Последний шторм

Sound: Max Richter — Your Reflection

Десять минут я просто смотрел на блокнот, лежащий у моих коленей, и не знал, хочу ли я на самом деле его открывать. Что может ждать меня внутри, что изменит это для меня? Ведь, может быть, проще оставить всё как есть? Ненавидеть и злиться куда проще, чем открыть своё сердце и позволить любить. А если вся его вселенная там, внутри страниц, вряд ли я смогу остаться равнодушным. Рука сама потянулась вперёд, открывая где-то в середине, глаза зацепились за первые слова. И разве могло быть по-другому? Могло ли после всего произошедшего сложиться иначе? Запоем я прочитал дневник от корки до корки, каждую страницу, возвращаясь вновь и вновь к каким-то местам, закрывая глаза, представляя и осмысливая. Чувствовал острое жжение в груди. Я никогда не думал, что обычный текст, написанный кем-то, когда-то будет способен вызвать во мне столько. Всего лишь пожелтевшие листы бумаги, сшитые и обёрнутые в кожаную обложку, но заключившие внутри себя целого человека. Всю его жизнь, весь его внутренний мир: его радость, его переживания, страхи и слёзы. Да, я буквально видел слёзы на этих страницах. Маленькие округлые пятна, небрежно упавшие на написанное, вокруг которых расплывались чернила, остались на этих страницах. А теперь рядом с ними были и мои. Даже по характеру почерка было видно всё: широкие и размашистые буквы, когда его настигали неконтролируемый восторг и радость; узкие и острые, когда тяготили душевные невзгоды; мягкие и аккуратно-округлые, когда он мечтательно записывал свои размышления. Я узнал о вещах, которые не были предназначены для меня, о тех, которых, возможно, было рано. О его проблемах с семьёй, о его работе, о лучшем друге, ради которого когда-то он не задумываясь рискнул жизнью и, готов поспорить, сделал бы это снова, увидел восхищение этим миром и чудесные наброски, которые так и не переросли в полноценные картины, а могли… Я узнал о гнетущем одиночестве и мечтах. Мечтах, которые, как оказалось, сошлись здесь, в моём непримечательном портовом городке, в глупом, тупом, просто конченном и непрошибаемом идиоте. И знаете, какое бы дерьмо ни происходило в его жизни, сколько бы тёмного и плохого ни пришлось ему пережить, он выкладывал это на бумагу и оставлял это здесь, в той самой маленькой книжке, что я держу в своих руках, впервые не пытаясь сдерживать эмоции. Эмоции? Да. Они застигли меня врасплох. Это так странно, чувствовать человека через написанное, словно слышать его голос внутри: радостный и звонкий или тихий и просящий о помощи. Переживать всё вместе с ним. Ни одна прочитанная мною книга, ни один роман никогда не мог заставить проходить через такое. Мы никогда не знаем, какую борьбу ведёт тот или иной человек, встреченный на нашем пути. Мы никогда не знаем, какая вселенная сокрыта в чужой душе. И так уж вышло, что мне довелось, не специально, но довелось проникнуть в его мир. И главное, что нас отличает, — я всегда концентрировался на всём плохом в моей жизни, а он… Он отдавал всё самое плохое в текст, а самое хорошее и счастливое оставлял себе. Продолжая любить и наслаждаться этой жизнью, этими мгновениями несмотря ни на что. Когда я дошёл до последних страниц, тех самых, написанных обо мне, даже просто дышать стало так сложно. Невероятно долго до меня доходили его последние слова, брошенные на прощание. Я, кажется, слышал, как шестерёнки со скрипом движутся в моей голове, пока полная картинка наконец-то не сложилась воедино. И тогда все мои чувства, спрятанные где-то и непонятно зачем мной же, ещё плохо осмысленные, но предельно понятные, острые, просто свалились мне на голову. Оглушая, выводя из строя, заставляя руки трястись, сердце колотиться, страх подступать к горлу и опутывать сердце. Но совсем другой страх. Не тот, о котором мне доводилось говорить раньше. Если бы ему было плевать, если бы я никогда не увидел всего этого, это бы не грызло меня. А сейчас, осознавая, что я, вроде как, могу быть