Сокрытое в джунглях

Хмурясь, Аято торчал у входной двери таверны, неловко переминаясь с ноги на ногу. Аяка с Коллеи все еще прихорашивались, Аль-Хайтам куда-то подевался, сказав, что скоро вернется, а Аято не находил себе места. Одолевали мрачные размышления: достаточно ли он пал и потерял всякие остатки гордости, чтобы всерьез унижаться перед Аль-Хайтамом и просить разрешения обмыться? Или получится еще поиграть в гордость, потерпеть противные ощущения? Пятно на штанах неприятно холодило кожу, самого себя Аято ощущал грязным, и от стыда то и дело принимались гореть щеки. Стараясь неплотно смыкать ноги и не думать о том, что он выпачкан собственной же спермой, что на ткани может быть заметно пятно, Аято застыл у стены, впившись взглядом в точку где-то вдалеке и не особо замечая, что происходит вокруг. Наверно, поэтому рука, скользнувшая по самому верхнему краю ягодиц, стала такой неожиданностью. Дернувшись, он нервно обернулся, замечая на губах Аль-Хайтама мимолетную, почти нечитаемую улыбку. Благо, на них никто не смотрел в упор, и пусть Аято часто ловил заинтересованные взгляды местных, никто, кажется, не заметил двусмысленных фривольностей, который Аль-Хайтам себе позволял. Горячая ладонь, оставив поясницу и ягодицы, мимолетно погладила бедро, а затем пропала. «Что ты себе позволяешь?!», — так и крутилось в голове, но Аято, сжав губы в тонкую полоску, промолчал. Позволял многое, включая дрочку и пальцы внутри его тела, так что вопрос был каким-то глупым. Было в этом что-то унизительное, как для главы клана Камисато — молча сносить откровенные и непристойные прикосновения, но, покопавшись внутри, Аято вздохнул, смиряясь — ему это скорее нравилось, чем вызывало отторжение. Вновь привычно залюбовавшись сильными руками Аль-Хайтама и рельефным прессом, подчеркнутым облегающей безрукавкой, Аято поймал себя на мысли, что не нужна ему вовсе какая-то там прогулка. Даже приказ Сегуна подзабылся: сейчас хотелось унизиться и запачкаться еще сильнее, остаться в отведенных ему покоях и выгибаться под Аль-Хайтамом, терпя жгучую, но такую сладкую боль, шлепки, укусы и оскорбления, от которых бы кружилась голова. — Какой у вас интересный взгляд, господин Камисато… О чем вы думаете? Естественно, этот проклятый сумерец, этот óни в человеческом обличье знал, не мог не догадываться, о чем Аято размышлял. Это было видно по насмешливому взгляду зеленых глаз, самодовольной улыбке, украсившей его губы и тому, как Аль-Хайтам стоял чересчур близко, не давая и минуты Аято выдохнуть без тепла и запаха своего тела. Благо, по лестнице уже спускалась Аяка в сопровождении Коллеи, и отвечать Аято не пришлось. Он лишь вновь переступал с ноги на ногу, мимолетно морщась, и постарался улыбнуться доброжелательно, не выдать свое желание ощутить в заднице крепкий член. Они вышли на улицу, сразу же окунаясь в шумный и разномастный гомон толпы. Сумеру жил своей жизнью: бесконечно куда-то бежали посыльные, торговцы зазывали посмотреть на свои товары, а со стороны порта доносились ароматы рыбы и спелых фруктов. — Предлагаю разделиться: господин Камисато, как я полагаю, предпочтет посетить Академию, а для милых девушек общество пропыленных знаниями стариков может показаться чересчур унылым. Коллеи, это вам, — Аль-Хайтам снял с пояса увесистый кошель, передавая его стражнице. — Думаю, вы найдете, чем заняться. Советую сходить на улицу Сокровищ, к Бебеку — он продает вкуснейшую халву. Обе девушки расцвели, понимая, что на целый день предоставлены самим себе и шумным развлечениям яркого Сумеру, пусть и Аяке хватило воспитания бросить на