Сокрытое в джунглях

Рассеяно Аято посмотрел в окно экипажа. Открывавшиеся виды завораживали: сочная зеленая трава, деревья, которые, казалось бы, подпирали небосвод мощными стволами, пышные цветы с густым и дурманящим ароматом, а где-то вдалеке — целая равнина чего-то диковинного и необычного, мерцающего в подкрадывающихся сумерках голубоватым светом. Жаль, что все портил теплый и влажный воздух, дышать которым было просто невыносимо. Аято весь вспотел, ткань костюма неприятно липла к мокрой коже, а пиджак хотелось с остервенением стянуть, давая слабому ветерку хоть немного освежить тело. Нервным жестом он в который раз потянул ворот рубашки, жалея, что ослабить его сейчас не было никакой возможности. Его сестра тоже выглядела не лучшим образом, но у нее хотя бы был веер, которым она изредка обмахивала порозовевшее лицо. Неплохо ощущал себя лишь Тома: единственный из всех присутствующих он улыбался, не в состоянии спокойно усидеть на одном месте, старался обратить внимание господ на местные диковинки, поочередно указывая то в одно окно, то в другое, и в целом получал удовольствие от внезапного путешествия. Все плавание от Инадзумы до Сумеру Аято благополучно проспал, наслаждаясь таким редким моментом ничегонеделанья и плеском волн в борта судна. Порт-Ормос встретил их гамом торговцев и криками птиц, то и дело нагло проносившихся над самой головой. В целом, городок не сильно по сути своей отличался от пристани острова Рито, но рассмотреть все как следует не получилось: сразу же Аято с сестрой и слугой загрузились в экипаж и началась долгая дорога в город Сумеру. Подперев щеку рукой, Аято какое-то время прислушивался к нежному щебету сестренки, восторженно реагирующей на все необычное, чем могли похвастаться обочины дороги, сам при этом рассеяно всматриваясь вдаль. К сожалению, вскоре духота и однообразность заставили всю процессию начать сонно клевать носом. Восторгов поубавилось, и лишь Тома со своим неунывающим энтузиазмом иногда пытался разрядить обстановку. Сам Аято без конца прокручивал в голове эту дивную и сладкую мысль, что бесконечных три дня ему не надо будет думать о Трикомиссии и государственных делах. Пока что он не знал, как относиться к внезапному почти отпуску. Было так непривычно, что ближайшие дни его жизни расписаны по минутам на важные встречи, совещания и различные интриги, направленные на процветание клана. Конечно, полноценным отпуском это тоже не было. Приказав снарядить корабль, Сегун тонко намекнула, что технологии Сумеру в новой, открытой миру Инадзуме пригодятся, а значит, Аято необходимо попытаться наладить связи с Академией или малой властительницей. Первое, конечно, было предпочтительнее, но думать об этом сейчас не хотелось совершенно. Вдали уже вырастали высокие позолоченные шпили из белого камня, лепившиеся к стволу поистине исполинского дерева, золотистые огни фонарей и факелов, флаги и убранные паруса лодок и кораблей. «Здесь невероятно красиво и так захватывающе. Местные леса полны древних загадок, оставшихся со времен прошлого архонта, и по части таинственности Сумеру не уступает Инадзуме с ее богатой историей. Я рад вашему приезду и с удовольствием составлю вам компанию.