счастливым, но так просто, по своей тупости, банальной несдержанности могу навсегда это потерять. А я ведь этого не хочу, да? Я не хочу упустить человека, рядом с которым я впервые в жизни не боюсь. Который преображает мой мир, делая его из обычного совершенно особенным. Человека, мысли о котором с недавних пор вытесняют всё другое. Человека, которого мне хочется видеть каждую минуту, изучая его лицо, всё тело, шрамы, рисунки, манеры, привычки. Я хочу его целовать. Без конца, сутками напролёт, просто чтобы чувствовать его губы, его руки. Ощущать запах его волос, его кожи, утыкаясь носом в его шею, родинки на которой сводят меня с ума. Слышать голос, заслушиваясь рассказами о дальних странах, в которых мне никогда не удастся побывать, шутить тупые шутки, чтобы просто услышать тот лёгкий хрипловатый смешок, от которого сводит желудок. Мне нужно всё это. Мне нужен он. Я не хочу никого другого. Так это работает? Любовь? Странно ли влюбиться в человека за несколько дней? Странно ли желать его настолько сильно, что тело выкручивает? Странно ли хотеть прожить рядом с ним целую жизнь? Если верить в родственные души, то какова вероятность, что это именно он? И снова сотни вопросов, ответы на которые я должен найти для себя сам. И должен ли? Нужно ли задавать эти вопросы и слушать эти ответы, если ты просто ощущаешь… Что-то неизведанно острое, режущие и трепетное. То, что он писал обо мне, всё это разбило меня ещё сильнее. Грудную клетку словно и правда вскрыли, а слёзы неконтролируемым потоком текли по лицу. Счастлив. Мечтал. Красивый. Влюблён. Обрывками фраз отдавалось в голове. Возвращался к ним и не мог поверить. Перевернулся ли мой мир после прочтения? Нет. А если вы спросите почему, всё достаточно легко. Мой мир перевернулся тогда, когда я впервые коснулся его. Когда его добродушная улыбка озарила всё вокруг, словно лучи первого солнца во время занимающегося рассвета. Яркие и тёплые, разрезающие ночную тьму, дарящие надежду на новые день. На новую жизнь. Он словно путеводная звезда, вновь вспыхнувшая на моём тёмном, затянутом тучами небосклоне, влекущая за собой туда, где я не бывал раньше и не представлял себе возможным побывать. И сейчас я беспрекословно поверил каждому его слову, потому что о тех вещах, что я увидел здесь, не шутят. Я нагло забрался в чужую душу и физически, и метафорически, сам того не желая. Я не отпущу его, иначе буду жалеть всю жизнь. Перечитывая раз за разом одну и ту же фразу, последнюю, которую он написал стоя здесь, полностью обнажённый и смотрящий на меня, которая так из него рвалась, но он не смог её сказать, я мечтаю лишь о том, чтобы быть с ним. Я глупый, противоречивый, неуверенный в себе, недоверчивый, закрытый, резкий и хамоватый, но какой есть. И он… Он смог полюбить меня таким, увидеть во мне что-то иное и захотел быть рядом. Он назвал меня своей мечтой. Боже. Похоже, это конец. Конец для меня, потому что я, страшась и сам того не желая, потерял часть себя в нём и сомневаюсь, что когда-нибудь смогу вернуть себе. Хах. Я даже не подозревал, эгоистично не думал, зациклившись на себе бедном, не принимал во внимание тот факт, что может на самом деле чувствовать он, как я мог его обидеть, считая, что никто не может быть серьёзен со мной. Во всём виноват я один, и я всё исправлю. Постараюсь всеми силами. Вспоминая его губы на своей шее, руки на талии и тяжёлое хриплое дыхание, представляя, как шепчу ему о том, как безумно хочу быть с ним, что не знал никого лучше и не хочу, что так наивно и, похоже, сильно влюбился, я незаметно уснул. С трудом проснувшись, первые несколько минут пытался сквозь пелену сна понять, где я. Снова. Почему обнажён и сплю на небольшом диване; а потом воспоминания захлестнули резкой волной, возвращая меня в тягучую реальность. Подскочив как ошпаренный, глянул на часы. Половина третьего. Это крах. Его судно отходит из дока в три, и я во что бы то ни стало должен, просто обязан, успеть. Иначе я себе этого не прощу. Никогда.

