Шелест крыльев

      Всё это время ему казалось, что он плавает в невесомости. Космическая чернота, лишенная даже слабого света далеких звезд, баюкала его в своих холодных успокаивающих объятиях, обещая пусть не комфорт и тепло, но покой.       Пусть нелюбимый, но свободный. Нет больше боли, нет больше одиночества, нет отвержения.       Нет ничего.       Он даже не осознавал, как долго он парил в этом неестественно затягивающем сне, пока тот не прервался внезапно громкими звуками. Изуку вздрогнул, и начинал просыпаться, одновременно осознавая, что чьи-то ладони торопливо, почти судорожно касаются его лица, шеи и тела – ощупывая, проверяя, почти заставляя его впитывать чужое тепло. Он попытался слабо сопротивляться, не желая возвращаться: в конце концов, его вполне устраивало место, в котором он находился.       Движения однако становились только настойчивее, и Изуку недовольно заворчал что-то: просто чтобы его оставили в покое. Вместо этого его щеку опалила хлесткая, жалящая боль от пощечины – и это наконец-то заставило Изуку открыть глаза, обиженно прижимая ладонь к покрасневшей горящей коже.       Первое, что он увидел перед собой – широко распахнутые, хорошо знакомые ему рубиново-красные глаза. Однако вовсе не они заставили его прийти в себя, очнуться и вырваться из своего состояния. Нет, дело было скорее в выражении, застывшем в них, заставившем его вздрогнуть, потому что Каччан казался почти обезумевшим от каких-то неизвестных эмоций, и это в свою очередь напугало самого Изуку, особенно когда он заметил, каким бледным и растрепанным выглядел Кацуки в тот момент.       Изуку понятия не имел, что могло довести Кацуки до такого состояния, но это точно не могло быть ничем хорошим! Он мгновенно позабыл о своей слабости и сонливости: покрытые шрамами руки тут же взлетели вверх, обхватывая нависающее над Изуку лицо обеими ладонями, и его зеленые глаза наполнились беспокойством. – К-каччан? – прошептал Изуку сиплым от сна голосом. – Что с тобой?       Кацуки не ответил, но, кажется, голос Изуку помог ему немного успокоиться. Неожиданно, он словно сдулся, опустил голову, прижимаясь взмокшим лбом ко лбу Изуку, испуская облегченный дрожащий выдох – и просто замер вот так. Изуку в свою очередь боялся даже пошевелиться – он даже дышал через раз, теперь отчетливо ощущая тело Кацуки, которое нависало над его собственным – одна ладонь всё еще лежала на шее Изуку, там, где бился пульс, а вторая упиралась в кровать, удерживая вес Каччана, не позволяя ему полностью опуститься на Изуку.       Изуку до сих пор не совсем понимал, что происходит – знал только то, что его резко разбудили, а потом рядом с ним оказался совершенно выбитый из колеи, напуганный чем-то Кацуки. – Каччан? – шепнул он, не зная, что происходит и подозревая худшее. – Что случилось? – Ты. Ты случился, – произнес Кацуки надломленным голосом. – Я думал… я думал… блять, не важно, что я думал! Нужно вытащить тебя отсюда, и быстро.       С этими словами он оттолкнулся от матраца, чтобы встать на ноги, а потом потянулся к Изуку, явно собираясь поднять его на руки. Тот быстро уселся, несмотря на небольшое головокружение, вызванное резким движением, выставляя руки перед собой, пытаясь помешать. – Подожди! Каччан, успокойся… что происходит? Что ты… – Изуку оглянулся, а потом до него вдруг дошло: если Каччан, как бы он ни оказался в его квартире, здесь, значит он уже видел, в каком она состоянии, и, учитывая, в каком виде он нашел Изуку, он, вероятно, предположил худшее.       Дело в том, прошедшие недели Изуку вроде как привык к тому, что его дом превратился в своего рода огромный террариум с бабочками. В какой-то степени он понимал, что происходит что-то не совсем нормальное, но что-то внутри просто не позволяло ему убить или избавиться от этих созданий, а сами они странным образом тянулись к нему. Не говоря уже о том, что близость этих насекомых действовала на него особым образом: как будто они притупляли его боль, делали немым, невосприимчивым к реальности, помогали перестать изматывать себя болезненными и тяжелыми мыслями.       