаясь.       — Нам тридцать три с половиной, — я невольно усмехнулся своей мысли. — Хотя, судя по всему, это не имеет никакого значения в данный момент.       Она ткнула пальцем в Никкаль…       — Ну я же говорила! Теперь ты должница.       — Договорились, — она закатила глаза, но было видно, что спор был совсем несерьезным. — Но старый спор-то точно выиграю. Вот увидишь, капелька.       А мы с Ияром многозначительно переглянулись, не понимая, о чем шла речь. И он перевел тему:       — Красавицы, если бы я знал, что нас ждет такая компания. Пришел бы еще раньше — прилетел.       «В своем репертуаре».       Су отчего-то рассмеялась, Никкаль опустила глаза, но я все равно заметил, как дрогнули уголки губ.       — Смущаешь, — сказал себе под нос я, достав телефон, чтобы посмотреть пропущенные.       — О. Ни в коем случае, друг.       «Какой все-таки льстец… — я посмотрел на Ияра. — Хотя без него со мной было бы скучно. Как будто музыка без баса: вроде звучит, но чего-то не хватает».       Когда нам выдали заказ и официантка ушла, видимо, та сменяла Этана, Су скрестила руки на груди. В глубине ее зрачков заискрилась странная хитрость.       — Ладно, рассказывайте, — наконец сказала она. — Как вы вообще познакомились? Вы же явно не просто коллеги. Об этом стоило сказать. Сразу.       Никкаль кивнула, подперев подбородок рукой. Я засмотрелся на нее, но успел перевести взгляд до того, как она это заметила. Ияр хлопнул меня по плечу, но я даже не дернулся. Глянул как на новую жертву.       — Думаю, не стоит…       — Я был зеленым первокурсником. А этот серьезный господин… — указал на меня кивком, — уже почти дипломированным специалистом. А впрочем, выглядел Синрок тогда не так… солидно. Бродяга.       — Не преувеличивай, — мое лицо нахмурилось, и я отпил свой латте. На секунду задумался, будто вспоминая те дни. Волной нахлынула ностальгия.       — О, это еще не преувеличение! А знаете, что тот делал в то прекрасное время? У него была своя группа. Кингу играл на гитаре и пел так, что стены дрожали. В универе все девчонки гонялись за ним, а он…       …а я, если честно, купался в этом внимании. И я мысленно усмехнулся. Было что вспомнить: репетиции иногда до рассвета, концерты в полутемных клубах, где воздух пах нашим потом и надеждой. Эти бесконечные взгляды — восхищенные, порой и завистливые. Я знал, что хорошо смотрелся на сцене: свет подчеркивал скулы, гитара будто продолжала линию руки, а голос… тогда он сочился такой уверенностью, будто мне принадлежал целый мир. И меня прозвали «Повелитель».       «И я верил в это… — подумал я с горьковатой ностальгией. — Верил, что все будет именно так: музыка, слава, эти девушки, которые улыбаются и шепчут комплименты после наших выступлений. Я принимал все как должное… Цветы, записки в карманах куртки, случайные встречи после концертов — будто это был не я, а какой‑то другой, более свободный человек».       Я вспомнил одну из них — имя, к сожалению, не вспомнил — которая ждала меня у черного входа каждый божий раз, когда группа играла в «Хаосе». Ее глаза светились так, будто я был не просто парнем с гитарой, а кем‑то особо важным. А я… улыбался, брал ее за запястье и уводил в кромешную ночь, но забывал имя уже на следующий день. Раньше это казалось мне нормой: молодость, чувство, что ты бессмертный. Бог.       «Сколько же таких было? — мелькнуло в голове. — Десять? Двадцать? Даже не считал. Просто жил моментом так, будто утро может не наступить…»       — …был неприступной крепостью!       Я моргнул, возвращаясь в реальность — в уютное кафе. Где напротив сидела Никкаль, а на столе стояли лакомства. Поймал ее взгляд — внимательный, изучающий — и вдруг понял, что не хотел, чтобы она видела меня таким: легкомысленным героем студенческих историй. Точно не сейчас. Точно не с Никкаль.       — Ияр, — в моем голосе прозвучала легкая угроза. — Не будем лучше раскрывать все мои тайны. Я теперь преподаватель. Не порть мой… имидж.       — Ой-ой, какой имидж?! — тот закатил глаза. — Ты что тогда был занудой, что сейчас. «Раскаль, не носись по коридорам», «Раскаль, не пой на семинаре».       Все рассмеялись. А я прикрыл рукой глаза и машинально поправил горловину тугой водолазки, будто пытался ослабить петлю, что обвилась вокруг шеи…       — Лучше расскажи, как ты на нашем первом выступлении свалился со сцены, — парировал наконец я. Ияр мгновенно замолчал, потом что-то пробурчал.       — Ну что, ты обыграл меня. Но это было эпично! Мы играли в подвале, свет замигал, я разошелся не на шутку и… «я свободен, словно птица в небесах». Прямо в толпу сиганул. Все ржали как кони, кроме Кингу, а я как мешок с дерьмом — простите за мой французский — лежал и размышлял: «Ну, теперь-то я тут звезда!»       Я выплюнул смешок в кулак, и неловкость будто растаяла. Су, насмеявшись, чуть наклонилась к нам.       — Так сколько лет вы дружите?       — Уже лет… двенадцать, — ответил Ияр. — С тех самых пор, как рухнул ему в ноги на входе в универ.       — Почти. Я, к несчастью, успел поймать.       Тот подавился откушенным пирогом. Я постучал ему по спине. С полным ртом Ияр выкрикнул:       — Ты из меня все дерьмо выбьешь… bastardo!       «Примерно это и пытаюсь сделать».       Я вытер губы салфеткой и сложил руки на груди. На меня посмотрела Никкаль. Улыбнулся ей…       — А вы до сих пор играете или бросили?       Скромно ответив на мою улыбку, спросила она. Я открыл было рот, чтобы ответить. Но…       — Кингу иногда что‑то навывает у себя в кабинете и квартире… — откашлявшись, уже в какой раз ответил вместо меня друг. И враг. — А вот раньше!       — Помолчи. А то еще узнают, что я не только зануда, но и романтик. Музыка осталась в прошлом.       — Зато есть Наиля, — Ияр вдруг посерьезнел, и в нем прозвучала неподдельная гордость. — Ей уже семь, вы представьте! Каждый день отца удивляет…       На лице Никки расцвело умиление, пока Су была в некотором шоке. Да, у этого ребенка есть ребенок.       — Наверное, здорово быть отцом?       — Это больше, чем здорово, — кивнул он Никки. — Иногда кажется, что она меня учит больше, чем я ее. Вчера, например, сказала: «Папа, ты много работаешь. А давай мы лучше поиграем?» Понял: она права.       — А Вы, профессор Синрок? — обратилась ко мне Су, и я напрягся. — Может, у Вас есть дети?       В ответ я покачал головой и по привычке поправил челку. Я буду уже не я, если не сделаю этого.       — Нет, как-то не сложилось.       — Кингу, все же еще впереди, — подмигнув, сказал Ияр, — будут Наиле новые подруга или друг.       В этот момент Никкаль достала из сумочки лист бумаги и стала складывать оригами. Пальцы двигались так быстро и уверенно, что я засмотрелся вновь.       — Я уже давно этим увлекаюсь, — пояснила она, заметив мой взгляд. — Помогает… настроиться.       «Красиво». Наблюдая за движениями, внезапно вспомнил о своем талисмане. Достал из кармана пальто аккуратно сложенного дракона — самую малость потрепанного и с надорванным крылом.       — Никкаль, прости за любопытство, — вкрадчиво сказал, кладя фигурку на столик, — но не ты ли сделала это? Я нашел его в ящике своего рабочего стола.       Она взяла оригами, внимательно осмотрела.       — Он очень красивый! Но я не помню, чтобы делала именно этого. Я сложила уже так много фигурок… Выглядит довольно старым. Откуда он у Вас?       — Ну, честно говоря, я не помню, — признался я. — Поэтому и спросил. Он будто… важен. Не знаю, как вообще это все объяснить даже простым языком.       — Может, это знак, — сказала Су. — Или судьба.       А Ияр, фыркнув, закатил глаза до затылка.       — Ага, или случайность. Хотя, я признаю, дракон хорош… Ты чего, носишь его с собой как амулет?       — Можно и так сказать.       Мы помолчали, и я осознал, что впервые за долгое время чувствую себя не только профессором, читающим занудные лекции, а просто человеком.       — А я мечтала стать художницей, — вдруг сказала Никкаль, и ее голос, что ласкал мне слух, стал тише. — Рисовала везде, где только могла. Мне сказали, что это… якобы не профессия, я просто бросила.       — Глупость, — отчеканил Ияр. — Но никогда не поздно вернуться к мечте. Моя Наилька рисует как сумасшедшая, и никто ей не говорит, что это «не профессия», — поворчав, он доел последний синнабон.       Затем отпил капучино, поставил чашку с резким стуком и, вспомнив наш разговор, сказал вдруг:       — Кстати, о случайности и порядке. На одном из занятий я рассказывал вам о хаосе. Верно ведь?       Никкаль вымученно вздохнула, и я поднял уголки своих губ. Покорно кивнув, ему ответила Су.       — Вы сказали, что хаос — это не просто беспорядок… но сейчас не совсем академический контекст…       — Именно! Именно поэтому сейчас самое время об этом вспомнить… Видите ли, мы привыкли думать, что хаос — это плохо. Это синоним неразберихи, проблем, бардака. Однако в античной традиции хаос был буквально началом. Из него родились боги, миры, законы. Это не пустота — это потенциал. И бесконечное множество возможностей, что не выбрали свой путь.       Ияр обвел всех взглядом. Словно тот безмолвно приглашал нас стать соучастниками его мысли.       — Мы все собрались здесь случайно. Ну почти… Все это выглядит как хаос. Но разве не в этом ли хаосе рождается что‑то настоящее? Мы сидим, смеемся, рассказываем истории — и вдруг оказывается, что за масками «преподаватель», «студент» скрываются простые людишки. Разве это не прекрасно, друзья мои?       «Ияр, как всегда, говорит красиво… — мысленно восхитился я, глядя на ожившие лица собеседников. — И он ведь прав, Лахаму дери. Этот нелепый хаос: встреча, глупые споры, даже дурацкая ставка про возраст — смог размыть границы. Может, именно в этих случайных и открытых моментах прячется настоящая жизнь, а не в распланированных лекциях и правилах?»       — И считаете, что случайности неслучайны?       Никкаль перевела взгляд с латте на меня.       — Нет. Не совсем так, — Ияр покачал головой. — Считаю, что хаос дает нам поле для творчества. Мы сами придаем смысл тому, что происходит. В искусстве, в науке и в жизни — буквально везде порядок рождается из хаоса. И чем больше боимся беспорядка, тем меньше у нас шансов создать что-то новое.       Я хмыкнул, вспомнив старые рок‑выступления — те самые ночи, когда мы с группой играли в полуподвалах, даже не зная, что нас ждет завтра. Тогда это казалось хаосом. Ну а сейчас-то я понимал: именно в той неразберихе было что‑то живое. Ияр подмигнул мне, и я осознал, что в его словах — доля правды. И даже мой потрепанный бумажный дракон мог быть частью этого хаоса… Случайностью, которая обрела значение.       — Красиво, — произнесла Никкаль, и пальцы ее наконец сложили из бумаги фигуру журавлика. — Значит, оригами — это тоже борьба порядка с хаосом?.. И листок — хаос, а фигурка — порядок? Все верно?       — Верно. Ты схватываешь суть быстрее, чем студенты остальных групп. Бумага — это чистый потенциал… твои чудесные ручки придают ему форму.       Неловкость окончательно растворилась в дымке. Теперь же это беседа людей, что разглядели друг в друге не присвоенные роли, а личностей, родившихся, как и все в нашем мире, из «хаоса возможностей».       Су прижала руку ко лбу… и даже побледнела.       — Ой, голова немного кружится.       Ияр обеспокоился, включив мод «отца».       — Ты же сказала, что лучше себя чувствуешь.       Она бросила на него многозначительный взгляд. Низко ойкнув, он глянул на ту с недоумением?       — А. Ну да, конечно, — хлопнул себя по лбу. — Я забыл, что ты еще не выздоровела. Тебе нужно домой, как следует отдыхать. Братец, одолжишь машину?       Черт. Кофе попало не в то горло. Я подавился от одной лишь мысли, что тот поведет мою лошадку.       — Лучше я сам. Только допью.       — Нет‑нет! — Су вставала из‑за стола, натягивая куртку. — Мы справимся. Ника, ты не против побыть с профессором? Вы найдете о чем поговорить.       «Даже так. Хитрюга Су все спланировала, а Ияр, будто послушный актер в ее пьесе, покорно подыграл. Ну конечно: "голова кружится", "тебе нужно домой". И это его внезапное беспокойство. Сводники».       Она, немного покраснев, кивнула. Мне пришлось проглотить тревожность, нехотя передать ключи. Хоть и с обливаемым горячей кровью сердцем. Ияр, будучи у двери, вдруг обернулся и одними губами прошептал: «Наслаждайся». Стоило им уйти, как я усмехнулся, покосился на Никкаль и тут же постарался скрыть улыбку за глотком остывшего латте. И все же где‑то внутри разлилась благодарность. За такую неловкую, но человечную хитрость. За шанс остаться просто вдвоем.       — Что ж, за шоу я им даже признателен.       Наконец сказал я, поднимая глаза. Никкаль рассмеялась, и мимолетное напряжение улетело…       — Уотерс всегда была мастером интриг. Но знаешь, я совсем не против: все равно хотела поговорить с тобой без этих ушей, — после этого она резко пересела ко мне, я чуть не взлетел от счастья как дракон.       «"Ты"… — от осознания внутри меня что-то ожило спустя столько лет. — Она перешла на "ты". Неожиданно, но это правильно». Словно сняли тяжелый преподавательский костюм, что носили не снимая годами. «О, без "этих ушей", значит… — усмехнулся, и в груди разлилось теплое, даже пьянящее ощущение близости. — Без ролей. Без масок. Только мы с ней одни».       — И я хотел, — сказал я тихо, глядя ей в глаза. — Давно хотел, — подсел еще ближе и положил ладонь на спинку ее стула. Наклонился, чувствуя ее запах.       — Ну конечно, — она вскинула бровь, и в улыбке скользнула та самая дерзкая искра: успел подметить ее еще в университете… — Прямо ночами не спал, мечтал о моменте, когда можно будет поговорить вот так.       «Она шутит. И вправду, ночами не спал… только не о "моменте разговора" мечтал». Сжал столик, будто пытаясь удержаться на плаву среди внезапного наплыва воспоминаний. Сны. Снова и снова Никкаль — то в полумраке аудитории, то на краю обрыва, где сильный ветер рвет бумагу, и дракон, сложенный ею (или нет?), взлетает и рассыпается в частицы магии. И всегда после таких снов — та же острая, глухая тоска, что накрывала после смерти Нингаль. «Совпадение, — твердил я, привычно натягивая на мысли маску логики. — Просто образ, который подсознание вытащило из толпы. Ника похожа на кого‑то, кого знал… или думал, что знал».       Но объяснение не держалось. Оно расползалось, как мокрая бумага. Потому что Никкаль говорила, что не делала того дракона… Потому что мы с ней прежде не встречались. И потому что сны шли чередой еще до того, как я впервые увидел ее в аудитории — с этим ее жестом, когда она заправляла прядь за ухо.       «Видимо, разум играет со мной, — признал, глядя, как Ника вскидывает бровь со шрамом, поддразнивая за это молчание… — Строит мосты между мирами, где таковых быть не должно. Нингаль больше нет — но пустота в груди заполняется кем‑то, кто даже не знает, какую роль отвели ему в тех сновидениях».       И все же, несмотря на тревогу, в этой мысли было что‑то успокаивающее: сквозь хаос снов, сквозь путаницу этих образов, пробивался настойчивый сигнал: уже нечто важное, что я должен понять… Что Никкаль не случайность. Даже если сама пока в это не верит.       Но вслух я ничего не сказал. Вместо этого растянул губы в легкой и ничем не обремененной улыбке — словно не было никакого беспорядка в душе. Сейчас не время… Мы пока не настолько близки, чтобы вываливать на нее свои сны и страхи. Не хочу спугнуть, когда между нами плавно начало что‑то нарисовываться.       — Знаешь, — произнесла Никкаль, глядя на мое лицо, будто желая заполнить тишину, — мне нравится подобный стиль, как у тебя. Он… не такой, как у всех. Особенно твои глаза. Эм, ты всегда их подводишь?       Слегка смутился, но не отвел взгляда.       — Да, еще со времен… бунтарства, — на лице появилась ухмылка. — Еще в молодости я увлекался эмо, и тогда это было неотъемлемой частью образа: музыка, внешность, даже настроение. С годами стало и частью меня. Просто не смог отказаться. Я привык.       — Это красиво. Как будто ты несешь с собой кусочек прошлого. — Заметил милую улыбку.       «Ты тоже очень красивая. Не кричащая, не броская — какая-то… цельная. Особенно цепляет взгляд: в нем часто искрит оживший огонь, когда я рядом».       — Не имею права врать, но иногда такое мешает. Студенты, бывает, смотрят как на экспонат в музее: «О, ничего себе, профессор-эмо…»       — Зато они тебя уж точно не забудут.       Я хрипло рассмеялся. Наш разговор потек легко и непринужденно. Мы говорили о книгах, музыке, кино. Когда наши тарелки вновь опустели, вдруг поднялся со стула и протянул руку Никкаль. Она без вопросов приняла ее, встала и поправила закрытое вязаное платье. Насмотревшись на ее изгибы, я сказал:       — Пойдем прогуляемся. Не хочу говорить о личном в таком месте, здесь неподалеку есть парк.       Мы вышли из «Хаоса» в освежающий сумрак. Я поймал себя на мысли, что впервые за столько времени дышал полной грудью. Мою руку схватила Никки, — легкая, живая — даже ее тень на тротуаре казалась частью чего-то правильного. «Может, не все так сложно, — думал я, украдкой взглянув на нее. — Может, нужно всего лишь идти рядышком, ничего не боясь». И, спрятав куда-то вглубь все свои сны и тревоги, я улыбнулся совсем как подросток. Взял теплую ладонь в свою.

Светлячок в ночи —

Словно мечта моя светит, Почти не удержать.