Sound: Recomposed by Max Richter: Vivaldi, The Four Seasons: spring 1

Подхватив с пола одежду, кое-как натянув на себя, забывая всё на свете, не думая даже о том, что меня, может быть, потеряли дома и у меня скоро работа, я схватил блокнот и, срываясь на бег, вылетел из дверей, не удосужившись её даже прикрыть. У меня есть кое-что важнее. Он. Он важнее всего этого. Я нёсся так быстро как мог, словно стая голодных собак наступала на пятки, словно моя жизнь зависит от этого. А ведь моя жизнь и правда зависит лишь от того, хватит ли мне сил добраться до пирса раньше, чем я потеряю его навсегда. Сбивая дыхание, чувствуя свинец в ногах и лёгкую головную боль, я бежал. Задыхаясь, спотыкаясь, огибая здания и людей. Лишь цветными бликами на глазах оставались прохожие, уютные кафешки, проезжающий транспорт и цветочные лавки. На последнем издыхании тело несло меня само. Лишь бы успеть. Лишь бы увидеть и сказать. Я вылетел на побережье, видя, как уже совсем недалеко, в сотнях метрах, матросы загружают последние чемоданы на судно, как цепь якоря медленно тянется вверх, а из труб уже вовсю валит дым, говорящий о том, что все приготовления почти закончены и через считанные минуты порт покинет очередной корабль. Тот, который унесёт за собой мою душу. Всё-таки как же странно осознавать, что вещи, бывшие для меня обыденными и привычными, которые не вызывали ничего, кроме, может быть, лёгкого облегчения, сейчас с такой силой разрывают сердце. Чёрные ленточки, чуть развевающиеся под фуражкой волосы, небольшая сутулость и походка, его походка, которую невозможно спутать ни с чьей другой. Вылетел на пирс, останавливаясь лишь на секунду, чтобы захватить воздуха. — Чонгук, — отчаянно и хрипло, что есть силы выкрикнул куда-то вперёд. Он вздрогнул и замер. Кажется, я даже разглядел, как резко поднялись его плечи, а затем медленно опустились. Я бросился вперёд. Последние шаги, мне нужно, ещё всего парочка, и… Внезапно ощутил, как земля уходит из-под ног, я проваливаюсь, лечу вперёд. В желудке ухнуло, глаза прикрылись, а у меня просто не осталось сил. Готовый уже встретиться лицом к лицу с дощатым пирсом, я ощутил руки, любимые крепкие руки, подхватывающие меня, обвивающие за талию и плечи, тянущие на себя. — Расшибиться решил? — его голос около уха, а мне даже не открыть глаза. — Чонгук… — всё, на что хватало сил. Просто жалобно выдавливать из себя его имя, повторяя вновь и вновь, утыкаясь лицом в его плечо, прислушиваясь к аромату кожи, — я успел… Прости меня, прости, я придурок, я не должен был говорить… — его руки на спине сжались сильнее, а дыхание задрожало. — Тише. Не надо. Всё хорошо. Я просто рад, что ты пришёл. — Я не могу отпустить тебя. Не хочу, чтобы ты уплывал, пожалуйста… — и истерикой накрыло с головой. Я цеплялся пальцами за его форму на спине, прижимаясь всё ближе, притягивая к себе, пытаясь раствориться в его объятиях, остаться в них навсегда, продлить это мгновение и никогда больше его не выпускать. Его ладонь нежно перебирала волосы на затылке, а вторая оглаживала лопатки, я слышал, как он шептал: «боже, Тэхён, счастье моё, прошу, не плачь», и вся его нежность и трепет лишь заставляли сильнее вжиматься в его грудь. — Маленький, — он отстранился, обхватывая моё лицо руками, заглядывая в глаза, — я вернусь. Я обещаю, что вернусь к тебе. Может быть, не через день и не через неделю, но… Ты не успеешь соскучиться, и я буду рядом. — А что, если я уже скучаю? Мы даже не попрощались, а я уже скучаю. Больше не хочу без тебя, и не справлюсь. Не смогу спокойно засыпать, зная, что не увижу твою улыбку и не смогу поцеловать. — Тэтэ, — Чонгук отстранился, склоняя голову, подцепил легонько свою небольшую серёжку и вытащил её из уха, приподнял мою ладонь, уже по обыкновению сложив её в кулак, оставляя лишь один указательный палец, и, словно маленькое позолоченное кольцо, надел её на меня. — Как раз, на твоих тонких пальчиках, — тепло и счастливо улыбнулся, оглаживая костяшки на моей руке, — ты знаешь, как она много значит для меня, и я оставляю её тебе как знак, как своеобразный символ своего обещания, что обязательно вернусь, чего бы мне это ни стоило. Даже если земля сойдёт с орбиты, полюса поменяются местами, а звёзды потухнут, я вернусь к тебе, просто потому что… — оглаживал большим пальцем скулы и аккуратно стирал влажные дорожки со щёк. — Я влюблён, Тэхён. И изменить этого не в силах, — и он наклонился вперёд, касаясь моих губ, легко и тепло, слишком нежно. Вкладывая в этот поцелуй все свои чувства, а я не мог им насытиться, снова и снова цепляясь за его сладкие губы, в которые влюбился ещё там, на моём побережье, впервые позволив себе притянуть его так близко. — Гук-а, ты сейчас пизды получишь, второй помощник уже собрал всех на палубе, — звонкий и приятный голос послышался сверху. Светловолосый миловидный парнишка показался над нами, почти перегибаясь через леер. — Ой, бога ради, извините. Привет, Тэхён, — он разулыбался и активно замахал рукой, — рад тебя наконец-то увидеть. А ты, мать твою, давай, чеши наверх, а то наряд вне очереди получишь, а я с тобой, — и он тут же растворился. — Хосок? — Он самый, — Чонгук усмехнулся и покачал головой. Мы смотрели друг другу в глаза ещё несколько минут, и я видел в них всё, всего себя, всё, чего в тайне желал когда-то найти, весь свет и тепло. Как легко ему удалось пленить меня.

