В лесной избушке

      Дождь ледяными иглами изрешетил пространство. Ваня стоял на отцовском балконе, облокотившись на отдающие холодом перила, и терял расфокусированный взгляд где-то там, за стеной из дождя. Иногда ударял замёрзшим пальцем по тлеющей сигарете и порыв бушующего ветра, иногда брызгающего дождём в лицо, иногда уносящего брызги прочь, подхватывал пепел.       Лужи кипели и расплёскивали отражённый фонарный свет. Тёмные загустевшие дождевые облака нависли над Старбургом и укрыли его границы от Леса. С Ваниного балкона Лес сегодня не было видно. Казалось, даже природа провела между ними границу. Парень закрыл глаза и затянулся. Дым оседал где-то не в лёгких, а — в голове. По рукам пробежали мурашки, и волосы встали дыбом. Если бы кто-то из его близких сегодня его увидел, не узнал бы. Не потому, что некурящий Ваня выкуривал уже вторую сигарету за вечер, а потому, что живые блестящие Ванины глаза застыли. Они всё ещё были обворожительно-голубые, отливающие скорее синим, чем серым. Но в них погас сам Ваня, та искорка его вечной взбалмашности и весёлости, которая делала из него — его, Ваню. Он устало открыл глаза и глянул на вставшие дыбом волосы.       «Будто леший, — усмехнулся, вспоминая, как смеялся отец, когда у маленького взволнованного Вани волосы на руках дыбились. — Леший...».       Эта мысль отдалась ноющей болью и... обидой? сжавшей всё у него внутри. Светлые брови сползлись к переносице. Ваня выпустил струю дыма в хлещущий дождь.       «Если тебя нет, то и меня нет. Понял? — эхом отдалась в голове фраза не то из сказки, не то из детского мультика. Всё, что только не рождалось в его голове: каждая мысль, каждое слово — громыхало, как вагоны, которые прицепляют на станции, раздавалось гулкими раскатами, рассыпалось по его сознанию. Желание пеплом осыпаться с кончика сигареты росло в геометрической прогрессии. Раствориться, растаять, исчезнуть. Потерять в тёмной, тяжёлой, давящей тишине все свои мысли, вычистить, отдраить сознание до вакуумной пустоты. — Тяжело у меня на сердце, Лёша. Тяжело. Как я мог позволить им?.. Без боя сдался...»       Сердце больно ударилось о грудную клетку. Он погасил бычок в капле на перилах и послал его щелбаном вниз. Ваня, который даже жёваные жвачки в пальцах катал, пока до бака мусорного не доберётся, чеки магазинные в карманах комкал, швырнул, не думая, бычок куда-то в стену дождя. К чёрту, подумалось ему. Он снова закрыл глаза.       И уже в который раз в голове разыгралась сцена приоткрывшейся завесы в другой, запрещённый ему, таинственный и страшный мир.       Растянувшаяся в бесконечный, укрытый мраком коридор стена в аудитории старославянского языка. Пряный, влажный запах Леса. Тёмный густой мох на полу... И две облачённые в голубое сирены. Нежные, неземные голоса их звучали точно реченька журчала, заливистым звенели колокольчиком.       Словом, всё, как полагается.       Только одеревенел Ваня не из-за этого. Лёша, парень, с которым они года два уже общались, которого он, как ему казалось, хорошо знал, к которому душа его тянулась, стоял сейчас между девицами бледный, как берёзка, и, не глядя Ване в глаза, затравленно улыбался. Пытался восстановить дыхание. Он влетел, вломился в кабинет всего мгновение назад — один. Было это попыткой спрятаться в чужом корпусе, или он думал, что рядом с человеком твари из Леса его не заберут? Ваня не знал. И уже не узнает.       Сирены обошли его, законы физики и вообще всё, что только можно обойти физически и фигурально.       Во взъерошенных позеленевших волосах его запутались листики, глаза подёрнулись золотом. Он потерял человеческий облик.       — Ты один из... ты!.. А ведь я верил тебе!       Ваня пятился, во все глаза глядя на бывшего друга. Что-то в сердце его надломилось в то мгновение. Что-то болезненно исчезло.       И это что-то он отчаянно пытался найти, выудить, выискать. Вернуть. Щёлкнул зажигалкой, у себя перед носом и посмотрел на огонёк.       — За побег из Леса в человеческий мир ты, О'Лекс-Ни, проговариваешься к заключению, — произнесла одна из сирен. Вроде строго, вроде... но чёрт её дери, её голос звучал так нежно, так обворожительно, так...       Ваня вытащил из кармана пачку, глянул на неё и сунул обратно. Голос звучал в его голове так отчётливо, что даже дым не задушил бы его. Слишком поздно он спохватился, память его опередила.       — По приказу его величества мы бросим тебя в темницу, а потом ты будешь обращён в одно из вечных лесных древ.       — Не нарушай границу и наложенных запретов, — подхватила вторая, взглянув Ване прямо в глаза.       Они взяли Лёшу под руки и исчезли в коридоре. Перед Ваней выросла самая обыкновенная стена. Та, которая и должна была здесь быть всегда. Только Лёша исчез. И унёс с собой шматок Ваниной души.       Медленно осев на пол, Ваня понял, что всем телом дрожит. Он остался один в пустом кабинете. В окно заливало красный закатный свет заходящее солнце. Долго ли, нет ли — Ваня времени не ощущал — просидел он, тупо уставившись в стену. Потом поднялся, нащупал на столе ключи и словно не в себе выбрался из университета.       — Вань... Вань, ты чего?.. — его лёгонько трясли за плечо. Василиса. Она поглядела сначала на него, потом на ключи, вместе с которыми он вышел, потом снова на него. — Вань?!       Ваня встрепенулся и перевёл взгляд на неё. Она нежно погладила его по плечу и, забрав ключи, занесла на вахту.       — Вась, скажи... — хрипло начал Ваня, рассеянно глядя перед собой, кашлянул в кулак и чуть живее продолжил: — ты знала?       — Я знаю много, может, даже больше, чем ты думаешь, Вань. Но я не умею читать мысли. Что именно я знала?       — Я не знаю. Я не могу... Я... Я не понимаю ничего. Вась, пойдём домой? — его брови выгнулись над переносицей, его взгляд едва не умолял.       — Ванечка, милый мой, — Василиса осторожно взъерошила парню волосы, — что с тобой?       — Лёша... — только и выговорил Ваня, лихорадочно пытаясь ухватить то самое слово, ту самую мысль, но сейчас на его языке все слова рассыпались на отдельные морфемы, перемешивались, распадались в бессвязное нечто. Но Василисе хватило. Она не просто поняла всё. Она вдруг как кофе, забытый на огне, вскипела.       — Проклятые земноводные! Жабы недовылупившиеся!.. Они забрали его, да? забрали... Да будьте же вы прокляты! — она закусила ноготь большого пальца. — Чёртово ваше величество, — шипела она, — слышите вы меня? захлебнитесь в болоте, сделайте мне одолжение. Сколько, ну сколько жизней вы ещё хотите сломать?       — Я не могу разобрать ни слова, — Ваня, предпринявший попытку пойти домой, потянув за рукав подругу, остановился перед ней и заглянул в лицо, — что ты такое бормочешь?       — Ты спросил — знала ли я. Знала, Вань. К своему сожалению. Но это был не мой секрет. А я клялась хранить секреты, как Кощей своё золото. Если бы он мог, рассказал бы.       — Но он не рассказал, — Ваня вдруг начал злиться. Непонимание, ошарашенность, шок стали отступать. И теперь в нём начало подгорать. Ваня познакомился с Лёшей ещё в школе, почти два года назад. И Ване казалось, что они доверяют друг другу, что они... слово «друзья» ошпарило его, и сердце сжалось от боли. Хреновые вышли друзья. Хреновые. Василиса посмотрела Ване в глаза. Пристально, без сочувствия. Заглянула в глубину, туда, где заканчивается радужка и начинается душа. Залезла нагло, без стука, ворвалась. Но Ваня не отвернулся, на принцип пошёл. Хочешь найти что-то во мне? попробуй. Только во мне дыра теперь. Пустота. Можешь пощупать, потрогать, потыкать пальцем. Пожалуйста.       — А захотел бы ты после этого иметь с ним какие-либо дела? — вкрадчиво произнесла Василиса, не отводя глаз. Но ветер выдернул у неё из-за уха остриженные в каре волосы и закрыл половину лица. Ваня поджал губы. — Быть частью Леса — это не анекдоты травить, это не проваленный экзамен, не глупая история, над которой можно потом за пивом с друзьями позубоскалить. Лес — это пропасть. Это проклятье, Ваня. Об этом всуе не говорят.       — А я не просил всуе, и пива я не пью. И друзей у меня, Вася, тоже нет других. Я цеплялся за него, как... я думал...       — Дурак ты Ваня. Я тебе не об этом.       — Это ты дура, — Ваня взорвался, его тон скакнул на давно забытые ноты, в глазах вспыхнула ярость, — хватит строить из себя психолога. Ты филолог, напомню, ещё и недо. Хочешь учить — иди школьников учи. Хватит мне на мозг капать какой-то брехнёй. Я тебе не Во́дин, которому реферат тысячелистный надо сдать. Вот ему разливай-размазывай. Сколько влезет и ещё сверху.       — Ты слышишь меня вообще, Дуров? — исковеркала его фамилию как в детстве Василиса, — я не шутки тебе шучу. Лес — это!.. — она осеклась и вдруг заозиралась. Выходящие студенты останавливались рядышком и исподтишка поглядывали с интересом. Василиса схватила Ваню за локоть и потащила от универа. В противоположную от остановки сторону, прочь от людей, туда, где не услышат. Пока молчала она, говорить начал Ваня. Или шипеть. Или скулить. У него выходило как-то вместе, как-то зло, и настолько на Ваньку не похоже, что Василиса даже остановилась на мгновение и глянула, того ли она с собой вообще волочит.       — Эти бляди у меня Лёху из-под самого носа увели, а я стоял и смотрел. Как в землю врос, как будто... я с места не тронулся, только сказал... — и тут голос его наконец сорвался. Кадык дёрнулся вверх-вниз. И на его, на Ваниной, щеке засеребрилась слеза. Ваня прокусил губу и рывком вытер глаза. Никто не видел, как Ваня плакал. И не увидит. Чёрта с два.       Василиса остановилась и, подбирая слова, оглядела Ваню. Пшеничные волосы растрепались, блестящие синие глаза горели. Зубы были стиснуты так, что выступили желваки на нижней челюсти. Скулы полыхали румянцем. Такого Ваню Василиса не знала. Но даже так, даже в таком пугающе разбитом, надломленно озлобленном Ване было что-то его: доброе и нежное, что-то — для всех. Что-то такое, что притягивало каждую тварь Божью к этому парню за теплом в мире, в котором тепла не хватало никому.       — Помнишь, Вань, — осторожно начала она, — я говорила однажды, что у меня есть одна очень больная — ещё из детства — история, которую я тебе обязательно расскажу? — парень нахмурился, с мгновение поглядел на девушку и кивнул, — так вот... я была там. Была и — зареклась, что больше я туда ни ногой. Больше тот мир не посмеет ко мне прикоснуться, не посмеет тронуть меня своими мерзкими грязными лапами. Больше!.. — она перевела дыхание. Ваня глаза округлил блюдцами маленькими, слушал очень внимательно, не перебивал. — Тебя било током хоть раз? Вот весь этот Лес — это сплошные оголённые провода. Прикоснись к чему — и тебя пронзит. Прострелит. Только боль это будет не твоя. А того, кого потревожишь. Там деревья не деревья, птицы не птицы. Ваня. Это не просто тюрьма. Это место, куда даже смотреть больно. Но это только на границе. Чтобы люди не совались, может быть. Но я была дурой глупой, я от страха не назад — вперёд рванула. Но когда ты минуешь лес, минуешь боль, страх, ненависть, мольбы в скрежете ветвей... Оно, кажется, заканчивается. Но дальше лучше. Дальше — болото. А значит, утопленники. Только умереть там нельзя. Полусгнившие, погрызенные червями останки, которые чуят тебя. Которые хотят тебя. Которые пытаются ухватить себе лакомый кусочек, потому что болото — это вечный, ненасытный голод. И оно начинает отживать, оно начинает тянуться к тебе, оно пытается схватить. Знаешь, что самое страшное, Вань? Они были такие же, как мы с тобой. Но это нечисть. Умеешь отбиться от нечисти, болото ты минуешь. А дальше — ты наконец попадёшь в счастливый, живой мир. Туда, где здоровые деревья. Где Лес цветущий, пахнущий свежестью. Где лесные жители обитают в вечном страхе быть изгнанными за болото. Боятся говорить и чувствовать. Где его величество в поисках слетевшей крыши с жиру бесится и... Вань, бегут оттуда не потому, что там очень хорошо, понимаешь? Это стоит адских усилий. Это практически невозможно. Как, впрочем, и достать беглеца отсюда. Наш случай удивительный и отвратительный одновременно. Обычно они не смеют соваться к людям. Лекс был последним, кто сбежал... Возможно, они решили устроить показательную кару... Как же они нашли его? У него ведь в Лесу не было никого, откуда они брали информацию... Он был брошенным в брошенном Богом месте...       — Вась, — осторожно подал голос Ваня, — а что ты там делала, в Лесу?       Василиса опустила глаза. Тонкие брови сползлись к переносице. Она вздохнула.       — Среди королевских сирен есть одна... с моим лицом. Моя сестра. Ведьмы выкрали её, когда мы были младенцами... И вот однажды я и решила, что ей нужна моя помощь. Спасительница. Умная девочка, папу с мамой слушала и в Лес не ходила, — Василиса горько вздохнула, — только сестрица моя не в восторге была от моего существования... Нет, Вань, я не смогу сейчас. Давай эту историю оставим для другого раза, когда-нибудь, когда мой уровень трезвости будет отрицательным... Ладно, здесь я ничего не изобрету, мне нужно дойти до дома и включить каждый миллиметр мозга. Извини, я бы побыла с тобой, но у нас нет времени. Я переворошу всю свою библиотеку. И — я клянусь — я придумаю что-нибудь. Но руками будешь ты, мне в Лес путь заказан... а сейчас попробуй собрать хоть сколько-нибудь сил... Ну, Вань. Как говорят? Утро вечера мудренее. Я позвоню. Совсем туго станет, мой номер у тебя есть.       