Изуку каким-то образом приспособился ко всему этому, даже научился жить в этой необычной компании, находя в них успокоение и утешение, так что в какой-то момент просто перестал видеть в этом что-то необычное.       Кроме того, его "приступы" в последнее время заметно усилились, и так как время от времени он выхаркивал бабочек вместе с кровью, ко всем прочим симптомам прибавилась еще и анемия, так что в итоге после длительно изнуряющего кашля он мог отключиться на некоторое время – как это и случилось перед приходом Каччана. Во всяком случае, именно с анемией Изуку связывал постоянное отсутствие у него в последнее время энергии и сил.       Но для Кацуки – для того, кто случайно оказался в его доме и не знал ничего о состоянии Изуку – для него естественно было бы предположить, бабочки могут иметь отношение к какой-нибудь причуде и представлять из себя опасность. – Оу, – произнес он многозначительно, всё еще прикидывая, есть ли у него шансы каким-то образом объяснить происходящее, не упоминая при этом свою болезнь. – Именно – "оу", – проворчал Кацуки, делая шаг в его сторону, явно настроенный вытащить Изуку силой, если понадобится.       Каким-то чудом, однако, ему удалось убедить Каччана остаться в квартире – по крайней мере, чтобы Изуку мог объясниться, но он поставил условие, что они должны пойти в чистую от бабочек комнату – а потом почти волоком потащил туда и втолкнул Изуку во внутрь, перед тем как быстро взорвать тех немногих бабочек, которые влетели за ними следом, в то время как Изуку наблюдал за всем этим с недовольством.       Опять же, крошечные создания были ни в чем не виноваты, и Кацуки совсем не обязательно наказывать их, думал он. К несчастью, его неодобрение не осталось незамеченным. – Что?! – рявкнул Кацуки, поймав его взгляд. – Есть что сказать?! – Совсем не обязательно убивать их, – пробормотал Изуку, почему-то смущенный его яростью. – Что? Ты вообще себя слышишь?! Блять, с ними точно что-то не так! – ожидаемо взорвался Кацуки в свою очередь, оглядываясь по сторонам, будто в поисках насекомых, которых мог пропустить. – Какого черта они тебя преследуют?!       Изуку мог только наблюдать за ним со своего места с хмурым видом. У него не было желания объясняться, что и как он делает в своей собственной квартире. И теперь, когда Кацуки, кажется, вновь начинал походить на себя, даже злился и кричал на него в своей обычной манере, все прежние чувства начинали возвращаться обратно.       Почему Кацуки вообще ворвался к нему в дом? Почему вел себя так, будто ему приходится заботиться об Изуку? Если он так не хотел быть здесь, то ему не было нужно. Киришима был бы наверное…       Знакомое сдавливание в груди заставило его свернуть с этого направления мыслей. Не хватало только выкашлять бабочку перед Кацуки сейчас – если он увидит собственными глазами, как это выглядит, то потом точно не оставит Изуку в покое, а он бы предпочел, чтобы Каччана здесь не было.       Просто опыт подсказывал ему, что теперь выгнать его без ответов нет никаких шансов. Изуку в конце концов придется всё рассказать. – Каччан, присядь, – позвал он, сдаваясь. – Это будет долгий разговор.       