Итэр»

То, что на новом месте их встретит кто-то знакомый, успокаивало. Аято уже не раз и не два перечитал короткое письмо от Путешественника, которое всучил ему гонец по прибытии в Порт-Ормос. Итэр ждал их в одной из сумерских таверн и также уверял, что лучшие комнаты в ней уже забронированы для инадзумских гостей. Город, обвивший дерево, становился все ближе. Аято видел закручивающиеся лентой дороги, и торговые ряды со снующими между ними людьми, и даже знаменитую Академию, скрывающую свои мудрые тайны. Все в экипаже, предчувствуя близкий конец дороги, оживились. Сестра восторженными глазами провожала все, что видела, включая дурно пахнущих вьючных яков, а Тома, лукаво улыбаясь, обронил: — Как думаете, господин, получится у меня освоить сумерскую кухню и напоминать вам потом об этих жарких деньках? Аято лишь мимолетно улыбнулся, мечтая, как окажется в отведенных ему комнатах и снимет с себя насквозь мокрую одежду, а затем с головой погрузиться в ароматно пахнущую воду купальни. По пути, исключая шумный спор двух торговцев с повозками, перегородившими дорогу, никаких проблем не возникло, и вскоре они остановились у ярко освещенной таверны, увитой симпатичными ползучими растениями в мелкий цветочек. У входа уже стоял Итэр, и его лицо осветила улыбка, стоило только экипажу замереть напротив. Поспешно он приблизился, открывая дверь, а затем и тепло обнял повисшую на нем Аяку, пока Тома торопливо открывал дверь уже перед Аято. Краем глаза заметив тень на одной из крыш, Аято кивнул самому себе, понимая, что Саю тоже добралась без приключений, и покрутил головой, разминая затекшую шею. Ужасно хотелось лечь, дать раскаленному и мокрому телу остыть, а самому себе — выдохнуть и расслабиться, но просто так наплевать на правила приличия и уйти глава клана не мог. Поэтому он церемониально и коротко кивнул путешественнику: — Рад тебя видеть, Итэр, — поздоровался с владельцем таверны и, поинтересовавшись, где находятся их комнаты, поманил Аяку за собой, желая лично удостовериться в безопасности выделенных им апартаментов. Все мысли Аято было заняты мечтами о том, как он вытянется на постели, смахнет влагу, как вечерний ветерок будет игриво залетать в комнату и остужать разгоряченную кожу… От яркости фантазии, от того, насколько желанной она была и почти чувствуя, как простыни касаются обнаженного тела, Аято едва ли не застонал, сдержавшись лишь из-за недостойности подобного поведения. — Неудачный выбор наряда для Сумеру. Многослойность — да, светлые тона — да, тем более что они вам к лицу, но я бы посоветовал отдавать предпочтение более легким и струящимся тканям. Они были уже практически внутри таверны, когда-то сбоку совершенно внезапно их настиг незнакомый голос. Звучавший уверенно, сдержанно и самую каплю лениво, он не мог не привлечь внимание, и Аято повернулся, рассматривая обладателя этого голоса, столь легко сыплющего непрошенными советами. — Аль-Хайтам! Рад тебя вновь видеть! Ах вот оно что, значит… Аль-Хайтам. Высокий рост, светлые волосы, серьезная, почти угрюмая зелень глаз и крепкие руки, от вида которых Аято бросило в жар. Как некстати… Едва заметно он поморщился от собственных мыслей. Стоило только немного расслабиться, оказаться вдали от инадзумских дворцовых интриг и ожидания ножа в спину, как глубоко загоняемые внутрь желания начинали давать о себе знать. Аято тряхнул головой, прогоняя прочь непрошенные мысли. Например о том, что силу этих рук было бы неплохо ощутить на себе, и как, должно быть, завораживающе они смотрелись бы на… От названного Аль-Хайтамом его жест не укрылся. Аккуратные губы украсила едва заметная улыбка, от которой веяло самодовольством, а затем мужчина плавно поднялся из-за стола, за которым сидел с книгой, и двинулся в их сторону. — Я тоже, Итэр. Прошу простить мои ужасные манеры — мне следовало бы представиться первым. — Как и не делиться чем-то, пусть и полезным, пока вас об этом не спросили, — кивнул Аято, демонстративно кладя ладонь на рукоять меча, висевшего на поясе. Аль-Хайтам лишь дернул уголком губ и… Смиренно кивнул. — Вы, безусловно, правы… — он сделал нарочную паузу, выгибая бровь и окидывая Аято внимательным взглядом. Что-то было такое в его глазах, отчего по телу прошлась очередная волна жара, оседая затем в паху, заставляя мышцы сладко и болезненно тянуть. На мгновение