И Василиса, притянув к себе задумавшегося друга, заключила его в крепкие объятия.       — Держись. Мы его спасём.       — Вась, прости за дуру... — виновато произнёс Ваня, неловко заключая девушку в кольцо своих рук.       — Забей, дураша, я уже забыла.       — А почему ты Лёху Лексом зовёшь?.. — вдруг спросил Ваня вслед отошедшей девушки.       — Потому что зовут его так. Он же леший. Потому и представляется Лёхой у нас, у людей. А зовут-то его Лекс. О'Лекс-Ни.       Ваня вторые сутки ждал звонка, но от Василисы вестей не было. Против собственной воли представлял себе Лёшу. Вспоминал его лицо. И эту сдержанно-ласковую улыбку, едва касающуюся губ. Ваня рвался на части от одной только мысли, что больше Лёху не увидит, не заглянет ему в глаза. Его топила тоска, засасывало в болото похлеще утопленников. Ваня готов был напролом идти в Лес, без плана, без... без всего. Никто ему не был нужен так, как один этот... леший. Даже звучит смешно. Почему он даже не думал прежде, что привязался к Лёше настолько болезненно, настолько беспамятно. Настолько крепко, что когда эта связь оборвалась, Ваня оборвался вместе с ней.       И боль умножалась оттого, что Лёша ничего ему не сказал. Ваня принял бы... вообще всё, что угодно принял бы, любую правду, любого Лёху. Он просто не мог без него. Не вывозил. Чувствовал себя ополовиненным.       Ваня раздавал себя всем. Всегда и — не оглядываясь. Он просто старался подарить любому, проходящему рядом человеку хотя бы маленький кусочек света. Улыбку, слово. Прикосновение. Что-нибудь, неважно. Он просто пытался исправить — хоть сколько-нибудь — исправить этот мир. А Лёша выдавал себя только Ване. Да, Василиса знала его историю. Она знала её с самого начала. И Лекса она знала с самого начала. А он — её. Именно она когда-то и познакомила их. С Лексом она поддерживала тёплые отношения, но между ними не было настолько тесных, близких и сокровенных чувств, какие неожиданно для всех троих, выросли между Ваней и Лёшей. Они шагали друг другу навстречу крошечными шагами. И медленно, но уверенно, падали в тёплое, как утреннее какао, сильное и связавшее их двоих друг с другом чувство. Василиса между ними не стояла с самого начала. Она заняла самую выигрышную позицию. Она была наблюдателем. И ей было довольно — просто смотреть, как степенно, почти незаметно, сближаются эти двое. Она почти дождалась. Ваня был на пороге открытия. Но Лес, как всегда, Василису не спросил.       Она уже откровенно рассказала ему однажды, что сожгла бы его дотла, если бы он не отгородился живой стеной. А сейчас Лес решил добавить в эту стену ещё и Лекса...       Ваня заинтересовался ведущим на школьном празднике, которого никогда раньше не видел, Василиса заинтересовалась коммуникативными способностями Вани.       — Вась... а ты видела его раньше? Кажется, я его вообще не встречал. У него приятный тембр голоса... — сказал тогда Ваня, глядя не на Василису, а на уходящего со сцены ведущего.       — Ведущего нашего? Давно знаю... мы с ним... а я не помню, как мы познакомились. Он тебе понравился? — девушка с интересом глянула на Ваню. Тот покосился на неё и повёл плечом.       — Не то, чтобы... Просто не видел его раньше. Он какой-то... Не знаю. Пиджак ему к лицу.       — Вообще, он не очень разговорчивый. Но ведь будет совсем не интересно, если всё тебе буду рассказывать я, да? Я готова поставить шоколадку, что ты сможешь познакомиться с ним сам, — Василиса расплылась лукавой улыбкой.       — Ты же знаешь, какой шоколад я люблю, да? — они засмеялись тогда едва не громче музыки.       Наверное, Ваня в жизни не решился бы ни к кому подходить, но тут на кону была шоколадка и собственное желание проверить свои способности. Но всё случилось как-то само собой, когда паренёк протянул Ване приятно прохладную руку и, едва заметно улыбнувшись, представился Лёшей.       «А ведь ты мне, считай, в лоб сказал, кто ты... — Ваня едва не выронил сигареты, до того внезапной была догадка. — Эх, Лёша, Лёша...»       Сообразив, что совсем озяб, Ваня сунул пачку в карман и вернулся в дом. И в этот момент раздался звук, который заставил странные, неожиданно появившиеся внутри Ваниных ног пружины разогнуться. В одно только мгновение, Ваня оказался у телефона. Увидел первую букву имени и, не дожидаясь обычного «алё», нетерпеливо шепнул в трубку:       — Ну что, ну что?!       — Ты там как, живой? — почти одновременно с ним спросила Василиса и, сообразив, что он не станет отвечать, продолжила сама: — слушай внимательно, Ваня, да запоминай. Будем выручать нашего друга. Так вот, там, на краю Леса, на границе нашего мира... туда, «Бунтарная», по-моему, улица ведёт. Избушка там есть, Ваня. В избушке той живёт одна моя... ведьма там живёт болотная, ладно. Видела её последний раз года три назад и ещё б столько же не видела. Если ты ей понравишься, поможет. Если нет, то скажи, что ты нравишься мне. Возможно, это остановит её, и она тебя не съест... Если она тебе что-то пообещает, сделку какую-то предложит — не обманет, в этом можешь быть уверен, она человек слова... Вернее, не человек она, но не суть. Её изба — единственный способ миновать границу Леса. Выход из неё ведёт сразу к болоту. Попроси у неё что-нибудь, что поможет тебе через него перейти. Но заговор от нечисти я тебе всё равно скину. Напиши его себе куда-нибудь. В идеале, конечно, выучить. Так, что ещё? О, самое приятное: Лес не сможет помешать тебе войти один раз и примет как гостя, потому что ты не навредил его детищам, когда они ворвались без приглашения в твой мир. Словом, ты принял, как гостей его сирен, так что у него должок. Вот, кстати, почему они просто так на людях не показываются. Он думал, все уже всё забыли. Я его его же законами задушу и переиграю. Главное, тебе не врываться, иначе не засчитается. Войти нужно как подобает. А подобает — через избушку ведьмы. Так, про должок сказала, про избушку сказала, про ведьму сказала... Ефросинья Егоровна ведьма та, — девушка вздохнула и потянула три долгих «так». — Ну, наверное, это всё, что я могла тебе сказать. В планере у меня больше ничего не помечено. Сейчас заговор пришлю. Вань, отнесись серьёзно, я не хочу, чтобы тебя сожрали утопленники. Вообще, будь осторожен! обнимаю.       — Спасибо, — только и сказал Ваня.       