Его мягкий голос, однако, явно не произвел впечатления на Кацуки. Тот слегка опустил голову, чуть отводя плечи назад, явно готовый начать спорить. – Нет, пока ты… – Каччан, сядь! – не выдержал Изуку, на этот раз подпуская немного стали в свой голос и похлопывая рядом с собой. – Я всё объясню…       Кацуки в ответ наградил его тяжелым взглядом, затем медленно, немного неуклюже занял указанное место, глядя на Изуку так, будто тот в любой момент мог сорваться с места и убежать. Чувствовать на себе такое пристальное внимание было почти некомфортно, и Изуку на секунду прикрыл глаза… и начал говорить: о том, когда он почувствовал первые симптомы; о первой бабочке, которую он выкашлял; о его визите к врачу; о том, как в последующие недели болезнь продолжала развиваться; о странной связи, которую он чувствовал с бабочками – обо всём, что приходило ему в голову и о чем он мог вспомнить, за исключением упоминания о том, что именно чувства к Кацуки вызвали у него заболевание.       В каком-то смысле, поймал он себя посреди своей речи, это почти напоминало исповедь – или что-то очень близкое к этому. Изуку никогда не мог бы взвалить на Каччана знание о том, что именно любовь к нему привела его в такое состояние: это могло бы лечь на него слишком тяжелым бременем и испортить отношения с Эйджиро. Не хотел, чтобы Кацуки жил потом с грузом вины за отсутствие чувств, которые он и не обязан был иметь.       Изуку почти ожидал, что в какой-то момент его перебьют громкими криками или отборной руганью, но Каччан молчал, и это каким-то образом было хуже. Давящая, тяжелая атмосфера в комнате усиливалась: Изуку сидел, слегка раздвинув ноги, сложив между ними скрещенные в замок руки и не сводя с них взгляда, но он чувствовал, что Кацуки смотрит на него – ярко-красные глаза, вероятно, сейчас прожигали в нем дыры, но ему не хватало смелости посмотреть, чтобы убедиться самому.       Когда он закончил, горло казалось высохшим от долгой речи, в комнате повисло молчание. Изуку не знал, что ему еще стоит сказать и какого ответа ждать, но вздрогнул, когда Каччан спросил: – Не могу поверить, что ты… что? Просто решил сдаться?       Изуку сразу захотелось сжаться и провалиться под землю. Ему казалось, будто в голосе Кацуки звучит презрение, но когда он наконец-то поднял к Каччану голову, тот выглядел просто… разбитым. Изуку никогда в жизни не хотелось бы видеть это выражение на его лице. – Каччан, это не так, – слабо возразил он, хотя теперь, оглядываясь назад Изуку уже и сам не был уверен.       Неужели он в самом деле?...       Кацуки не дал ему времени на размышления: – А как это еще называется?! – сорвался он. – Ты никому ничего не сказал! Ты просто ушел, закрылся от всех и заперся здесь! Один! – Я не… – И что ты вообще собирался делать? Сидеть и ждать, пока эта дрянь тебя доконает?! Пока… пока что? Пока кто-то из твоих близких не придет и не найдет тебя в таком виде?! – с каждым словом голос Кацуки становился всё громче, яростнее, эмоциональнее… отчаяннее. – Каччан… – Изуку, который вдруг почувствовал себя перед лицом надвигающейся бури, попытался успокоить его и потянулся, чтобы коснуться лежащей на покрывале ладони, но Кацуки отбросил его руку со шлепком и вскочил на ноги. – Что "Каччан"?! – заорал он. – Что, блять, за "Каччан"?! Ты, сука, доконать меня решил? Как будто мало того, сколько раз я видел тебя на волосок от смерти на поле боя, теперь ты говоришь, что я могу потерять тебя вот просто так, из-за какой-то идиотской бог знает откуда взявшейся болезни?! – теперь он метался по комнате, будто разъяренный раненный зверь, а его голос бился о стены и звенел в ушах Изуку. – Ты… ты хоть представляешь, что я подумал, когда пришел и увидел тебя в таком виде?! Я… блять, на какую-то секунду я действительно поверил, что ты… ты… что с тобой всё кончено! Я… – он наконец-то остановился и уставился на Изуку, внезапно понижая голос до уязвимого шепота. – Изуку, что бы я вообще делал, если бы опоздал и действительно нашел тебя мертвым? Ты хотя бы… ты хотя бы на секунду подумал, каково бы мне было найти тебя так?       Теперь он стоял прямо напротив сидящего Изуку – с влажными глазами, весь растрепанный, с ладонями сжатыми в кулаки, тяжело дышащий от эмоций и недавней речи, которую он выплюнул почти на одном дыхании.       