Sound: Patrick Watson — Lost With You

— Теперь я знаю, в чём состоит моя жизнь и как я хочу её провести, — процитировал его слова. — Рядом с тобой, — его рука сжала мою. — Если ты позволишь, — он счастливо улыбнулся, снова, своей самой красивой, лучезарной улыбкой, которая, похоже, свела меня с ума и которой будет так не хватать в дождливые вечера. Я достал из кармана его блокнот, вытащил из переплёта карандаш и в считанные секунды написал на них несколько слов, нахально выдёргивая листок. — Блокнот, как ты и сказал, я тебе не верну, но хочу, чтобы ты помнил обо мне, — я вложил написанное ему в ладонь так, как когда-то при первой встрече сделал он.

«Я не видел ледников за полярным кругом, не видел саванны Африки, не видел величественных фьордов, но мне довелось увидеть кое-что более волнующее — ярчайшую звезду, опалившую моё сердце, изменившую всё, под светом которой мне хочется проживать жизнь, в которую я безнадёжно влюблён. Чонгук — ты моя звезда, мой свет и ты — моя мечта».

Я сжимал его руку так сильно, как мог, не желая отпускать, не желая прощаться. Оттягивая неизбежное. И, когда его ладонь отпустила мою, ощутил невероятный холод, словно тёмное свинцовое облако снова нависло надо мной, забирая вместе с ним всю радость. — Чонгук, — я окликнул его уже почти на самом верху палубы. — Я люблю тебя. Видел, как его губы что-то беззвучно прошептали, он широко улыбнулся, отсалютовал мне и поднялся на борт. Я просидел на том пирсе ещё не меньше часа, устремляя взгляд вдаль, наблюдая за тем, как за сверкающую водную гладь течение уносит меня самого. Это будет сложно. Невероятно сложно — стоять каждый вечер за стойкой в ожидании того самого дня, когда колокольчик над дверью прозвенит, а в дверь войдут не осточертевшие мне матросы, постоянники, алкоголики и прочий люд, а тот, кого я жду больше всего. А так и будет. Каждый день мучительнее другого. Натирая бокалы, разливая напитки и смотря в эти пустые и неуместные лица людей, раздражающие, ничего для меня не значащие, с горечью или радостью осознавал, что ничего больше не будет как прежде. Просто потому что меня прежнего больше не существует. Я больше не хочу тут быть, и такая жизнь больше не принадлежит мне, а всё из-за него. Но мир не остановился, моё время не замерло. И жизнь… Она просто продолжила вновь идти своим чередом несмотря ни на что. Корабли всё прибывали, моряки всё напивались и дрались, я наливал выпивку, а пару раз в месяц Ан рассчитывала гостей. Не изменилось ровным счётом ничего. Изо дня в день я плыл по волнам обыденности словно в тумане, делая почти всё на автомате: открывая заведение, обслуживая людей и отмахиваясь от неуместных подкатов, которые вызывали приступ рвоты, принимал поставки, убирался и шёл к себе, ожидая завтрашнего дня. Каждую ночь я не мог заснуть, из раза в раз перечитывая написанные его рукой слова, втягивая остатки запаха, что хранила эта бумага. Представляя, как касаюсь его волос, скул и подбородка. Как он смеётся и тянет меня на себя. Как покусывает губы, задумавшись, или как подкуривает сигарету. А иногда, закрывая глаза, я вспоминал, как его ладони сжимали мои бёдра, как извивалось его тело надо мной, эти губы, касающиеся груди, то, как он шептал и стонал, и в такие моменты руки непроизвольно тянулись вниз, заставляя фантазировать, словно он рядом, задыхаясь, умирать в своей постели, мечтая лишь о его прикосновениях, нашёптывая его имя в темноте. Как же я невыносимо скучаю. Раньше мне не приходилось знать, как это, когда тебя физически выкручивает от отсутствия кого-то рядом. Я всегда был один и это было мне чуждо. А сейчас… Я не задумываясь готов бросить всё, отдать всё, не нужна мне размеренная и спокойная жизнь, мне ничего больше не нужно, просто дотянуть. Каждый день я шептал себе вслух «ещё немного». Приступы отчаяния и паники иногда накрывали так сильно, что всё, что я мог, — закрываться в комнате и глупо смотреть в окно. Я знал, прекрасно знал, что ничего не увижу там, слишком наивно полагать, что вот-вот сейчас из-за горизонта выплывет он, но ничего не мог с собой поделать. И да, даже шторм уже не пугал, потому что вместе с раскатами молний, с этими взрывами в небе, в голове вспыхивало его лицо. Почему-то такое родное теперь. Единственное, что спасало меня, — сестра. Она осталась рядом. Кому как не ей одной знать, какой хаос творился внутри меня. Я рассказал ей обо всём, о том, что между нами было, о его и своих чувствах, о переживаниях, страхах, влюблённости. И я находил отдушину просто рассказывая ей о нём. Через две недели пришла открытка из Парижа, где всё тем же красивым острым почерком было написано: «Думаю о тебе каждую секунду. Во сне каждую ночь ты со мной. Подожди ещё немного. Гук». А я как идиот ревел, перечитывая её и сидя на берегу, в том самом месте, которое он мне показал. Теперь оно стало моим спасительным островом. Я стал сбегать из дома, чтобы вечерами посмотреть на звёзды. Ведь где-то там, возможно, он тоже на них смотрит. Когда я стал таким сопливым? Что он со мной сделал? Эту открытку я зачитал до дыр. Всего пара предложений, а я как ненормальный не выпускал её из рук. Похоже, я совсем спятил. Но, поймите, я никогда никого не любил. А теперь мой мир в какой-то момент замкнулся на одном человеке. Я не солгал, когда сказал, что отдам ему всё. Своё тело, душу и сердце. Теперь они принадлежат ему. А я закрываю глаза, вижу его рядом, и ничто больше не имеет значения. И никогда не имело.

