Шелест крыльев

– Деку, это, блять, не смешно! – продолжал шептать он, отказываясь признавать, что его не слышат.       Это было неправильно… невозможно. Деку… не мог так поступить с ним! Кацуки просто должен был… заставить его услышать, достучаться до глупого спящего задрота!..       И всё же…       Кожа Изуку была совершенно холодной – ледяной даже. Однако разум Кацуки пока не мог полностью осознать даже это: его руки отчаянно пытались нащупать ниточку пульса на шее, растрясти безжизненное тело, согреть его прикосновением собственных ладоней, даже когда он, блять, видел, как безвольно запрокидывается назад голова Изуку при каждом движении, он всё еще отказывался принимать это.       С каждой секундой его отчаяние разрасталось до бездонной трясины, которая продолжала засасывать его в себя, потому что… происходящее просто не могло быть настоящим.       Этого не могло происходить. Это не имело смысла! Изуку не могло не существовать, черт побери! Только не так! Ублюдок не мог так с ним поступить после всего, через что они прошли за эти годы, чтобы бросить его так легко и просто!       Да, ему приходилось временами задумываться о том, что однажды может случиться так, что придется столкнуться со смертью Изуку – с их профессией в какой-то момент просто приходится допустить, что любой из знакомых им профессиональных героев может однажды погибнуть по той или иной причине. Но никогда за миллион лет он не мог представить что это произойдет так… нелепо, непонятно и страшно. Не до того, как они оба объяснятся, и Кацуки наконец-то выскажет ему всё, что так долго держал в сердце.       Когда ему стало окончательно ясно, что ничего больше не помогает, Кацуки наконец-то отшатнулся. В душе царила сумятица. Хотелось бежать прочь, но он нелепым образом боялся оставить Изуку здесь одного, наедине с этими проклятыми бабочками, даже когда умом понимал, что хуже они уже сделать не смогут.       Он не мог уйти сейчас!       Поэтому он просто сполз на пол, прислоняясь спиной к кровати, и закрыл мокрое – когда он вообще начал плакать? – лицо руками, начиная раскачиваться, пытаясь как-то успокоиться, заземлить себя движением, не дать себе развалиться на куски.       Даже сейчас внутри него всё еще теплилась слабая надежда. Он знал, что это невозможно – его профессия чётко научила его отличать живых от мертвых, но Кацуки всем сердцем надеялся, что вот-вот услышит скрип кровати, судорожный вздох, шорох – что угодно. Вот прямо сейчас Деку шевельнется рядом с ним, спустится к нему на пол и скажет, что всё это какая-то глупая затянувшаяся шутка или какая-нибудь нелепая странная причуда, которая только заставила его выглядеть так, будто его уже нет в мире живых.       Пожалуйста, пусть всё это будет кошмаром, думал он, обнимая себя руками. Пожалуйста, пускай он закончится и Кацуки просто проснется в нормальном, правильном мире, где Изуку жив и здоров! Господи, что он только не готов сейчас отдать, чтобы это было сном…       Что угодно, пожалуйста, только не это!       …могли пройти минуты, а могли часы, пока он сидел вот так, неподвижный и застывший – позже Кацуки не был уверен. Острая боль растекалась по нему, превращаясь в какое-то тупое недоверчивое онемение.       Кацуки немного пришел в себя только тогда, когда понял, что его конечности начали затекать. За это время парочка бабочек даже успела осмелеть настолько, чтобы устроиться на нем, но Бакуго лишь вяло отмахнулся от них, почти не обращая внимания на едва ощутимое покалывание от маленькие слабых лапок на коже.       В душе царила засасывающая, бездонная пустота. Ничего больше не имело смысла. Нечего было больше ждать теперь. Не будет больше ни приветственных, широких улыбок, ни сияющих зеленых глаз. Никогда больше он не услышит своего глупого детского прозвища, произнесенного до боли родным, любимым голосом.       Кацуки сглотнул… или попытался это сделать. В горле как будто застрял тяжелый ком. Дышать становилось тяжелее, каждый вдох давался с большим трудом.       С опозданием, он осознал, что в самом деле начинал задыхаться.       Испуганный стремительностью происходящего, Кацуки схватился за горло, широко раскрывая рот, пытаясь вдохнуть побольше воздуха. Кажется, будто его голова была погружена под воду – и всё вокруг было мутным и расплывчатым. Откуда-то издалека он мог слышать собственные задыхающиеся хрипы.       Грудь сдавливало будто в тисках. Он не мог избавиться от ощущения, будто что-то застряло у него в легких. Тошнота становилась невыносимой, и Кацуки заставил себя встать и заковылять в сторону ванной, примыкающей к комнате, чтобы его позорно не вырвало прямо посреди спальни, однако почти у самой двери его ноги подкосились и он упал на колени, пытаясь извергнуть наружу нечто, застрявшее прямо в его глотке.       Внутри него будто копошилось что-то мягкое и маленькое. Он, вероятно, пришел бы в ужас, если бы осознал, что в его глотке застряло что-то живое, но кашель, который сотрясал Кацуки, мешал ему сосредоточиться, заставляя скрежетать тупыми ногтями по полу, сжимая пальцы до побелевших костяшек. Когда что-то склизкое наконец-то вывалилось изо рта наружу, Кацуки почти почувствовал слезы на глазах от облегчения.       Ему с трудом удалось сосредоточить зрение, чтобы разглядеть на полу маленькую черную бабочку. Пару секунд он просто смотрел на неё, пытаясь осознать смысл увиденного, а потом его рот будто сам собой скривился в ухмылке: кровь на губах Изуку наконец-то обрела смысл. Темная бабочка у его ног к тому моменту успела стряхнуться, пошевелить крылышками, а потом неуверенно вспорхнула в воздух, сделала небольшой круг вокруг Кацуки, прежде чем плавно опуститься на его упирающуюся в пол ладонь, слегка двигая антеннами и разворачивая-сворачивая тоненький хоботок.       Кацуки, к своему удивлению, не стал отгонять её, с любопытством рассматривая насекомое. Такая маленькая… почти такая же как те, которыми заполнена комната Изуку – разве что цвет казался куда более глубоким черным, непроницаемым. Странным образом, это заставляло его чувствовать какое-то странное единение с Изуку.       Кацуки пошатываясь вернулся к своему месту на полу у изножья кровати, бережно удерживая в руках свою пока единственную черную бабочку, в то время как на его тело, постепенно, одна за одной начинали опускаться другие. В памяти на секунду вспыхнул тревожный образ черного живого савана, укрывавшего Изуку, когда он вошел, но сейчас почему-то это совсем его не пугало.       Ему было просто как-то… всё равно. Даже понимая умом, что есть что-то катастрофически неправильное в том, что происходит, желание сохранить и укрепить самую призрачную связь с Деку вдруг стало казаться Кацуки намного важнее.       Бабочки, в конце концов, ведь красивые создания, не так ли?       Непонятно, почему он вообще решил, что они могут быть опасными.       Бабочки провожали его Изуку в последний путь тогда, когда его не было рядом…       И может даже было что-то символичное в том, что кто-то настолько же прекрасный, как Изуку до самого конца был окружен ими. Не будет никакого вреда, если он просто… побудет здесь немного… с ними… и с тем, что осталось от его Деку.       Недолго…