Сейчас на Кацуки было больно смотреть, но Изуку не осмеливался отвести взгляд. Прежде, чем он успел подумать, его тело будто двинулось само по себе: Изуку встал на ноги, слегка покачнувшись, и бросился к Каччану, который поймал его и смял в удушающе крепких объятиях – и они оба замерли вот так, впитывая друг в друга чужое присутствие.       Реакция Каччана просто была такой… надрывной, тяжелой, страшной: Изуку может и раньше знал, что известие о его болезни не оставит Кацуки равнодушным, но он никак не ожидал, что Каччан окажется настолько раздавлен этим. Не думал о том, что он в принципе когда-либо увидит Каччана, который будет прижимать его к себе настолько крепко, будто он боялся, что Изуку растворится, если он отпустит. – Тебе нельзя умирать, – прошептал Кацуки Изуку в волосы, прижимая его к себе, а потом повторил настойчивее и твердо, как будто это была самая очевидная вещь на свете. – Никогда нельзя, Изуку.       В этом нет ничего смешного, но Изуку чувствовал, как на его губах проступает невольная улыбка. В тоне Каччана было что-то от капризного ребенка, который уверен, что если он будет просить и требовать достаточно громко, мир просто прогнется под него.       Впрочем, если в мире и мог существовать кто-то настолько громкий, то это мог быть только его Каччан. Изуку не мог сопротивляться неожиданной потребности успокаивающе погладить его растрепанные волосы в ответ. – Я тоже не хочу этого, – отвечает он. – Но… – Никаких но. Тебе нельзя, Деку, – Изуку не уверен, слышит ли он действительно всхлип возле своего уха, там где голова Каччана покоилась на его плече, или это только его воображение. – Не из-за дурацкой безответной любви в кого-то, кому даже не хватает ума понять, что он имеет. Не тогда, когда Я могу дать тебе всё, что тебе нужно и намного больше.       Тело Изуку мгновенно напряглось. Он должно быть бредил. Или начал слышать галлюцинации. Он попытался отстраниться от Кацуки – просто чтобы посмотреть на него, но хватка на его теле стала только крепче. Даже сквозь одежду он мог почувствовать, как длинные пальцы судорожно, почти до боли впились в его тело. – Просто выслушай, – пробормотал Кацуки с яростной настойчивостью. – Это должно сработать. Не может не сработать. Я сделаю так, чтобы это сработало. Изуку, тебе просто нужно выбрать меня: и я даю тебе слово, тебе больше никогда не придется сомневаться в том, как много ты для меня значишь. Я… ты не можешь бросить меня, пока не дал нам хотя бы один шанс, Изуку.       Изуку боялся даже пошевелиться: происходящее казалось слишком реальным, чтобы быть сном, и тем не менее…       Он как раз разрывался между тем, чтобы попросить Кацуки ударить его или поцеловать, но в итоге сбивчиво попросил о втором, и Каччан не колебался ни секунды. В следующее мгновение его губы уже с жадностью прижимались к губам Изуку, целовали горячо, нетерпеливо, почти остервенело, и он мог только ошеломленно принимать весь этот напор, потому что в его уме ничего из происходящего не имело смысла, но его ощущения кричали ему о том, что такие чувства нельзя подделать.       Когда они отстранились друг от друга, оба тяжело дышащиеся и запыхавшиеся, Изуку рассеянно заметил, насколько это приятно, когда ладонь Кацуки мягко ерошит его волосы, пока вторая по-прежнему крепко удерживает Изуку рядом с его горячим телом.       Счастье расцветало в нем, пробегая искрами по всему телу. Впервые за долгое время он чувствовал, что может свободно дышать. Впервые за этот месяц казалось, что его разум свободен и чист от постоянных навязчивых тяжелых мыслей.       Изуку схватился обеими руками за шею Каччана и потянул его голову к себе до тех пор, пока губы не прижались почти к самому его уху и лихорадочно, горячо зашептали ошеломленному Кацуки слова, которые стоило сказать давным-давно.