Он застёгивал рюкзак, в котором лежали ножик, фонарик, полбатона, сыр и блокнот с ручкой. И, возможно, ещё много разных мелочей, рассованных по кармашкам, вроде тех же жвачек, леденцов, запасных батареек для фонарика. Когда домой вернулся его отец.       — Куда это ты намылился?       — Гулять, — не задумываясь, ответил Ваня. Отец достаточно редко с ним разговаривал в последнее время и то — так, для виду. Чтобы Ваня не забывал, что у него вообще-то отец есть. Так что вдумываться в его вопросы Ваня не планировал.       — На улице дождина такой, что тебя смоет. Ты же не рыба вроде, — мужчина тряхнул сложенным зонтом, сбивая с него воду, — на вот, хоть зонт возьми.       Ваня взял. Как он добрался до ведьмы, он сам не помнил. Промок насквозь — порывистый ветер косыми струями бил под зонт. Словно старался выкорчевать из-под зонта Ваньку, достать всеми правдами и неправдами.       Когда Ваня стучал в дверь ведьминской обители, он замёрз до синих губ и дрожал. Дверь была заперта. Мучительно долгие мгновения Ваня стоял, не зная, чего ожидать. Может, ведьма за три года скочерыжилась? Почему она не открывает? Может, ещё постучать? Он стоял на крыльце, поливаемый ливнем, и не знал, что предпринять.       И вдруг дверь резко открылась внутрь.       — Чего ты долбишь, как дятел? — раздался низкий, скрипучий голос. И вот девушка, лет тридцати на вид, рыжая, как жар-птица, высунулась в дверной проём. Ваня оторопел. Услышав и только потом увидев ведьму, он не смог связать её голос с её образом. — Ну заходи, коль пришёл.       Ваня вошёл, оставляя за собой водяной след. Снял ставший мокрой тряпкой кардиган, положил зонт рядом с дверью раскрытым, чтобы высох. И огляделся.       Избушка по закону жанра внутри была дворцом. Вестибюль вёл к винтовой лестнице на второй этаж. Слева и справа были арки, уводящие вошедшего в полумрак. По арке, по самому её краю, полз витиеватый золотой орнамент.       — М-м, — ведьма потянула носом воздух, — русским духом от тебя не пахнет. Скорее табаком. O tempora, o mores!       Ваня сконфуженно втянул голову в плечи и инстинктивно сунул руки в промокшие карманы, где комкалась промокшая вместе с джинсами пачка сигарет.       — Что ты топчешься на пороге, заходи давай! — ведьма щёлкнула пальцами, и в помещении вспыхнул свет. Откуда именно он лился, Ваня не понял, но светло стало как днём. — Ба, добрый молодец, да на тебе места сухого нет. И дрожь тебя пробирает... Давай я тебя отправлю в тёплую ванну выводить табачный запах, а сама твою одёжу высушу? Отогреешься, отмоешься...       — ...а потом ты меня съешь, — закончил за неё Ваня и кивнул, видимо, готовый согласиться на такие условия, лишь бы согреть себя.       Ефросинья, отбросившая с плеча широкую длинную косу, замерла на мгновение, окидывая оценивающим взглядом Ваню с ног до головы. Упёрла руки в бока и выгнула бровь.       — Тебя Васютка, что ли, отправила? Это она вообще-то... — ведьма мотнула рыжей головой, заставляя себя замолчать, — впрочем, мы с ним договорились... Парень! — женщина подошла к нему вплотную и бесцеремонно обхватила руками под рёбра. Ваня вздрогнул, рванулся было, но ведьма держала крепко. — Тут есть-то... Собака я, по-твоему, что ли, кости эти грызть? Нет, мо́лодец, не в моём ты вкусе. Как бы это не звучало. Так что отправляйся ты в ванную, только вещи мокрые мне за дверью оставь. Тебе вверх по лестнице, вторая дверь по левую руку... Хотя, я с тобой пойду, наверное, сейчас всё покажу.       Показывать действительно было что. Ванная была такой, в которой Ваня остался бы жить. Тёплые полы, мягкий круглый коврик посередине просторной комнаты. Большая ванна и мозаичный дракон на светло-голубой стене. Два больших раскидистых куста, пахнущих чем-то очень приятным.       — Вот здесь вода горячая, здесь — холодная, — рассказала Ефросинья, указав на краны. — Вот полотенце. Раздевайся, я заберу мокрое.       Ваня недоверчиво покосился на ведьму. Её жёлтые глаза внимательно смотрели на него. Закусив губу, он стянул с себя футболку. Ведьма не отводила глаз. Замёрзшие, напряжённые мышцы подчёркивали рельеф худого, немного поджарого тела. Возящийся с пуговицей на джинсах, Ваня выглядел вполне себе аппетитно. Ефросинья фыркнула и заключила:       — Нет, ты совершенно несъедобный.       Ванино лицо загорелось. Он поджал губы, исподлобья взглянув на ведьму; уши покрылись красной краской, судя по ощущениям, щёки полыхали тоже. Ваня стянул с себя штаны и вручил их Ефросинье, потеряв глаза где-то в пальцах босых ног — носки остались вместе с кедами.       — Звать-то тебя как? — вдруг обернулась выходящая из ванной ведьма.       — Иван, — сказал Ваня. И зачем-то добавил: — Даров.       — Даров ты али Дуров — мне до того дела нет, — сказала Ефросинья и закрыла за собой дверь.       Ваня сунул себя под струи тёплой воды и едва не растёкся вместе с ней. Приятные ощущения накрыли Ваню, как говорится, с головой. На какой-то миг из неё вылетели все переживания, все мысли. Осталось только тепло воды и приятный запах неизвестных Ване трав. Когда он открыл глаза, рядом с ванной на табуреточке лежали его сухие аккуратно сложенные вещи.       Вымытый, отогревшийся и даже немного счастливый Ваня спускался по лестнице вниз. Свет горел только в правом от входа крыле, так что туда Ваня и завернул. Комнатка была небольшой, но не менее прекрасной. В её дальнем уголке ютилось лимонное дерево, на полочке стояли золотые орхидеи. И — бамбук.       — Он ещё маленький, — объяснила Ефросинья, — вот и стоит здесь. Потом его куда-нибудь определю.       По другую сторону небольшого стола был стол кухонный, заваленный баночками, колбочками, высушенной травой, разными жидкостями.       И тут Ваня понял, что в доме нет окон. Совсем нет. А если бы были — куда бы они вели: в мир людей? в лес? в болото?       Ваня мотнул головой. Ведьма поставила на стол две чашки, усадила Ваню и села напротив.       — Рассказывай теперь, чего нынче творится в мире, — скомандовала она, обхватив чашку пальцами, — осмелюсь предположить, ты не в гости ко мне зашёл, а как к привратнице. Фу, — она поморщилась, — вот теперь от тебя запахло чем-то русским, — Ваня пробормотал извинения. И от этого только сильнее смутился. — Зачем явился, зачем путь свой в Лес направил?       — Я ищу своего друга, — начал Ваня и задумался на какое-то время, — он... в общем, он не был человеком, и на днях Лес вернул его назад. Сирены сказали, он приговаривается к заключению...       — Лес вернул, говоришь? Так тебя в самом деле Васятка отправила? Эх оторва, окончательно себя запутала. И тебя заодно. Ну ничего-о, паренёк, — потянула Ефросинья и сделала глоток, — сейчас будем распутывать. Но для начала расскажи-ка старой, о каком-таком друге сердечном ты мне сказываешь.       