Аято вопрошающий взгляд. Он только махнул рукой, ласково погладив сестренку по голове: Аль-Хайтам уже явно все решил за него, наплевав на всякое братско-сестринское почтение, но спорить Аято не хотел. Видя в зеленых глазах жадный блеск, Аято уже предвкушал, какие развлечения могли приготовить для него самого, и не мог и не хотел подумать о чем-то другом. — Спасибо, братик! — Аяко восторженно порхнула ему в объятия, прижимаясь в благодарности, а затем тут же поспешила за Коллеи, улыбаясь и принимаясь смеяться. — Ну а мы направимся в Академию, так ведь, господин Камисато? Аль-Хайтам почти промурлыкал эти слова, придвигаясь ближе и подхватывая Аято под локоть. Горячие пальцы сомкнулись на коже обжигающим браслетом, тело прошила дрожь, и Аято был готов прямо здесь и сейчас просто повернуть обратно к таверне, потащив Аль-Хайтама следом, и стать на четвереньки едва за ними закроется дверь. Тело изнывало: получив толику внимания, оно теперь требовало еще, требовало больше, и понадобилось приложить нешуточные усилия, чтобы совладать со взметнувшимся внутри желанием отдаться. Вместо этого Аято молча кивнул, и они неспешно вышли за территорию таверны и принялись подниматься по увивающейся вокруг дерева дороге, вымощенной белыми плитами. Аль-Хайтам даже сделал попытку провести небольшую экскурсию, но Аято не особо вслушивался в смысл слов. Мягкий голос ласковым ручейком вливался в уши, оставляя после себя не что-то полезное, а лишь ощущение бархатного тона и мурашки, сновавшие по коже. Аль-Хайтам рассказывал историю Сумеру, особенности местных отношений и раздел власти между Мудрецами и малой властительницей Кусанали, какую-то забавную чепуху, которая просто разряжала атмосферу своей несерьезностью, а Аято шел следом и думал о том, что… Что? Что он теряет время — все равно ничего полезного в его нынешнем состоянии почерпнуть не получалось. — Мне нужно заскочить еще в одно место, а затем сразу в Академию. Что думаете, господин Камисато? Составите мне компанию? Пусть технически это был и вопрос, но звучал он как утверждение. Аято вскинул на своего спутника взгляд: Аль-Хайтам сладко улыбался, и в его зеленых глазах плясал практически первобытный огонь — обжигающий и черный, плавящий Аято кожу. Молча он кивнул, и Аль-Хайтам тут же свернул в совсем неприметную дверку, занавешенную цветастым ковров. Обстановка внутри была более чем любопытной: благовония в подвесных чашах распространяли плотный, удушливый дым, стелящийся под потолком, негромко звякнула музыка ветра, стоило им войти, и на толстых резных досках и прилавках во множестве были расставлены и разложены блестящие украшения. Аято чихнул: сильный запах масел щекотал ноздри, а голова после пары вдохов потяжелела и закружилась. Аято смахнул со лба липкую испарину, осматриваясь и прикидывая, куда можно прислониться или присесть, наблюдая, как Аль-Хайтам целенаправленно идет к продавцу и что-то негромко тому говорит. Он не прислушивался к чужой беседе: в глазах потемнело, комната закружилась, и Аято пришел в себя только тогда, когда снова почувствовал на локте обжигающие пальцы. Аль-Хайтам потащил его в неизвестном направлении, цепко удерживая, но сопротивляться сил не было. Тем более, что стоило им остановиться, как дурман немного развеялся, а лица коснулся прохладный поток воздуха. — Мой нежный островной цветок, — прижавшись к его уху губами, жарко выдохнул Аль-Хайтам, опуская ладонь на поясницу. Аято лишь тонко промычал в ответ. Он ощущал себя сонным или отравленным, и когда Аль-Хайтам настойчиво подергал ткань штанов, молча и послушно выгнулся, отставляя