***

      Впоследствии казалось почти оскорбительным, как мало у них ушло времени после этого, чтобы разобраться со всеми недопониманиями. Изуку выяснил, что роман между Киришимой и Кацуки был придуман в рамках одной из миссий в их агентстве – более того, Эйджиро и Каччан уже успели объявить об этом публично, на одном из интервью в прямом эфире: Изуку, который заперся в свой квартире и полностью изолировался от всяких новостей, просто не мог этого знать. Как впрочем и того, что на том же интервью Киришима фактически признался Мине с экрана, а Кацуки заявил о том, что в его жизни уже есть другой человек, с которым он хотел бы завести отношения.       Также для него стало открытием то, что Каччан, похоже, всё это время был под впечатлением, что Изуку и Очако намного ближе, чем они были на самом деле – выслушав его точку зрения и оглядываясь назад, Изуку даже мог понять, почему он так решил.       В какой-то момент – вскоре после того, как Изуку открылся перед ней о том, что его привлекают мужчины – между ним и Чако действительно сложился довольно своеобразный стиль общения, который со стороны вполне себе можно было принять за что-то романтическое. В конце концов, их заигрываниями друг с другом казались Изуку ничего не значащими и безобидными, но ему не приходило в голову, как они могут восприниматься со стороны.       Судя по взгляду, которым наградил его Кацуки, ему еще много что было сказать по этому поводу, но внимание Каччана пока явно было занято другими вещами: – Эта… штука, – спросил он осторожно. – Ты уверен, что с ней точно покончено? Ты можешь точно сказать, что вне опасности?       К чести Изуку, он не ответил сразу, сначала прислушиваясь к своим ощущениям. Нет, он не чувствовал себя полностью здоровым: слабость всё еще была на месте, легкие немного горели, дыхание всё еще казалось чуть более затрудненным. Но его сознание – это был другой разговор: ощущения были примерно такие же, как если бы он всё это время бродил в тумане, а потом перед глазами всё как будто прояснилось, и он наконец-то смог рационально взглянуть на всё, что происходило с ним в последние недели.       Взглянуть и ужаснуться, потому что к этому моменту он мог осознать, какой опасности смог избежать. Его доктор был абсолютно прав: батохаки действительно являлась малоизученной болезнью. И если ханахаки убивала своего носителя изнутри, заставляя давиться цветами, пускающими корни и буквально прорастающими в легких; то его заболевание казалось куда более коварным.       В том, насколько он оказался привязанным к этим бабочкам было что-то глубоко неестественное и неправильное. Изуку был почти уверен, что болезнь и эти насекомое должны были что-то сделать с его головой. Сейчас было трудно сказать, какие мысли и чувства были вызваны болезнью, а какие следствием его собственных размышлений, но это ослабленное, подавленное, близкое к депрессии состояние Изуку никак не мог признать своим собственным: в конце концов, даже в самые мрачные и тяжелые моменты своей жизни он продолжал бороться.       Кацуки был прав: запереться дома и просто позволить всему идти на самотек не было для него наиболее естественным образом действий – теперь Изуку мог сказать это точно. – Я думаю, мне уже намного лучше, – произнес он осторожно. – Но я всё еще не знаю, насколько я могу доверять себе. Будет лучше, если мы свяжемся с агентством, чтобы оно полностью изолировало дом и проверило их на предмет угрозы, потому что у меня есть подозрение…       Кацуки закатил глаза и просто позволил ему рассуждать, пока набирал нужные номера и связывался с людьми. Потом недолго думая он впихнул в руки Изуку его объемную сумку, которую тот обычно брал в длительные поездки и помог сложить вещи, потому что вопрос о том, останется ли Изуку в своей квартире до тех пор пока её не очистят от бабочек, видимо, даже не стоял.       Как впрочем и вопрос о том, где Изуку собирался жить всё это время.