На эпитете к другу Ваня снова вспыхнул и отвёл глаза. Ефросинья выгнула бровь и ухмыльнулась.       — Парень как парень. Одного со мной роста, темноволосый. Ну, был темноволосым, пока не стал зелёным и листьями не покрылся.       — А-а, — кивнула ведьма, — Лекс? Попался-таки... эх, леша. А ведь мне пришло это... как его? приглашение на суд... Уж не хочет ли его величество сказать, что нету больше границ, что могут они нынче и в Старбург сунуться? Очень-очень эдакая новость не хороша. Я ещё не готова, мне нужно больше времени... — бормотал ведьма, — Горыныч, чтоб тебя... Я всё поняла, Иван. Если мальчика твоего собрались превращать в вечное древо, то они сами к нам в лапы его приведут. Ещё и без охраны. Обряд обращения, ты меня прости, самая скучная казнь. Самое долгоиграющее наказание — это верно. А вот само действо выглядит... как бы тебе посочнее сказать? уныло. Все это уже видели, на это никто смотреть не будет. Вот когда мою деревеньку вырезали, выжигали и превращали в болото — вот тогда было представление. Вот тогда зевак собралось пол-Леса. Вот тогда было на что посмотреть. Вернее, было на что посмотреть после. А после... после это пепелище, этот пустырь, оставленный для меня как вечный шрам, это болото я вот этими вот руками, — Ефросинья потрясала над столом, растопырив пальцы, руками, — наполнила трупами. Да, не смотри на меня так. Если и есть в Лесу чудовище, то это я. Васятка зовёт меня Болотной. Но я Лесная. Всегда была и остаюсь Лесной ведьмой, Ваня. Я верой и правдой служила Лесу. Но давеча его величество надумали показать мне, на ком корона надета. Тогда мне ничего не осталось, ежели как предложить ему подумать ещё раз. Это был и мой дом тоже. Мой Лес. Но его величество решили полностью захватить власть... Его солдаты давали клятву защищать невинных. Что ж... Вот я и сделала из них стражников Леса. Никто, не прибегая к порталам, не минует границ Леса ни в мир людей, ни оттуда без моего ведома. И если желающие не пройдут через меня лично, то — болотце их ждёт. Это моё детище, моё наказание, моя боль. Но его величество надумали подчинить себе всё, а заставить подчиняться чьей-то воле драконов нельзя. Их можно только убить. Драконы, сдаётся мне, были единственными существами в Лесу, которые не могли принять обличие человека. Без посторонней помощи, во всяком случае. Мне всегда было интересно, что сделается с тремя головами. Что это будет за человек такой? Я сама создала заклинание для превращения. И я оплошала: Лес остался без своего главного защитника. Горыныч стал человеком. Даже тремя. Помимо двух сестёр, есть ещё брат, Вань. Только вот превращение прячет воспоминания в недрах памяти и... получаются младенцы. И я стала матерью трёх маленьких детей. Тогда я дала Лесу клятву, что никогда не брошу его. И пока моё сердце бьётся, я буду с ним. Я буду его стражем до конца. И Лес откликнулся. Он подарил мне закуток пространства, в который не может войти ни одно живое существо без моего разрешения. Так что у меня было где затаиться и вырастить детей. Его величество пытались меня вытравить. Он заключённых в темнице обратил в деревья. Вечные, стонущие, несчастные. Я убрала все окна из дома, чтобы не видеть, не слышать. Чтобы дети не видели. Так и вышло, что мы с его величеством каждый по-своему отгородили Лес от Старбурга и мой домик запечатали меж двух границ: за болотом и перед полосой вечных древ.       И всё равно мать из меня не вышла. А дети растут и начинают требовать свободы. И... Сестры у меня на примете, а вот... ох уж эти мальчики. Я иногда рассказывала детям истории, иногда пыталась показать правду, но они взрослели и делали выводы сами. Алёнка решила, что его величество — правы. Васятка винит во всех бедах Лес. А вот Матвей... его и след простыл. Но печать снять можно только тогда, когда все трое соберутся вместе, а у меня мальчишка сбежал. Я нашла бы, весь мир бы обошла, уж ты верь мне. Только вот мне нельзя пока покидать пределов моего дома, не сдюжу я. А Горыныч... Не спасти мне Лес без Горыныча. Поэтому, Ваня, искать третью его часть придётся кому-то со стороны. Но у меня никого не осталось на стороне, Вань, а тебе нужна моя помощь. Поможем друг другу? — Ефросинья сложила пальцы перед собой.       — Я согласен, — кивнул Ваня. — Но что если... если Горыныч не захочет становиться Горынычем обратно?       — За то время, когда я растила их, я поняла одну ужасную и в то же время прекрасную вещь. Они разные. В них есть общая упрямость и сила. Но даже воспоминания, которые запечатаны в их головах, — тоже разные. Это три истории. И я давно смирилась с мыслью, что Горыныча, которого знала я, больше нет. Но они должны увидеть и мою правду, мою историю. А что потом с этим делать — решать им. Возможно, ничего не изменится, но я буду знать, что сделала всё, от меня зависящее. А если согласятся помочь, то у меня будет три таких волшебника, каких ещё свет не видывал. Но чтобы эту правду им вернуть, нужно собрать их вместе в последний раз... Но это так, это успеется. Покуда стоит моя избушка, спешить некуда. А вот друг твой долго не вытянет, — начала о самом главном Ефросинья, и Ваня взволнованно обхватил опустевшую чашку, весь обратившись в слух, — завтра на утро назначен показушный суд. Долго это не продлится, полчаса в край. Через болото сирены не ходят, обвинённого обычно сразу переносят на границу. Две конвоирующих сирены... и всё, приговор в исполнение они приводят вдвоём. Есть у меня одна идея, но придётся ли она тебе по нраву?       — Только не томите, Бога ради... — тихонько взмолился Ваня. Ведьма поморщилась, но кивнула.       — Есть у меня старые, как я, порталы. Один бросаешь там, куда нужно будет попасть, второй — откуда. Но портал должен просуществовать какое-то время, прежде чем сам по себе схлопнется. Сирены метнутся в погоню, и у них есть магия, в отличие от тебя. Да и от Лекса мало толку будет. Не на том он специализируется. Он у меня был, разрешение ему на вход я давала. А вот сирен портал не пропустит. Поэтому я предлагаю тебе открыть проход сюда, в мой дом. Ты гость Леса, в первый раз тебя не тронут. Тебе нужно только успеть найти Лекса раньше, чем он станет деревом и заговорить королевским служкам зубы, — ведьма положила перед Ваней два синих шарика, — заготовленные порталы выглядят вот так. Можешь его хоть в самого Лекса кинуть, проход откроется. Да вот только у сирен есть власть закрыть его, ты сам можешь не успеть. Понимаешь? Когда откроешь проход, вы оба должны быть рядом и так близко к порталу, чтобы сирены вас не обогнали. Большего я предложить не могу.       — Я понимаю, — Ваня в задумчивости кивнул, — я постараюсь сделать всё правильно.       — А, совсем забыла, есть клубок, который болтает и всё бестолку, но катится туда, куда надобно. Вернём мы твоего Лекса, не переживай. А сейчас тебе нужно выспаться. Силушки богатырской тебе набираться не во что, но утро вечера мудренее.       Проснулся Ваня задолго до назначенного ведьмой подъёма. Проснулся резко, словно из ледяной воды вынырнул. Вскочил, судорожно пытаясь отыскать время, в окно выглянуть. Но ни окон, ни часов не было, в комнате царил полумрак. Ваня отыскал рюкзак и нащупал в нём мобильник. Связи не было. Зарядка тоже собиралась дойти до своего конца. На часах было начало шестого. Суд начнётся только через четыре часа.       Всклочённый, взволнованный Ваня сел на край кровати, потёр виски и запутал пальцы в волосах. Он представлял себе приведённый в исполнение план и нервничал. Как будут вести себя сирены? Что, если их будет не две? Захочет ли Лёша видеть его после всего? Хотел ли Лёша вообще его видеть? Может...       Сердце Вани стиснулось. Он сидел без движения, вцепившись в свои волосы, и пытался думать о том, как там Вася, об отце, об учёбе, в конце концов, но его мысли упрямо вертелись вокруг Лёши.       Но долго терзаться ему не позволила Ефросинья. Заглянув к нему вскоре после его пробуждения и узнав, что он уже не спит, она припахала его к работе. Посадила пересыпать какие-то порошки из одной скляночки в другую, попутно рассказывая какие смешивать нельзя, а какие нужно смешать, но Ваня занимался этим недолго. Не успела ведьма отвернуться, он перепутал порошки и взорвал одну из банок. Ефросинья выдала ему гербарий. Ну, так Ваня высушенные травы обозвал.       — Это не взорвётся, — пообещала лесная ведьма.       За работой время действительно полетело гораздо быстрее. Вот только Ваня взорвал порошки, вот только повязал пучки из одной большой кучи, как Ефросинья усадила его за стол.       — Ну что, богатырь ты мой недокормленный. Готов? — готов Ваня не был. Кусок не лез в горло. Всё у Вани внутри сжалось в нервный комочек. Он скорее достал бы ещё сигарету, чем сидел бы и ковырял ложкой ведьминские харчи. Но сигареты промокли. Впрочем, Ефросинья, вероятнее всего, выкинула бы их при любых обстоятельствах. — Соберись, Иван! У меня есть зелье для храбрости.       На какой-то миг Ваня действительно поверил, что у ведьмы найдётся какое-то снадобье, но когда она поставила на стол бутылку, Ваня подавился воздухом. И вот от кого из них после такого-то больше русским духом запахло? Хотя Ваня повеселел и немного расслабился.       — Пора, Вань, — ведьма поднялась из-за стола и протянула ему один из двух синих шаров, — постарайся вернуться в целости и сохранности. Смотри!       И она бросила шарик перед своими ногами. Пространство раскололось белой, сверкнувшей от потолка до пола молнией. И всё исчезло.       — Проход откроется, когда ты расколешь второй шар. Удачи, Ваня!       Ваня вышел. В ту же самую дверь, только вот Старбургом здесь не пахло. Пахло болотом. В нескольких шагах от ветхой, почти развалившейся старой избушки, которая местами заросла мхом, местами была в саже, начинался пустырь. Из него тщетно тянулись вверх, в бессолнечное небо останки былой жизни — редкие, обуглевшиеся стволы умерших деревьев. Или, возможно, брёвна от некогда цветущей деревни лесной ведьмы.       Ваню передёрнуло. Он бросил перед собой клубок ниток, чувствуя себя последним дураком. Клубок шмякнулся. И лежал без движения. Ваня смотрел то на него, то на болото, то на стонущей лес за ведьминской избушкой. И начинал чувствовать себя обманутым.       — Ну что ты молчишь, скажи уже что-нибудь! — зашипел на парня клубок, и Ваня едва не прыгнул в болото от неожиданности.       — Привет... — неуверенно потянул Ваня, глядя на клубок с ужасом. — Ты можешь найти лешего?       — Если это не Матвей, то могу. Скажи, что это не Матвей. Скажи, умоляю. Меня уже и сжечь обещали, и связать из меня свитер. Мне угрожали, представляешь, свитер! из меня! А этот Матвей как сквозь землю провалился. Где я должен искать кусок дракона, который человек и даже не подозревает, что кусок дракона? Меня едва на три части не разорвало. Тянуло сразу во все стороны...       — Бедный клубочек, — пожалел его Ваня и, присев на корточки, погладил, — лешего зовут совсем не Матвей. И он не кусок, он целый. Самый обыкновенный... наверное. Леший. А тут, в Лесу, много леших?       — Да их тут пруд пруди! — продолжал жаловаться клубок. Он вывернулся из-под пальцев Вани и носился теперь кругами у его ног, — почему вы не можете заказать мне замок его величества или, я не знаю, Русалочье озеро? Загадай хоть гнездо жар-птицы. Загадай, а, парень? ну загадай!       — Нет, клубочек. У меня совсем нет времени. Если очень хочешь к жар-птице, я обязательно схожу с тобой к ней, но только после того, как мы найдём моего друга. Иначе его превратят в дерево.       — А-а!.. — победно завопил клубок и запрыгал на месте. — Ты про того́ лешего! Который сбежал, который Лекс-Ни? Ты сразу не мог сказать? Он же рядышком, сейчас покажу, — и клубок стремглав поскакал между деревьев.       — Эй, погоди, не так быстро! — запротестовал Ваня, бросившись следом.       Клубок сжалился и сбавил обороты. Настолько довольный тем, что ему не нужно искать того, сам не знаю кого, он даже молчал первые минуты.       И именно в эти минуты тишины Ваня, невольно коснувшийся плечом ствола одного из вечных древ, убедился в том, что Василиса говорила правду. Всё его тело прострелило таким глубоким отчаянием и отрешённостью, что он едва устоял на ногах.       «Я должен спасти Лёху раньше, чем это случится с ним. Во что бы то ни стало!» — подумал Ваня с такой решимостью, какой в нём не было уже давным-давно. Но когда между деревьями мелькнула процессия и Ваня, затаившись за одним из стволов, старался дышать самым тихим образом, глотку его стиснул беззвучный крик, а сердце упало в пятки. Эскортом Лёши была Василиса с отросшими, заплетёнными в две косы волосами. Вернее — догадался Ваня — её сестра-близнец. Алёна. А, значит, и у неё было разрешение заходить в дом лесной ведьмы, у неё...       Ваня задохнулся. Всё пропало. Всё пропало! Как ему спасти Лёху? Как вытащить его отсюда? Медлить нельзя больше ни секунды. Раз процессия остановилась и опустила лешего на колени, значит... Сейчас начнётся.       