***

      Позже Эйджиро будет корить себя за то, что не заметил вовремя насколько странно ведет себя Кацуки и забил тревогу слишком поздно. Неожиданный отпуск тот объяснил тем, что ему нужно "разобраться с делами с Деку", а свои редкие сообщения "временем, которое им нужно провести наедине". В конце концов, после того как агентство, в котором работали Эйджиро и Кацуки, почти вынудило их объявить о своих фальшивых отношениях, Мидории и Бакуго это, вероятно, было действительно необходимо.       Эйджиро, дурак, еще обрадовался тогда, что между ребятами, кажется, что-то стало налаживаться, объяснялся за них перед другими друзьями. Будь он поумнее, кто знает, может успел бы спасти хотя бы Кацуки – Изуку, как выяснилось позже, к тому моменту помогать было уже поздно.       Он почуял неладное, когда и без того редкие сообщения от Бакуго перестали поступать вовсе, и его друг совершенно перестал выходить на связь. Первым делом бросился в его квартиру, а уже там узнал от соседей о том, что Кацуки в последнее время вообще никто давно не видел. Только после этого направился к дому Мидории, потому что это казалось логичным решением: если бы Изуку не знал, где Кацуки, то определенно помог бы Эйджиро найти его.       Картина, которую он обнаружил в доме Изуку, потом еще долго будет сниться ему в кошмарах. Начиная с квартиры, заполненной бабочками, которые огромной тучей ринулись в его сторону, едва он открыл словно намеренно оставленную незапертой кем-то дверь, заканчивая телами друзей, которые он нашел в спальне.       …Кацуки и Изуку не были первыми и единственными жертвами этой странной болезни, но со временем эти двое стали, вероятно, самыми известными из них – и именно их история в будущем позволила изучить её течение и позволить избежать новых смертей. Не то чтобы это сильно обрадовало хоть кого-то из друзей или близких покойных, учитывая, что их тела в итоге были подвергнуты вскрытию и тщательному изучению, но никто не сомневался, что если бы у Изуку или Кацуки был выбор, они бы предпочли именно такой вариант.       Батохаки в конечном итоге оказалась скорее паразитарной болезнью – бабочки были не только её продуктом, но вполне могли стать и переносчиками заболевания. Уязвимыми в итоге оказались люди, переживающие безответную или безнадежную с их точки зрения любовь, причем чем тяжелее ощущались их чувства, тем стремительнее протекал процесс болезни: этим во многом и объяснялось то, что Изуку продержался практически месяц, в то время как Кацуки, нашедший его тело и заразившийся едва ли в самый уязвимый для себя момент, продержался немногим больше половины этого срока. Киришима не любил особо задумываться об этом, как и о том, что Бакуго по сути провел всё это время наедине с разлагающимся трупом своего возлюбленного в этой жуткой, заполненной под завязку черными бабочками комнате.       И это уже не говоря о том, насколько странными и пугающими сами по себе были эти, появляющиеся на свет в результате жуткой болезни, насекомые: неспособные к размножению никаким иным способом, кроме как через легкие больного, питающиеся по сути не столько обычной пищей, сколько энергией и эмоциями "хозяина", бабочки благодаря заболеванию создавали у зараженного человека особую эмоциональную связь, заставляющую его привязываться к ним. Более того, будучи продуктом сложных и болезненных эмоций, при контакте с больным, они только усиливали их, вызывая упаднические депрессивные мысли и подавляя желание бороться за свою жизнь.       В каком-то смысле было удачей, что все окна в квартире Изуку были закрыты, а вылетевшая после открытия квартиры стайка бабочек не успела вырваться за пределы дома до того, как Эйджиро успел связаться с агентством, а то, в свою очередь, принять меры, чтобы изолировать его на какое-то время.       …Для друзей и родственников, да и для всей страны, однако, куда большее значение имело то, как невыносимо бессмысленно и предотвратимо они все потеряли двоих молодых, полных силы и потенциала героев.