***

Я наблюдал за тем, как одетый в милый комбинезон и яркую красную шапочку с шарфом, совсем ещё крохотный малыш трёх-четырех лет пытается поднять тыкву, по размеру в два раза больше его самого. Маленькие ладошки обхватывают её, соскальзывают, и ребёнок обиженно топает ножками. К малышу подошёл мужчина средних лет, одетый в элегантное пальто, присел на корточки, обращаясь к сыну: — Хочешь эту? — мальчишка лишь кивнул, радостно улыбаясь, снова обнимая тыкву, словно она успела стать его лучшим другом. — Хорошо, малыш. Мы возьмём самую большую, — крикнул он продавцу. Сразу за ними подошла молодая пара, не долго думая, закидывая в тележку первую попавшуюся на глаза тыкву, к двум другим, что уже уютно ютились под бутылками с вином. Рядом пожилая мадам, объясняя, что это лучшее для неё время в году, расспрашивала продавца, какая лучше подойдёт под праздник и дольше простоит, потому что её внуки очень любят вырезать с ней фонарики. Я разглядывал всех этих улыбающихся и озабоченных своими делами людей, невольно провожая их взглядом, уже минут двадцать стоя перед прилавком, и думал о том, какого хрена я вообще сюда припёрся? На кой чёрт мне нужна грёбаная тыква вообще? Бар мы никогда не украшали, отец не поддерживал ни идею, ни само празднование Хэллоуина. Кто будет её вырезать со мной? Кто будет смеяться над тем, какой убогой она у меня вышла? Прямо передо мной, игриво толкая друг друга плечами, остановились два молодых человека, держащихся за руки, смеющихся. Я смотрел на то, как они уходят, и хотел послать всё к чёрту. Да нахер. Одинокому человеку тоже впервые в жизни захотелось вырезать тыкву. — Тэхён-а, — знакомый женский голос поймал меня на выходе из продуктовой лавки, когда я, обнимая два пакета и дурацкую тыкву, собирался переходить дорогу. Эмма — одна из моих немногочисленных знакомых. — Привет, — я лишь кивнул, разглядывая её ярко-красные сапоги и неестественно свекольные щеки. — Работаешь сегодня, как обычно? — Будто бывает иначе? — Мы сегодня в честь праздника собираемся в баре у северного причала. Приходи? Всё, как обычно, ром, виски, брусничный сок, немного музыки и дурацкие шутки, — она улыбнулась, поправляя берет на затылке. — Хорошо. Я приведу свой кабак в порядок к открытию и через часок загляну к вам, — я так же ненавязчиво улыбнулся ей в ответ и направился в сторону дома. Чуть больше месяца назад сестра сказала, что я не должен загонять себя ещё глубже в яму, что мне нужно стараться почаще выбираться из дома, а то в свои девятнадцать я рискую начать гнить за этой барной стойкой. Погрузиться в работу, конечно, хороший вариант — так время летит быстрее, но гробить себя и своё здоровье она мне позволить не может. Проходила, знает, что если «меня оставить, я замкнусь в себе ещё сильнее». Может, она и права, но не от большого желания, а почти вынужденно, я раз в неделю стал выходить в город, зависать по соседним заведениям, напиваясь со старыми знакомыми и привычными собутыльниками. Их было не так много, но за последнее время мы стали видеться чаще и разговаривать больше. Я будто заново проходил адаптацию, учился общаться с людьми не по принципу «бармен-клиент». Меня встретили уже чуть хмельными улыбками, когда я добрался до «Le bar» у северного причала, места, где мы чаще всего пересекались. Я никого тут не мог назвать своим другом, лишь, как я выразился ранее, собутыльниками, потому что все наши общие интересы заканчивались как только пустел стакан и кто-то из нас перешагивал порог заведения. Никто никому ничего не должен и не обязан поддерживать общение. Маленькие прелести взрослой жизни. Я насторожился лишь тогда, когда заметил Яна, сидевшего в самом дальнем углу стола. Он сегодня должен был работать. Яну двадцать семь, и он норовил использовать любую, даже самую дурацкую возможность, чтобы встать/сесть/прилечь на стойку рядом и заговорить со мной. Он раздражал. Не интересовал. Да и вообще вызывал только желание поскорее уйти подальше. Все эти