задницу. Духота и жара сдавливали голову, лишали воли, поэтому Аято не показалось чем-то странным, что непонятно где его нагло лапают и призывают раздеться. Все, чего ему хотелось — это прижаться к мощной груди и отдать себя во власть чужих рук и губ, дыхания, плавящего кожу. — Не думал, что благовония так сильно на тебя повлияют. Ослабив тесемки у Аято на талии, Аль-Хайтам потянул ткань вниз, оголяя ягодицы. — Хочу немного поиграть с тобой. Не обратил внимания, что продается в этом магазинчике? Аято тряхнул головой в отрицательном жесте. Соображать все еще получалось с трудом, но прикосновение чего-то гладкого и прохладного к ягодицам отрезвило. Скосив глаза, он увидел в руках Аль-Хайтама что-то блестящее и продолговатое, золотистого цвета. Игриво тот провел этим предметом по пояснице и верхней кромке ягодиц Аято, дразнясь, смотря с любопытством и жадностью. — Довольно искусная работа хорошего ювелирного мастера. Специальные причуды для богатых. Предмет скользнул по ложбинке между ягодиц, раздвигая плоть, проходясь быстро теплеющей лаской по маленькому отверстию. Аято подобрался всем телом, напрягая мышцы, но Аль-Хайтам успокаивающе шикнул, призывая не дергаться и проталкивая предмет еще глубже, надавливая на маленькое колечко сморщенной кожи. — Убери волосы. Его голос царапался, как песок, осел на затылке несмываемым пятном. Послушавшись, Аято сдвинул хвост, оголяя кожу. Аль-Хайтам же, положив руку Аято на таз, заставил его крепко прижаться задницей к собственному паху, чтобы «причуда» не упала на пол, и по шее скользнула что-то массивное и такое же прохладное, тяжестью опускаясь на ключицы. «Ошейник», — похолодев, понял Аято, опуская подбородок, пытаясь рассмотреть украшение и символ своего падения. Из толстого куска настоящего золота, инкрустированное крупным рубинового цвета камнем. Щелкнула застежка с оглушительным звуком, заставляя Аято вздрогнуть. — Возьмешь ее? — прикусив ему мочку уха, бархатным голосом уронил Аль-Хайтам, щекоча кончиком игрушки дырочку. — Пройдешься с ней до Академии… Аято задрожал всем телом. Воображение рисовало в голове удушливые, жаркие картины: трущуюся внутри о стенки игрушку, давление на колечко, возбуждение, медленно разливающееся по телу и заглушающее любые крики разума… Отчаянно он затряс головой, но Аль-Хайтам вновь утверждал, а не спрашивал. Оттянув в сторону ему ягодицу и уронив большую каплю вязкой слюны, он двинул предметом на пробу, медленно проталкивая его в тело Аято. Плавное давление мягко раздвинуло мышцы, Аято вскинулся, ведя бедрами вверх, чувствуя, как его растягивает, как нагревшаяся игрушка с минимум слюны медленно погружается в его тело. Захотелось соскочить с нее — или насадиться резко и до конца, или даже не на нее, а на что-то гораздо крупнее, толще, горячее… Аято тихо застонал, и Аль-Хайтам, шикнув и призвав вести себя тише, задвигал рукой, вводя и выводя игрушку, раскрывая тугое кольцо мышц. Играясь, как кот со своей добычей. Он работал рукой какое-то время, и Аято практически мог ощущать кожей чужую самодовольную ухмылку, то, как на него без стеснения заявляют права, используя для низменных развлечений. Тихо он постанывал, ощущая, как резко и чуть жгуче игрушка двигается внутри его тела, а затем она просто замерла внутри — расширяющаяся к концу, распирающая изнутри, давящая так правильно… Его бросило в жар от мысли, что ему придется идти вот так, пока внутри тела что-то есть, пока оно давит и растягивает, но Аль-Хайтам, погладив напоследок края ануса, тихо уронил: — Умница, — и, окончательно загнав игрушку по самое основание, отстранился.