***

      Реальность происходящего настигла Изуку только после того, как он переступил порог квартиры Каччана: до этого момент, пребывая в ослабленном состоянии, пытаясь справиться с массой навалившейся на него информации и событий, включающих поездку в больницу агентства и несколько утомительных встреч с различными специалистами, от эпидемиологов до дезинсекторов, он, кажется, даже не осознавал важности всего случившегося.       А именно – Каччан привел его в свою квартиру. Они недавно признались друг другу, и чувства Изуку не только не были отвергнуты, но и были взаимными в это время. Из всего, что с ним произошло за последние недели это почему-то казалось самым фантастическим. И что было обиднее всего, у него едва хватало энергии чтобы как следует обрадоваться этому.       Более того, Изуку даже весьма неэлегантно запинается в прихожей Каччана, тяжело опираясь о стену рукой, чтобы удержать себя на ногах. Кацуки почти сразу оказался рядом с ним, внимательно вглядываясь в его лицо – на самом деле, с момента появления в квартире Изуку он практически ни разу еще не выпустил его из виду, постоянно паря рядом, наблюдая и защищая его, как коршун от любой опасности. Ну, или как обеспокоенная курица-наседка, если будет угодно. Изуку был почти уверен, что Каччан предпочел бы первый вариант и открутил бы голову любому, кто посмел бы упомянуть второй. – Блять, я так и знал, что не нужно было тебя слушать – следовало оставить тебя в больнице на несколько дней, – проворчал Кацуки, тем не менее Изуку не слышал в его тоне настоящей злости. – Доктора сказали, что… будет безопаснее, если я буду находиться рядом с тобой, – отозвался Изуку почти застенчиво.       По правде говоря, он был рад побыть рядом с Каччаном и без всяких наставлений врачей, но он еще до сих пор не привык быть настолько прямым и откровенным. У Каччана, возможно, тоже были с этим собственные затруднения, судя по смущенному неловкому виду, но несмотря на это Кацуки тут же протянул руку, удерживая Изуку за талию и прижимая его к себе. – В таком случае, слушайся, блять, врачей и держись меня так крепко, как только можешь, – произнес он, слегка фыркнув.       Несмотря на явную попытку произнести это легким тоном, Изуку явно уловил дрожь в его голосе, да и цеплялся Кацуки за него слишком сильно, чтобы можно было не обратить на это внимание: увиденное в его квартире, в его доме, вероятно, еще не скоро сможет отпустить Каччана, подумал Изуку.       Он неуклюже потянулся, чтобы обнять Кацуки, удивляясь, с какой готовностью тот позволил это сделать. Несколько часов назад он и мечтать о таком не мог. – Всё хорошо, – произнес Изуку тихо, успокаивающе. – Я здесь. Я никуда не денусь. – Только попробуй, – отозвался Кацуки в ответ. – Из-под земли достану, вот увидишь.       Спустя некоторое время, он с видимым неудовольствием оторвался от Изуку, чтобы толкнуть его внутрь квартиры. Кацуки почти за руку отвел его в ванную, с явной неохотой покидая его, как позже выяснил Изуку, чтобы приготовить им ужин, который он, румяный, чистый и пахнущий шампунем и мылом Каччана, уплетал позже за обе щеки.       Кацуки едва позволил ему закончить, прежде чем усадил перед собой на диване, чтобы тщательно, очень аккуратно вытереть его волосы. Сложно сказать, в какой момент ловкие пальцы начали просто перебирать его влажные кудри, но нельзя было пропустить момент, в который Кацуки заставил Изуку отвести голову в сторону и прижался к его губам.       