знакомые почему-то не упускали шанса подтолкнуть нас друг к другу и, видимо, устроить мою личную жизнь. Я никому из здесь присутствующих не говорил, что мне нравятся мужчины, но они каким-то образом сами пришли к таким выводам. Может быть, я очевидный? Да наплевать. Избегая взгляда этого приставучего парня, я присел рядом с Эммой. Она всегда мне импонировала, хотя в свои двадцать пять выглядела как выпускница седьмого класса, ворующая у мамы косметику, чтобы научиться краситься. — Привет, красавчик. Всё сделал? — разулыбалась снова Эмма, пододвигая ко мне уже наполненный бокал с ромом. — Да. Столы расставил, поставки принял, всё как всегда. — Ты знаешь, что разбиваешь сердце Яну? Он весь извёлся, с самого прихода приставал ко всем: «А Тэхён придёт? Когда придёт Тэхён?», — она незаметно кинула взгляд в угол стола, дёргая бровями и снова поворачиваясь ко мне, испытывающе разглядывая. — Да господи, как он надоел. Он просто упёртый или правда туповат? — я вздохнул, не оборачиваясь, чувствую, как меня сверлят глазами с другого конца, делая несколько больших глотков залпом. — Почему-то мне кажется, что он отвалит от тебя, если ты уже прямо скажешь, что не свободен, — Эмма выпила, пожимая плечами, привставая, потягивая через весь стол за бутылкой, чтобы снова наполнить бокал, а я удивлённо уставился на неё. — Ты… Как ты догадалась? — я сжался и занервничал. Как ей так легко меня разоблачить? — Я просто предположила, а ты сейчас сам себя выдал, — она звонко цокнула языком, хитро оскаливаясь и доливая мне в стакан. А я подумал, что я идиот, которого достаточно легко развести. — Ну… Так… — она противно скрипнула стулом по паркету, подсаживаясь ближе, наклоняясь и почти шепча, — кто он? — Ты не знаешь его. — Я не спрашивала знаю или нет, я спрашивала, кто он, — чуть поддёрнутая хмелем, Эмма облокотилась о стол, игнорируя то, что кто-то её окликивает, склоняя голову и разглядывая моё розовеющее лицо. — Я не… Не могу говорить об этом, — я думал, она сразу всё поймёт, но это было опрометчиво, интерес в её глаза вспыхнул только с большей силой. — Как это? Почему? Не можешь? — Ну вот так, — пожал плечами, пытаясь съехать. — Хм… Подожди… Нет… Не говори только, что он из тех женатеньких мужиков, у которых есть дети и клеймо идеального семьянина, а он любит втихаря ото всех зажимать молоденьких мальчиков? Или он один из тех фанатичных католиков, что ходят по воскресеньям в Собор Святого Людовика в центре, угрожают страшным судом и обещают вылечить всех геев, избавив от бесовской одержимости? — я чуть не прыснул от смеха. — Как ты… Вы с ним уже встречались? Но признаться, я тащился, когда он поминал господа в суе, трахая меня. — Дурак, — Эмма резко толкнула меня в плечо, заливисто смеясь, чем привлекла внимание всех за столом. Она оглядела зал, отмахнулась и вернулась в разговор. — Я тебя поняла. Я в отличии от Яна понятливая, можешь не рассказывать. — Да ладно тебе. На самом деле это никакая не тайна, просто… Просто мне сложно говорить о нём, когда он далеко, а я не могу его увидеть. — Давно не виделись, что ли? — Почти четыре месяца. — Ох, отстойнее самого отстоя. Прости, — она прикусила щеку, чуть отстраняясь и рассматривая противоположную стену. — Всего четыре месяца, а кажется годы. Когда я думаю о том времени, которое мы проводили вместе, мне кажется, это был всего лишь сон. Я даже не знаю где он. — И когда вы увидетесь? — Без понятия. Может быть… Никогда? — Чёрт возьми, Тэхён, — она прижала ладони к груди, задерживая дыхание, а затем снова потянулась к бутылке, разливая ещё по порции, чувствуя, что нужно. Обоим. — Мне жаль. Прости. — Нормально, — я подмигнул, на мгновение утопая в мимолётной жалости к себе, но чувствуя, что всё и правда нормально. Я справляюсь. А затем Эмма решила перевести тему, тут же начиная громко на весь стол, уже обращаясь ко всем, рассказывать неловкую историю с работы, разряжая обстановку и возвращая вечеру непринуждённости, праздничности и веселья.