Аято сомкнул веки, пережидая слабость, фантазии, заплясавшие в голове. У него, определенно, просто слишком давно не было ни с кем близости. — Камисато Аято, глава клана Камисато. Также хочу представить вам свою сестру, Камисато Аяку. Мы прибыли из Инадзумы и смею надеяться, что Сумеру встретит нас со всем гостеприимством. — Инадзума… — протянул Аль-Хайтам так, будто мог видеть перед внутренним взором алые клены и молчаливые пагоды, укрытые в тени деревьев. — Ваша дорога была долгой и утомительной, господин Камисато. Не смею задерживать больше вас и вашу сестру. Он отрывисто кивнул, Аято ответил тем же, и больше на пути к комнатам их никто не задерживал. Осмотрев покои Аяки и удостоверившись, что все остается в рамках приличий, Аято оставил сестру в обществе Итэра, кивнул Томе, чтобы тот присмотрел за обоими, а затем направился к себе. В Сумеру все было не так, как дома: по-другому, более пышно и… Затейливо. Комната была украшена множеством цветастых тканей, по балкам кровли вилась затейливая резьба, а в распахнутое настежь окно играючи пробирался ветерок, принося с собой ароматы цветов, благоухающих внизу в палисаднике. Прикрыв дверь, Аято с тихим стоном привалился к стене, закрывая глаза и чувствуя, как кружится голова. Нервно он потянул ворот рубашки, давая себе иллюзию глотка воздуха. Торопливо, путаясь в прилипающих, будто бы ставших меньше рукавах, он стащил бряцающий пиджак. Ткань отпускала тело неохотно, Аято ощущал глухое раздражение, назойливым насекомым бившееся в виске, помноженное на тяжесть в паху. Оставшись в жилетке и рубашке, с задушенным шипением он сжал пах рукой. С закрытыми веками негромкий городской шум звучал так, будто оживленные улицы были в метре от него, а липкое желание, одолевавшее Аято последние минуты, стало невыносимым. Медленно он потянул пояс на талии и еще сильнее ослабил ворот рубашки. Из горла рвалось нетерпеливое ворчание, а в голове смазанными образами то возникал, то вновь пропадал новый знакомый. Аль-Хайтам… Так и не отойдя от двери, Аято почувствовал очередной толчок крови в члене, стоило только вспомнить крепкие, бугрящиеся мышцами руки и внимательный взгляд умных глаз. Нужно было расспросить у Итэра об этом человеке, но потом, позже, когда получится избавиться от постыдного вожделения, похоти, застлавшей разум. Неспешно, все еще пребывая в раздумьях, Аято ослабил пояс с глазом бога на талии и потянул в стороны крючки жилета. Бедра подрагивали в нетерпении, и стоять ровно получалось с трудом, но вожделение имело такую силу, что Аято был готов ласкать себя прямо у двери, закусив до боли пальцы, даже позабыв про желание стянуть пропахшую потом одежду и искупаться. Жилетка отправилась к пиджаку, и по-хорошему их надо было немедленно отнести Томе или местной обслуге, чтобы на завтра костюм вновь был чистым, но всякое терпение уже давно закончилось. С довольными вздохами вытащив рубашку из-за пояса штанов, отдирая ткань от раскаленной кожи, Аято самого себя ощущал грязным. Грязным и до боли возбужденным. Не пристало главе клана Камисато торопливо дрочить, даже не дойдя до постели, но сейчас он не мог думать ни о чем другом. Член, сдавленный слоями ткани, уже ныл, желание испытать оргазм туманило разум. Перед глазами темнело, пока Аято торопливо избавлялся от перевязи с оружием — чертов ремень и бряцающий меч поддаваться не хотели. Наконец, он уже был готов спустить брюки и обхватить член, когда, заставив дернуться от неожиданности, раздался неожиданный и настойчивый стук в дверь. — Господин Камисато, — позвал некто за дверью, заставив Аято похолодеть. Прекрасно, просто потрясающе. В коридоре находится Аль-Хайтам, ожидающий ответа, а Аято напоминает самому себе обезумевшее животное. — Я хотел бы вас попросить не беспокоить меня. Дорога и правда была утомительной. За дрожащий голос захотелось самому себе отвесить звонкую пощечину. Аято не был зеленым юнцом, легко теряющим самообладание, но отчего ощущал сейчас себя таковым. Юнцом, дрожащим от возбуждения, от желания провести рукой по члену. — Вынужден оставить вашу просьбу неудовлетворенной. От услышанного Аято даже потерял дар речи, полностью растерявшись. Он не привык, что ему могли с такой легкостью и наглостью отказать, наоборот — все подчинялись, помня, что он глава клана и могущественный человек, играющий людьми, как