Умершие на болотах

29-го июля

В нос бил резкий запах каких-то сушеных трав. Я чихнул от обилия ароматов, и тотчас почувствовал, что грудь сжимают тугие бинты. – Очнулся – на меня поглядела девушка несколько лет моложе меня, с весьма приветливой улыбкой на тонких губах и глазами ни то желтыми, ни то зелеными, то есть какими-то вовсе болотными. Она оказалась хозяйкой лачужки, в которой мне довелось прийти в себя перебинтованным и смутно помнящим последние события. Я догадывался, что ни поездка в Персию, ни эта окаянная дуэль с…чтоб его, уже и фамилию забыл, не приведут ни к чему хорошему, но что они предоставят мне прямой билет на кровать к молоденькой девушке, это даже для меня стало новостью. Как я понял из её рассказа, противник мой, тот самый, чьей фамилии я никак не могу вспомнить, действительно думал, что я убит, в то время как я был лишь тяжело ранен. Огнестрельное ранение в лёгкое – дело нешуточное, смерть владела мной с головы до пят, но в последний момент отказалась забрать меня у жизни, всучив, как непонравившуюся игрушку, этой девушке. Какой только интерес ей день и ночь приглядывать за незнакомым ей офицером, то бредящим, то планирующим вот-вот закончить дело, начатое противником на дуэли, и конце концов распластаться безжизненной холодеющей тушкой на мягкой кровати, старательно отмываемой ей от крови, гноя и прочих выделений? Явно тут должна быть причина поважнее простого человеколюбия. – Видно, так много грешил, что меня и в Ад-то взять не хотят, – сделал я вывод из её повествования, сдавленно, ведь это было в моем состояние не так просто, улыбнувшись. – Вы, Григорий Александрович, - разве я успел назвать ей своё имя? Хорошо бы выяснить, откуда оно стало известно ей - …пережили положение не многим лучше адского. С этих слов новая знакомая продолжала описание моего самочувствия за ближайшие пару недель. Она всё говорила, говорила, рассказывала о моём состояние, о чудовищной температуре под 40 и о том, что успела узнать обо мне, пока я бредил (видно, тогда я назвал ей своё имя и, может быть, еще несколько неудачных подробностей о себе. Впрочем, бред есть бред, я в любой момент могу сказать, что всё известное ей на самом деле не имеет и близкого отношения к действительной моей жизни, а может и вовсе было вычитано мной в каком-то незаурядном романе). За весь её медицинский монолог в своей голове я смог придумать только одну стоящую мысль: «Будет ли это девушка принадлежать мне?». Нет, не из любви с первого взгляда хотел я её влюблённости, не даже из благодарности за моё спасение, мне лишь хотелось испытать себя. Я, кажется, изрядно потерял в весе, пока бесполезным мешком валялся у неё на кровати, но уж навыков общения с женщинами у меня ничему не отнять. Да и раз смерть не захотела взять меня под своё костлявое крыло, почему мне нельзя жить, как вздумается? Стало быть, можно. Да ежели и нельзя, почему должен я слушаться этого «нельзя»? Выжив после пули у сердца, было бы последней глупостью позволить себе умереть от скуки. Я так же узнал, что противник мой был несказанно обрадован своей победой, так, что даже не дождавшись, когда я порядочно отойду в небытие, оправился праздновать и велел своему секунданту немедленно сообщить о моей смерти всем, кому это информация могла быть полезна. При мысли о том, что я, еще месяц назад имевший множество приятелей, а еще больше врагов, стал теперь мёртв для каждого, кто когда-либо знал меня, я невольно вспомнил про Веру. Она, конечно, узнает не сразу, но всё-таки непременно узнает. Поначалу встрепенувшись при звуке моего имени, прислушавшись, заволновавшись, она после опомнится, скажет, что я был ей лишь давним другом, постарается казаться холодной и равнодушной, а после всю ночь прорыдает на плече мужа, невесть о чем. Да и право, о чем рыдать? Ей повезло разойтись со мной вовремя, иначе участью, как и многим другим, ей не представилось бы ничего лучше разочарования, может быть, даже смерти. Я бы измучил её, выпил все жизненные соки, которые утекли бы сквозь меня как сквозь дырявый сосуд, всегда стремящийся наполнится, но всегда так быстро теряющий своё содержимое, что после лишь бесследно впитывается в землю, не оставляя после себя того полного, настоящего и счастливого человека. А что же в свою очередь дырявый сосуд? Ищет новое временное удовлетворение, еще, еще... а зачем? Бог ведает; да верно именно так оно и должно быть. Нет, уж лучше Вере считать меня мёртвым. Предупреждая всяческие сомнения каждого, кто случайно или намеренно прочтет эти рукописи, хотя скорее просто оправдываясь перед самим собой, скажу, что я вспомнил её не потому что любил, не потому что чувствовал перед ней вину или какое еще благородное чувство, увы, нет. У меня, признаюсь честно, не было уже никакого желания знать, как и для чего, быть может, для кого, проводит она свою жизнь. Возможно, я, в своем понимание, не смог до конца завоевать её, сделать своей не только лишь в мыслях и на словах, сделать такой навсегда, не упустить безвозмездно принадлежащее мне существо – это и всё памяти о ней, в этом единственная причина. Воспоминание о нашей последней встрече, о навеявшем на меня глупом порыве чувств заставили бы меня теперь рассмеяться, если бы только приступом смеха я не грозил себе сбить старательно сооружённую конструкцию перевязок, сохранившую мою жизнь хотя бы для меня самого. Впрочем, теперь у меня есть новая игра, новый сосуд, до краёв наполненный сладким отваром трав. Не даром же судьба, убив меня в глазах общества, свела с этой новой зеленоглазой (я всё-таки счел этот цвет ближе к зеленому) особой: быть может хоть здесь я найду себе сравнительно неутомительное занятие? Наконец, пора бы описать место, в котором я в очередной раз надеялся удовлетворить чувство скуки и пустоты внутри себя. В комнате, где я лежал, было тихо, темно, тепло и неописуемо ароматно. Я прежде и представить себе не мог, что человеческое обоняние способно ощущать столько запахов разом. Комнатка была маленькая, но помещалось в ней куда больше чем во многих просторных залах – всюду висели букеты сушеных трав, стояли различные банки, бутылки, пузырьки и разные виды всевозможных емкостей, наполненных, по-видимому, тоже травами. Кажется, за всю свою жизнь мне не удавалась увидеть столько видов растений, сколько находилось вокруг меня теперь. Даже кровать, вставать с которой мне пока настрого запрещалось, оказалась набита очередным растением - соломой. Впрочем, растения не были единственной компанией в моем посмертие: противоположном углу от места моего отдыха большой черный кот мирно мурлыкал на растопленной печи, изредка приоткрывая один зеленый глаз и поглядывая им на меня. И поразительно, сколь сильно были похожи глаза этого кота на глаза хозяйки дома. Я ещё помню, как почти сразу удивился этому нелепому совпадению, но не придал особенного значения. Неужели мало на свете зеленоглазых котов и девушек, чтобы каждое сходство между ними считать существенным? Однако впоследствии мне ещё не раз пришлось размышлять над этим вопросом.