***

Я, на удивление, даже совершенно не пьяный, вернулся домой под позднее утро. На улице уже рассвело, птицы кружили над домом и отдыхали на старом, уже почти облысевшем каштане. Я, стараясь особо не шуметь, зашёл в дом через главный вход, скидывая куртку на одну из вешалок, желая хлебнуть огромную чашку кофе, прибрать вчерашний беспорядок, который отец обещал оставить на меня, и начать готовиться к открытию. Сутки без сна — стандартный образ жизни для моего организма, и, как ни странно, я не чувствовал пока даже и тени усталости. Поработать, вымотать себя и вечером уснуть без мыслей. Просто уснуть. Я очень этого хочу. Над баром резко вспыхнул свет, и затрещала кофемашина, я подпрыгнул, хватаясь за сердце и оборачиваясь. — Твою мать, блять, Ан, когда ты перестанешь так делать? — Я тоже рада тебя видеть, — она разулыбалась, ставя мою любимую большую кружку в кофемашину. — Я бы раньше заехала, но у меня дела были, а как освободилась, решила забежать проверить, не спился ли ты тут. — Стараюсь, но чего-то как-то пока не выходит. Надо начать что-то покрепче пить, может, самогон? — я потёр лицо, проходя вглубь и присаживаясь за один из столов в центре, откидываясь на стуле, закидывая ноги на стол. Хрен с ним, самому же их протирать через полчаса. — Ты в порядке? — Ан поставила на стол две чашки с кофе, вытащила из барного холодильника два чуть подсохших сэндвича. — По сравнению с чем? — Тэхён… — она серьёзно уставилась на меня, разворачивая завтрак. — Я говорил о нём. Не хотел, не собирался, но заговорил. — И? — Не знаю. Иногда я просыпаюсь и думаю, что мне просто всё приснилось. Что ничего и не было никогда. Существует ли он на самом деле, Ан? Или я сошёл с ума, придумав себе причину не сдаваться? — Всё было по-настоящему, Тэхён. — Знаю. Его дневник — живое доказательство. — Но ты не уверен, что твои чувства были настоящими? Ты стал сомневаться? — Нет. Они были и остаются настоящими. Иной раз я задавал себе вопрос: «может быть, если бы кто-то другой проявил столько же внимания и нежности, как он, я бы тоже влюбился? Может быть, чувства появились потому, что он стал единственным таким?», а потом, отшивая кого-то, кто был ко мне весьма добр, понимаю, что знаю правильный ответ на этот вопрос. Никто, кроме него. Но, я… Я боюсь. Я верю ему, верю его словам и чувствам. Я знаю, что он был честен, но с каждым днём это становится всё сложнее. Я задаю всё больше вопросов сам себе. Меня почему-то пугает мысль, что я готов навсегда остаться один и смогу смириться с этим, готов наивно ждать его всю жизнь и убеждать себя в том, что он вернётся, даже если этого не случится. Я готов врать себе. Было ли всего того, что случилось между нами, достаточно, чтобы мы были вместе? Или я должен был сделать больше, показать больше, чем смог? А ещё… Наши отношения были такими бурными, захватывающими и короткими. Не разочаруется ли он, если проведёт со мной чуть больше времени? Господи… Я знаю, что уже задолбал тебя этими глупыми бессмысленными разговорами, — я машинально подул на уже подостывший кофе, делая большой шумный глоток, потирая второй рукой виски. Я знал, что я и правда утомил сестру. Все наши разговоры, о чём бы они ни были, последние месяцы всегда неминуемо сводились к одному. Это так эгоистично с моей стороны. — Твои чувства не глупость, милый. Твои опасения не бессмысленны, но главное слово тут «я боюсь». Спроси себя ещё вот о чём — позволишь ли ты этому страху победить? — она встала из-за стола, чтобы отнести свою кружку в раковину, а потом подошла к окну, разглядывая воду за ним, разгорающееся над океаном солнце, что стремительно двигалось к зениту. — Наверное, ты права. Я не стану опускать руки, смиряться и сдаваться лишь из-за того, что боюсь. В таких делах ведь всегда страшно, верно? — выдохнул, допивая кофе, решительно вставая, доставая из кармана пачку сигарет, собирая себя обратно в руки. Я должен быть больше собственных опасений. — Верно, львёнок, — сестра прищурилась, растягивая недовольно губы. — Блять, третий раз за день, заебали. — Чего? — всунул сигарету в зубы, подходя ближе и заглядывая ей через плечо. — Да снова частное маломерное встало. Из года в год одно и тоже. Знак о запрете швартовки, видимо, блять, для нас повесили. Ты на перекур? — она обернулась, на секунду вытаскивая из моего рта сигарету, щёлкая по носу и вставляя обратно, — Ну вот ты тогда и иди. Я двоих таких же уже утром шуганула. Через три часа испанский сухогруз встанет, так что пусть к Северному чешет.