пешками. Но… Но Аль-Хайтам уже был в его комнате — и нагло, без стеснения осматривал его с ног до головы, особенно уделяя внимание мятой, неряшливо торчащей рубашке и выпирающим брюкам. Аято почувствовал, как внутри взметнулось возмущение, граничащее со злым раздражением. Нахала надо было поставить на место, выгнать прочь или даже назначить дуэль за задетые честь и достоинство, но… Почему-то существовало «но» и выглядело оно как похабная ухмылка, застывшая на чужих губах, и жгучий интерес в зеленых глазах напротив. А затем Аль-Хайтам одним неуловимым движением просто вдавил Аято в стену, упираясь сильными руками в плечи, и с этим ничего нельзя было — или не хотелось? — поделать. Наверно, он тоже хорошо владел мечом, раз смог так легко обмануть и загнать в угол, но волновало сейчас Аято вовсе не это. — Господин Камисато, вы выглядите… Взбудораженным. Аль-Хайтам усмехнулся уже в открытую и быстрее, чем Аято успел огрызнуться или возмутиться, добавил уже куда более низким и интимным голосом, чем раньше: — А еще — жаждущим внимания… К этому. Его пальцы ловко пробежались по натянутым в паху брюкам Аято, пока что лишь в намеке на ласку, обводя член от лобка до самой головки. — И на вас все еще слишком много одежды для этого жаркого края. Растерянный, Аято почему-то не сопротивлялся. Обещания — откровенные, разнузданные — мелькавшие в зеленых глазах Аль-Хайтама, заворожили его, приковали все внимание. Неосознанно, на рефлексах, Аято повел бедрами вслед за ловкой рукой, выпрашивая еще, выпрашивая больше, и чужак вновь дернул в улыбке губами. Аль-Хайтам придвинулся: теперь он вжимал Аято в стену всем своим мощным телом, заглядывая в глаза и царапая ухо жарким, хриплым шепотом, одновременно пробираясь руками под рубашку, поглаживая бока и взмокшую поясницу. — Я тебе отсосу. Хочу знать твой запах и вкус сейчас, когда ты с дороги и едва стоишь на ногах от усталости и желания. Хочу увидеть твою островную красоту во всем великолепии, видеть, как закатываются от удовольствия твои глаза. И совершенно не хочу никаких возражений. Последнюю фразу Аль-Хайтам почти промурлыкал, и Аято сдался. Он тонко, рвано выдохнул, лишь в последний момент сумев подавить стон. Близость твердого пресса и крепких рук, тепла чужого тела, бедер, прижимавшихся к его собственным, лишили последних крох разума. Он выгнулся, желая усилить контакт их тел, но Аль-Хайтам успокаивающе шикнул, упираясь рукой Аято в грудь и убеждая остаться на месте. — Ты… — он посмотрел в восхищении, странно смешанным с весельем. — Жадная шлюха. Аль-Хайтам покачал головой почти в удивлении. — Это я настолько возбуждаю тебя или ты просто любишь члены, а, течная сука? Трешься об меня и едва ли не скулишь. Тяжело, наверно, прятать эту свою часть, столь охочую до секса, похотливого траха без капли человеческого? Ответить Аято ничего не мог. Его унижали, марали в грязи есть достоинство, древнее имя и честь славных предков и… И ему нравилось. Нравилось, как ладони Аль-Хайтама сжимают его талию — так, что наверняка до отпечатков пальцев, как почесывают ногтями, приподнимая на пояснице взмокшие волоски, как сдавливают всего, наваливаясь мощью и силой… — Поскули для меня, хорошо? — Аль-Хайтам в издевке обвел пальцами контур лица Аято, напоследок приподняв за подбородок и зацепив большим пальцем губы. В жесте было слишком много властности и любования — так, будто Аято был всего лишь животным, которого выбирали на рынке, — и сопротивляться этому прикосновению сил не было совершенно. — Милая госпожа Камисато ужинает в обществе Итэра и твоего слуги, нас никто не услышит. Больше не медля, Аль-Хайтам опустился на колени. В несколько торопливых движений он избавил член Аято от одежды, тут же ловя тяжело покачнувшийся орган губами. Этот жест — жадный и торопливый, заставил Аято издать постыдный скулеж. Хотелось немедленно начать толкаться в теплые губы, хотелось сжать волосы Аль-Хайтами в руке и натягивать его глотку на свой член, но в бедра, предупреждая, уперлись чужие ладони, и Аято посмотрел вниз расфокусированным взглядом. — Не вздумай даже. Чтоб было понятнее, Аль-Хайтам вдавил ладони в бедра Аято сильнее, уже до боли, намекая, что стоять необходимо прямо и ровно. — Удовольствие здесь получаю я, а ты — просто сладкая конфетка для моей потехи, не более. Понял меня? Не дождавшись