Готовый броситься на Лёху, сбить его с разберу в сторону и в этот момент открыть проход, чтобы их двоих затащило, а там — пусть ведьма сама отбивается от разбежавшихся по миру частей Горыныча, Ваня высунулся из-за дерева. И вместе с ним с противоположной стороны, рыча глубоко и гортанно, гордо вышел волк. Огромный живой волк. Ваня чуть портал из рук не выронил, да так и обмер.       — Да мать твоя ящерица! — зарычала в ответ Алёна. Сирены, загородив собой от волка пленника, взялись за руки, сжали пальцы в замок и свободные руки вытянули вперёд. Только применить хоть какое заклятие они не успели, волк одним рывком сбил девушек с ног. И, растопырив лапы, навис над ними, грозно зарычав.       Ваня стрелой вылетел из-за дерева и, пользуясь трудным положением сирен, схватил оторопевшего Лёху под локоть.       — Беги, дурак, чего ты сидишь?!       Ваня бросил под ноги портал, и в лицо ему уже пахнуло теплом ведьминого домика, но не тут-то было. Лежащая под волком сирена ударила рукой о земь, и вместе с разорвавшимся пространством перед самым Ваниным носом лопнул большой водяной пузырь, и обоих парней отбросило назад.       — А ну стоять! — надрывно крикнула она, ручьём из-под волка вытекая, — да откуда ж ты взялся?       — Тебя караулил, предательница! — рявкнул волк. И, сцепив зубы на рубашке второй сирены, отшвырнул её в лес, в стонущие деревья. Но Алёна успела поймать напарницу в пузырь. Другую руку, растопырив напряжённые пальцы, направила на волка.       — Ни с места, сволочь, иначе в кипятке сварю.       Только волк уже не волком был. Стоял перед сиреной добрый молодец. На ладони его полыхало красное пламя.       — Кто кого сварит — это мы ещё посмотрим! — он улыбнулся. — Ты теперь не сбежишь.       — Я не сбегу? — Алёна покосилась на зависшую в пузыре вторую сирену. Та была без сознания. — Это ты сбежал. Ты нас бросил, поганец! А потом ещё и Василиса с катушек слетела... Я велела тебе стоять! — рявкнула она обернувшись, но Ваня уже втолкнул в проход Лёшу и, развернувшись, к ней, загородил проход собой. — Да вашу ж мать!       Алёна швырнула в объявившегося после стольких лет брата волну — не для того, чтобы с ног сбить, а для того, чтобы себе секунду выиграть. И, в струю воды обратившись, между Ваниных ног юркнула и исчезла в портале. Ваня, не думая, бросился следом. И прежде, чем пространство затянуло в себе разлом, туда нырнул и Матвей.       Лопнул защитный пузырь и сирена очнулась одна-одинёшенька в тёмном, растревоженном лесу.       — Ты хоть знаешь, что ты наделал?! — Алёна схватила Ваню за грудки, — ты хоть представляешь? Я столько втиралась в доверие, я столько сил убила, чтобы чёртово его величество поверили, что я за него! Ну давай, — она, отпустив Ваню развернулась и с разворота залепила брату пощёчину, — расскажи, где тебя черти носили?! Где ты, мать твою, был? Где?!       Лекс, вытряхнув из волос последние листочки, с ужасом смотрел на перепалку волшебников и прятался за удивлённой, но невероятно довольной происходящим лесной ведьмой.       — Меня где носило? — горячим воздухом обдало не только Алёну, но и Ваню, который попятился подобру-поздорову подальше от этой опасной компании. — Это ты предала нас, семью, Лес и ушла на службу к его величеству. А я собирал оставшиеся силы, тех, кого грязные ручонки короля ещё не успели загрести. Я собирал их и учился пользоваться собственной силой, а моя родная сестра тем временем убивала невинных. Ты хоть понимаешь, как мне было больно?       — Да что ты знаешь о его величестве, что? А я знаю о нём всё. Я знаю его распорядок дня, я знаю, как устроен дворец, я знаю, в лицо всю его проклятую прислугу. Как долго я гонялась за этим лешим. Я ночи не спала, я каждый миллиметр Старбурга обнюхала. Это было моё последнее задание. Сегодня меня должны были назначить в личную его королевского величества охрану. Никто никогда не забирался так далеко. Он был почти что в моих руках! Вы испортили всё, всё, всё! Столько лет, столько стараний — к чёрту. Что б вас...       Её перебил страшный грохот, с которым отворилась дверь.       — А ну отвечай, карга старая болотная, куда ты моего друга дела? — заревел из полумрака вестибюля голос Василисы. — Что ты!.. — она влетела в зал и осеклась. Глазам её, широко раскрывшимся, предстала такая картина: рыжая ведьма, улыбающаяся во все зубы, стояла, скрестив на груди руки. Из-за её плеча опасливо поглядывал Лекс. У дальней стены стоял Ваня, с таким же, как у Василисы выражением лица. А в центре зала, вцепившись друг в друга стояли брат и сестра. Василиса нервно поправила волосы и хрипло убедилась: — Матвей?       — Я счастлива вас видеть, деточки! — восторженно произнесла Ефросинья, — мне так не хочется прерывать вашу радость от воссоединения, но чай вскипел!       — Я бы, наверное... — подал голос Ваня и покосился на лешего. Парнишка, втянув голову в плечи, виновато посмотрел себе под ноги.       — Чай, — безапелляционно повторила Ефросинья Егоровна.       Они сидели за маленьким столиком тихо и концентрация желания перегрызть глотку гудела не хуже провода под высоким напряжением.       — Матвейка, сыночка, — ведьма выразительно глянула на юношу, угрюмо и исподлобья сверлящего взглядом Алёну. — Где ты пропадал?       — Я знал, что твой клубок меня отыщет, поэтому первое, что я сделал — научился менять обличие.       — ТАК ВОТ ОНО ЧТО! — заорал вылетевший из Ваниного кармана клубок, — МЕНЯ ЗАСТАВЛЯЛИ НАЙТИ КУСОК ДРАКОНА, КОТОРЫЙ ВОЛК, НО ЧЕЛОВЕК? КОТОРЫЙ ОДИН В ТАКОМ ЭКЗЕМПЛЯРЕ, НО НА САМОМ ДЕЛЕ ЕСТЬ ЕЩЁ ДВА? ВЫ НАДО МНОЙ НАСМЕХАЕТЕСЬ?       — Извините, — сконфуженно произнёс Ваня, схватив клубок и затолкав его обратно в карман, — продолжай, пожалуйста, он больше не будет орать.       — Вот он, да, — кивнул Матвей. — Логово выживших оборотней в северных горах. Там, где заканчивается вечное лето и начинается суровая зима. Они тоже не согласны с его величеством, тоже готовы выступить в битве против. Их осталось мало, но их древние искусства просто потрясающие. Именно они научили меня менять обличие. Путешествовать, к слову, стало в разы легче. Я искал драконов, искал лесных или горных эльфов, искал долго и тщетно. Либо они нашли такое укрытие, какое не найти. Либо... — он тяжело вздохнул. — Я дошёл даже до владычицы тьмы.       — Она прекрасная женщина, — встряла Ефросинья.       — Да! — подтвердил Матвей и глаза его сверкнули, — какая стать, какие!.. умения. Она показала мне многое и многому научила. И... впрочем, она сказала, что жизнь Леса её не волнует и встревать в разборки его величества она не будет. Я скрепя сердце двинулся дальше. В горы. Ничего, кроме снегов, грифонов и снежного короля.       — И как он тебе? — с интересом спросила Василиса.       — Классный мужик. Какие у него мечи! Выкованные гномами, древние, неломающиеся... Он подарил мне клинок. Король хорош, но вне снегов у него начинаются мигрени, и, конечно, судьба чужого королевства его тоже не волнует. У него там свои варвары и другие проблемы. Поэтому я решил вернуться обратно, в пределы Леса. Русалки красавицы, но стервы. С ними лучше дел не иметь, — Матвей подумал и добавил: — политического характера. Последней моей находкой были огненные феи. Эти взрывные крошки прекрасны во всём. Они научили меня подчинять своей власти огонь и согласились откликнуться на мой зов и тоже выйти в бой. А потом я решил, что хватит с меня путешествий. Осталось вправить мозги сестрёнке и вернуть наконец свободу осуждённым, дать Лесу снова задышать южными ветрами. Стереть границу со Старбургом и показать людям, как прекрасен может быть Лес, как хороши лесные жители.       — Алёнушка, душка моя, а что ты расскажешь?       — Как я хочу вас всех превратить в деревья, разве что. Я уже всё рассказала, всё потеряла, во мне осталось только желание умереть. Спасибо, Матвейка. И ты, как тебя там? — она зыркнула на Ваню и тот, нахмурившись, подсказал:       — Ваня.       — Ваня, — фыркнула она, — голубоглазый, светловолосый. Ещё и человек. Как я сама-то не догадалась, что ты Ваня? даром, что дурак.       — Не торопись опускать руки, душенька, — проворковала Ефросинья, — у меня тоже есть, что вам рассказать.       — А, то есть, я вообще никого не интересую, да? — возмутилась Василиса, и тряхнула головой, — отлично!       — А чего ты поведать хочешь? О том, что ты пол-Леса вывезла и спрятала в Старбурге, я и без того знаю. Ты была моей единственной дочей, с которой я не потеряла связь.       — Так вот откуда эти пропавшие без вести! — опешила Алёна.       — Только не начинайте. Дайте старой минутку колдовства. Вань, возьми Лекса и идите на второй этаж, боюсь, вас здесь снесёт: печать старая и сильная. И... — леший не стал дослушивать. Как только он получил официальное разрешение скрыться с глаз королевской сирены, поспешил им воспользоваться и, юркнув в арку, зашуршал по лестнице вверх. Ваня, выползая из-за стола и стараясь никого не задеть, вытащил из кармана замолкший клубок и протянул Ефросинье.       — Вот, возьмите. Спасибо.       И Ваня тоже исчез вслед за лешим. Он поднимался медленно. Каждый шаг давался сложно. Сейчас тревога с накипью из переживаний выросла и взбултыхнулась в Ваниной душе. Он волновался, решался. Думал. Силился понять, и у него не выходило. Так бывает? или нет? Сердечный друг. Какие важные, какие задевающие за душу слова. А что, если больше не друг, и сейчас Ваня обманется?       Ваня поднялся. Дверь в комнату, в которой Ваня спал, была открыта. Набрав в грудь побольше воздуха, парень вошёл.       Лекс стоял возле кровати, левее стола, чуть дальше от центра, понуро отведя глаза в сторону.       — Вань, я... — он, подняв брови, скользнул взглядом по Ваниным глазам и снова потерял его в стороне. — Я не сказал тебе, — закусил губу, снова нахмурился и, кажется, даже поморщился. — Я никому не говорил. Василиса сама узнала. Я ужасно боялся, что если узнает кто-то, меня найдут. И... я не доверял не тебе, я не доверял миру вокруг. Я. Вань...       Но Ваня не знал, что сказать. Что ответить. Он умел говорить быстро и быстро принимать решения. Вообще быстро жить. Но не в такие моменты, когда он прикасался к чему-то настолько хрупкому, настолько важному для него. Он тяжело дышал и вглядывался в Лёшино лицо, теребя подол футболки. Снова стоял, снова без движения, снова...       Он сделал резкий, нервный шаг навстречу, словно попытался им сбросить с себя оцепенение, стряхнуть, вырваться, высвободиться от страха, от волнения, от всего вообще. Обхватил и крепко прижался к Лёхе. Тёплому, живому Лёхе. Настоящему и такому родному. Растворился, растаял в этих объятиях. Расплавился в тепле Лёхи, вздрогнувшего, застучавшего лихорадочно моторчиком сердца. И когда Лёша неуверенно сомкнул на Ваниной спине руки и осторожно прижался в ответ, Ваня нашёл слова. Те слова, которые так давно пытался найти, объяснить, те слова, которые терзали его последние дни, когда он думал, что потерял друга навсегда.       — Я люблю тебя.       Лёша снова вздрогнул у него в руках, а потом ткнулся носом ему в шею.       — Люблю. Будь ты человеком, лешим или драконом. Лексом или нет. Я просто люблю тебя, и мне наплевать на всё остальное. Только не исчезай больше, пожалуйста, не исчезай. Я не могу без тебя, просто не могу...       Ваня нежно гладил Лёшу по спине, щупая торчащие лопатки, перебирал ему волосы, прижавшись щекой к виску. Он держал в своих руках самое драгоценное своё сокровище.       — Не исчезну, — тихо пообещал Лёша. — Без тебя слишком больно исчезать.       Ваня чуть отстранился и погладил Лёшу по щеке, провёл большим пальцем по отросшей за эти дни щетинке на верхней губе. Чуть свёл брови и улыбнулся.       — Мохнатое.       — Ты как будто н... — фыркнул, вернее, хотел фыркнуть Лёша, но Ваня, зажмурившись, поцеловал его. По-мальчишески робко, вытянув шею, сжав в кулаке его рубашку.       Они сидели на кровати. Лёша смотрел Ване в глаза и улыбался, медленно и ласково поглаживая пальцами по щеке, по красным ушам. Когда снизу донёсся громкий — Василисин, решили парни единогласно — крик.       — В смысле мы дракон?!       Лёша с Ваней снырнули вниз, на первый этаж, и ахнули. Мебель, трава, зелья, порошки — всё, что не было привязано, разлетелось по идеальной окружности, в центре которой стояли близнецы.       Алёна стояла насупившись, сунув руки в карманы. Матвей озадаченно почёсывал ухо — осталось от волчьего обличия, видимо.       А Вася рвала и метала.       — Нет, я не согласна. Почему я была одним целым с вот этими вот... с ними! И я даже может готова принять тот факт, что Лес неплох, но этих... мне нужно время, чтобы прийти в себя и смириться с реальностью, извините, — сказала она и, развернувшись... врезалась в Ваню. — Извини, — ещё раз бросила она, скользнула взглядом по их сцепленным рукам и ускакала наверх, на мгновение улыбнувшись.       — В принципе, она всегда хотела сжечь Лес, — сказал Матвей, — даже когда была прицеплена к нам. А мы к ней. В общем, две головы хорошо, а третья лишняя.       — Лексу больше не угрожает опасность на твоей стороне, — улыбнулась Ване Ефросинья Егоровна, — я рада, что смогла помочь вам. Не забывайте старую, заходите в гости. Мои двери всегда открыты для вас. Ну, довольно болтовни, в добрый путь! берегите друг друга.