Sound: Max Richter — Horizon Variations

Маленькое судно, больше похожее на частную яхту, причалило у нашего берега. Такие никогда не подходили сюда, для некоммерческого транспорта был отдельный порт в другой части города, и об этом все хорошо знали. Я вывалился из дома, тут же подкуривая, потягиваясь и смакуя приятный табачный дым, и вяло потащился к концу причала, без желания объяснять, куда и зачем им нужно проследовать. Обыденная часть работы, которая уже осточертела. Почему люди такие тупые? Заглушённый мотор, полная тишина, ни одного человека на палубе. — Hello? — выкрикнул на английском. Снова тишина. — Anyone? — прикрикнул громче и агрессивнее, начиная раздражаться, ожидая увидеть кого-то из команды. Не хватало ещё, чтобы оказалось, что её заглушили и ушли. Плохо различимый силуэт показался у другого борта. И всё… Всё. Сердце замерло в груди, дыхание сковало так, словно прыгнул в ледяную прорубь, ощущая режущую боль в лёгких, пульс сорвался, и земля, кажется, начала уходить из-под ног. Всё задрожало, мне захотелось осесть и начать кричать. Просторная голубая рубашка, раздуваемая холодным осенним ветром, тёмные солнцезащитные очки, прямые широкие брюки, взъерошенные волосы и самая красивая в мире улыбка, затмевающая солнце. — Молодой человек, — он небрежно облокотился на край борта, кулаком в щёку, — вы не видели владельца этого заведения? — указал свободной рукой на наш дом, — мне очень нужно обсудить с ним несколько вопросов. Это срочно. Боже. Пожалуйста, лишь бы это был не сон. Даже если так, можно я никогда не проснусь? Он вернулся. Правда вернулся ко мне. Слёзы встали в глазах, а я не мог выдохнуть застрявший в горле табачный дым, не мог выдавить из себя ни слова. Стоя как вкопанный, я смотрел на него: загорелого, с развевающейся и расстёгнутой наполовину рубашкой, небольшой щетиной, потрясающе красивого, счастливого, свободного и моего. — Ты правда здесь? — это не мираж, я не потерял сознание от стресса и не брежу, да? — Я же обещал, — Чонгук снял очки, окидывая меня взглядом сверху вниз, поджимая губы и чуть довольно щурясь. Несколько минут в полной тишине, лишь под тихие плески воды мы смотрели друг на друга. Он радостный, а я ошарашенный. Брошенный в ледяную воду. Что чувствует человек, когда сбывается его мечта? Когда далёкая фантазия оказывается реальной и даже лучше представленной? Как описать тот огромный спектр чувств, которые внезапно ожили где-то глубоко внутри, вырывающиеся наружу, дурманящий голову? Не знаю, и вряд ли когда-нибудь смогу передать. Я забыл всё, о чём знал, что хотел сделать, для чего вообще пришёл сюда. Всё снова обрело краски. И разве может быть что-то важнее и ценнее человека, способного сделать такое с моей жизнью? Я растерялся, не зная, что мне делать, куда себя деть. Руки затряслись, а перед глазами поплыло. Я на секунду обернулся на собственный дом, пытаясь осознать, замечая лишь улыбающуюся сестру в дверях, перебирающую волосы. — Так что… Я могу остаться тут с тобой или, если ты хочешь, — он вскинул руки и обвёл ими палубу, — я могу показать тебе весь мир. Весь, который ты заслуживаешь, — он протянул руку вперёд, раскрывая ладонь, приглашая. Приглашая провести с ним ту невероятную жизнь, которая всегда была далека. Он хотел взять меня в неё, разделить её со мной. От такого не отказываются. И что же выбрал я, спросите вы? Я выбрал быть счастливым и подарить всю ту свою любовь, о которой он мечтал, ему одному. Когда он снова коснулся меня, приподнимая и притягивая к себе за талию, как делал это всегда, когда его сбивчивое дыхание снова оказалось на моих губах, а под своими ладонями я ощутил его бархатистую кожу, когда я услышал своё имя тем самым голосом — всё существовавшее до него в одночасье безвозвратно померкло. И что бы ни случилось, я больше никогда не отпущу его. Ведь в моих руках счастье. И я благодарен судьбе, что она привела его ко мне. Когда после очередного ненавистного мне шторма его судно вынуждено причалило к берегу, мог ли я подумать, что этот день станет роковым? Нет, конечно же, нет. Я был уверен, что завтра, по обыкновению, он отплывёт, а я никогда не вспомню, как его звали. Чонгук. Его зовут Чонгук, и он навсегда изменил мой мир.