ответа, Аль-Хайтам ткнулся носом Аято в паховую складку, делая шумный вдох, а затем и смыкая с силой зубы на белой коже, от чего остались багровые лунки. — Пахнешь ровно так, как я и думал. Неженка, — тихое шипение будто бы заласкало место укуса, и Аято, заткнувший себе рот пальцами, тихо всхлипнул. Он не хотел, чтобы их слышали, не хотел, чтобы сестра даже намеком подумала о чем-то подобном: что кто-то мог делать с ее братом такое, но… Но Аль-Хайтам действовал напористо. Будто хотел съесть, сожрать, проглотить без остатка: в исступлении он покусывал бедра Аято еще какое-то время, каждый раз заставляя вздрагивать от боли. Его сила размазывала по стене, не позволяла просочиться ни единой мысли о том, чтобы освободиться — и от этого кругом шла голова. Что можно было просто… Отпустить все и побыть вещью в чужих руках, таких требовательных и жадных. — Я сказал, что хочу слышать твой скулеж, — веско обронил Аль-Хайтам в один из моментов, наполненных удушающим маревом и вспышками боли, и Аято, помедлив, послушался, тут же тихо промычав. — Умница. Будь послушным мальчиком. Зелень обжигала, Аято терялся в черном море, где яркими точками были лишь глаза Аль-Хайтама, и все стало только хуже, когда тот обнял губами давно истекающий смазкой, твердый до боли член, а после и насадился горлом. Перед этим он долго принюхивался, лизал и покусывал лобок Аято, зарывался носом в волоски и вылизывал яйца, поэтому, когда наконец вокруг ствола обволоклась теплая глотка, — Аято едва удержался на ногах. Не в силах сдерживаться, от застонал во весь голос, качнул бедрами, чувствуя, как дрожат мышцы. Аль-Хайтам в намеке уперся ладонями ему в колени, заставляя стоять ровно, и принялся торопливо работать ртом — до пошлого причмокивания и густой слюны, которую он иногда специально языком растягивал вдоль всей длины. Это было слишком хорошо, слишком жарко и влажно, и из горла рвались хрипы, невнятный скулеж и протяжное довольно мычание от каждого движения, от того, как бесконечно долго и пошло Аль-Хайтам иногда замирал губами на самой головке, лаская кончиком языка дырочку. Пальцами он сжимал иногда яйца Аято, игрался и поглаживал тонкую кожицу, оттягивая, перекатывал в ладони, но все не спешил уже двигаться без остановки к единственно верному исходу. — Я хочу кончить! Дай мне кончить! — в какой-то момент после бесконечно долгих заигрываний и поддразниваний, когда Аль-Хайтам замирал и вновь начинал работать ртом после небольшого перерыва, принялся умолять Аято. Ноги едва держали его, он дрожал всем телом, горло раздирало от мучительных стонов — Аято больше не мог терпеть, не мог оттягивать этот момент, и был готов на все, чтобы получить разрядку. — Нетерпеливая и требовательная визгливая сучка, — на каждое слово Аль-Хайтам, обхватив член Аято пальцами, оттягивал орган то в одно, то в другую сторону, будто любуясь упругостью и влажным блеском. — Мы еще это обсудим, но сегодня я добрый. Он вновь взял член в рот, но на этот раз не останавливался и не медлил, меняя темп с быстрого на неторопливый. В несколько рваных движений головой Аль-Хайтам заставил взорваться великолепный фейерверк в теле Аято: по жилам будто потек огонь, все мышцы разом напряглись, и изо рта вырвался мученический, благодарный вскрик, отдающий почти удивлением. Аль-Хайтам взял все до капли, и первым, что увидел Аято, когда смог открыть глаза и сфокусироваться после продолжительной, сладкой дрожи, был сыто облизывающийся коленопреклоненный мужчина у его ног. Плавно, одним тягучим движением Аль-Хайтам поднялся на ноги, небрежно протирая большим пальцем уголок губ и обращая на Аято насмешливый взгляд. Понимая, что выглядит он сейчас в лучшем случае смертельно уставшим, Аято даже не пытался выпрямиться. Он продолжал подпирать собой стену, не в силах привести одежду в порядок, и смотрел на своего мучителя загнанным взглядом. Медленно в голове прочищалось, и Аято начинал осознавать, что только что случилось. Он… Без длительных раздумий и разговоров дался незнакомцу в руки. При этом дался в руки, обуянный желанием, и при этом не обладал сам, а позволил обладать. Собой… — Отдохните как следует, господин Камисато. Поклон Аль-Хайтама получился почти издевательским, и стоило двери за ним закрыться, как Аято устало стек по стене на пол, мучительно пытаясь понять, что же будет дальше.