Мокрое полотенце, давно забытое, скользнуло на пол, когда спина Изуку коснулась дивана: поцелуи Каччана были мягкие, трепетные, но в то же время такие требовательные, голодные, полные сдержанного желания, которое он как будто опасался выпустить наружу. Одна его рука по-прежнему оставалась зарытой во влажные кудри Изуку, в то время как другая путешествовала по его телу, касаясь всего, но и не задерживаясь нигде надолго.       Даже сейчас, сквозь всю эту страсть и желание в Кацуки ощущался этот блуждающий у самой поверхности страх того, что всего этого могло в итоге просто не случиться. Изуку чувствовал его, и может быть именно это заставляло его самого быть немного смелее, отзывчивее, чем он мог бы быть в иных обстоятельствах.       В конце концов, он ведь и сам так долго жил с ощущением, что для него всё должно вот-вот закончится. И ничего не могло заставить его чувствовать себя более живым, чем Кацуки сейчас. – Никогда больше не выпущу тебя из виду, – донесся до него голос Кацуки, когда он оторвался от губ Изуку, чтобы просто начать оставлять беспорядочные поцелуи везде, где мог дотянуться. – Никогда, слышишь? Тебе нельзя доверять…       Это казалось почти ошеломляющим – то, насколько Кацуки было… много. Весь этот месяц Изуку медленно свыкался с мыслями о том, что он навсегда потерял Кацуки, а следом вынужден будет распрощаться с собственной жизнью, но сейчас казалось, будто весь его мир состоял из одного только Каччана. Его руки – везде, его голос – наполнял уши Изуку, тяжесть и тепло его тела лишний раз убеждали Изуку в том, что это всё происходит на самом деле.       И даже когда в его словах чувствовалась эта тревожащая искренность и почти пугающая настойчивость, Изуку не мог не отзываться на это: для него это лишь служило лишним подтверждением того, что его чувства наконец-то получали отклик. – Я не собираюсь больше никуда уходить, – запинаясь прошептал он всё же, стараясь звучать убедительно. – Ты и не сможешь, – зловеще пообещал Кацуки, вновь вовлекая его губы в требовательный поцелуй.       Состояние Изуку в этот вечер не позволило им зайти слишком далеко: в конце концов, оба немного успокоились, и просто купались в близости друг друга, обмениваясь долгими ленивыми поцелуями и прижимаясь друг к другу в тесных объятиях, пока Изуку не утомился настолько, что заснул прямо в руках Кацуки.       …позднее, ночью он, вздрогнув проснулся из-за кошмара, в котором задыхался из-за огромной массы бабочек, которая внезапно атаковала его и пыталась забраться обратно в его легкие. Пару секунд он чувствовал себя дезориентированным, прежде чем понял, что находится на новом месте – куда более удобной, чем диван, кровати, которая, судя по тому что Изуку мог разглядеть в темноте, находилась в спальне Каччана – его должно быть перенесли туда уже после того, как Изуку провалился в сон. Кацуки был тут же рядом – чуть ниже на постели, обнимая Изуку и прижимаясь головой к его груди, как будто до того как уснуть, он просто лежал вот так, прижимаясь ухом к тому месту, под которым должно устойчиво биться сердце.       Сердце Изуку невольно сжалось от острой вспышки вины, особенно когда Изуку увидел, что даже во сне Кацуки не казался полностью расслабленным, а под его глазами как будто виднелись небольшие круги. Поглаживая его на удивление мягкие и шелковистые волосы, он рассеянно подумал о том, что отзвуки случившегося сегодня и страх потерять друг друга, вероятно, будут преследовать их еще какое-то время, прежде чем им обоим удастся исцелиться.       И Изуку обещал себе приложить все усилия к тому, чтобы они сделали это как можно скорее.