В час перед рассветом

Она не должна вести себя так. Не должна ломаться в своей комнате в Тренировочном центре. Не должна душить в себе рыдания и сдерживать слёзы. Не должна мириться с болью, скрутившей внутренности в тугой узел. Не должна так скорбеть по Питу. Не должна чувствовать. Её зовут Китнисс Эвердин, и она стала победительницей Семьдесят четвёртых ежегодных Голодных игр. Единственной победительницей. Ей с самого начала не стоило надеяться, не стоило верить, что они смогут вернуться домой вдвоём. Вместе. Что ей не придётся возвращаться с арены в одиночестве. И что против целого мира она никогда не будет одна. Пит Мелларк умер быстро — настолько, что Китнисс даже не успела осознать произошедшее. Всего за одну секунду из той, кто придумал хитрый трюк с ягодами и собирался воплотить его, она превратилась в средоточие ужаса, неверия и отчаяния. Они едва поднесли морник к губам, как Пит болезненно дёрнулся, схватился за предплечье — и рухнул на колени. Она не смогла ничего сделать. Он не сумел даже выговорить её имя в последний раз — лишь взглянул на неё печально, обречённо. Жизнь в голубых глазах замерла. Китнисс не помнила, как её забирали с арены, как клали в больницу и лечили. В памяти остались только собственные надрывные крики, слёзы, бегущие по щекам, и чужие голоса. Они прорывались сквозь толщу темноты, вызванной лекарствами, но никогда не приносили успокоения, не приносили за собой осознания. Китнисс путалась во времени, в том, где она. Она даже не была уверена, что осталась собой после Игр, однако по какой-то причине окружающие продолжали обращаться к ней по-старому. Они не знали, что та, кого звали Китнисс Эвердин, умерла на арене и возродилась лишь затем, чтобы пройти пытку на представлении победителя народу и заживо сгореть, глядя на кошмарные кадры фильма о её Играх. А затем — биться в агонии, наконец скрывшись за дверью комнаты, её единственной защиты. Чёртову Фликерману, грёбаному Сноу и всему Капитолию было фантастически плевать на её душевное состояние. Она стала победительницей и отныне принадлежала Панему, была его достоянием. Которое едва не выло, скрючившись на полу под дверью. Впереди была ночь, и Китнисс могла себе позволить выкинуть все мысли из головы и исторнуть своё горе — по своей свободе, по жизням всех павших на арене. По самой себе. — Китнисс. На одно мгновение она решила, что имя прозвучало только в её голове. Что настойчивый стук — всего лишь плод её фантазии. Голос определённо принадлежал не Эффи, но даже так выбираться из своего кокона страданий не хотелось. Она желала тишины и покоя — самого меньшего, что можно было вообразить, но что в то же время являлось невообразимой роскошью в Капитолии. — Меня здесь нет, — когда её позвали ещё несколько раз, пришлось хрипло откликнуться, хотя Китнисс сомневалась, что её услышат, — так что можешь убираться к дьяволу. — Рад бы, солнышко, но сейчас он ждёт нас обоих. Без тебя меня не примут. Банкет во дворце Сноу. Конечно. И Хеймитч, как хороший ментор, явился, чтобы напомнить ей об этом. Не то чтобы Китнисс так уж сильно это интересовало. — Передай ему, что я умерла, — она крепче обхватила руками прижатые к животу ноги и упёрлась лбом в колени. — Он же наверняка мечтает, что я получу разрыв сердца от скорби по Питу. Иди порадуй старика. С минуту её ментор молчал, а потом, судя по звукам, и сам принялся усаживаться под дверью с другой стороны. — Думаешь, мне сильно хочется туда тащиться? — спросил Хеймитч, закончив размещаться. Китнисс неопределённо хмыкнула. — Даже сидение на полу гораздо приятнее того сборища разряженных идиотов, которое нам с тобой нужно вытерпеть. — Так и оставайся сидеть, если хочешь, — радушно предложила Китнисс, — места много, я тебя не гоню. — Нельзя, — Хеймитч разочарованно вздохнул. — Мы с тобой победители, а значит, обязаны наступать на горло своим желаниям и делать то, чего совсем не хочется, — он ненадолго замолчал, а потом жёстко договорил: — Так что будь добра оторвать от пола свою задницу, отряхнуться и с улыбкой поехать на банкет в твою честь. — Откуда ты знаешь, что я на полу? — глупый вопрос, но она предпочла не обратить внимания на грубость и зацепиться за возможность оттянуть неизбежное. — Интуиция подсказала, — насмешка в его тоне была слишком явной. — Сейчас я пойду за Цинной, и лучше тебе за это время найти в себе силы открыть дверь, — предупредил Хеймитч. Китнисс слышала, как он поднимается на ноги и удаляется всё дальше. Вот и закончилось её время, которое она могла провести наедине с собой. Резким движением перевела себя в вертикальное положение и ухватилась руками за стену и дверь, когда на одну секунду мир качнулся. Хеймитч был прав: банкет у Сноу — досадная необходимость, и игнорировать её нельзя. Китнисс не собиралась давать президенту повод ещё больше обозлиться на себя. В голове в который раз пронеслись слова Хеймитча о том, насколько ею недоволен Капитолий. Она едва не устроила бунт. Из-за какого-то морника ей приписали акт неповиновения и посчитали опасной, взяли на заметку как возможную угрозу. Китнисс признавала, что повод был: она же действительно бросила вызов столице, когда решила спасти с арены и себя, и Пита, — но правда эта не облегчала ей жизнь. Наоборот, теперь ей приходилось убеждать Панем, что она сошла с ума из-за любви. Китнисс уже начала это делать во время недавнего представления победителя, и, судя по реакции ментора, выходило у неё сносно. И теперь она обязана убедить Сноу. Её жизнь и жизни всех, кто ей дорог, находятся в руках президента, и только от её игры зависит, не прервутся ли они. Когда тишину вновь разбил стук, Китнисс открыла дверь. — Ты преувеличил степень наших проблем, — обратился к Хеймитчу Цинна, как только глянул на неё. — Макияж и причёска почти не пострадали, разве что ленту из волос надо будет убрать, — говорил, заставляя её поворачиваться вокруг своей оси, — но вот платье… Он помедлил и распаковал принесённый с собой чехол — Китнисс узрела бордовый фатин. — Президенту Сноу не понравилось то, которое сейчас на Китнисс, — закончил Цинна, — и поэтому он лично выбрал для неё новый наряд. — Так Сноу теперь стилистом подрабатывает? — она отпустила комментарий, чтобы скрыть свою нервозность. Ни Цинна, ни Хеймитч ей не ответили. По собственной инициативе её ментор отвернулся, пока Цинна помогал переодеться. Китнисс разгадала замысел президента, как только облачилась в платье: из-за его цвета казалось, что она вся в крови. Что струящаяся ткань — потоки крови, стекающие на пол; что один рукав — словно один победитель, оторванный от того, кто мог бы стать вторым. Из-за бледного макияжа она казалась обескровленной. Разрез до середины бедра, чёрные босоножки на шпильках — Сноу точно желал продемонстрировать, что она не та маленькая беззащитная девочка, которую из неё вылепил Цинна для первой после Игр встречи с Панемом. Возложенную на её голову тиару с рубинами — этот последний штрих — Китнисс воспринимала не иначе как венец победительницы с брызгами крови соперников. Стало тошно. — И в этом я должна проходить весь банкет? — вопросила Китнисс, на что получила кивок Цинны. — Предыдущее платье мне нравилось больше. — Не нам спорить со вкусом президента, — философски заметил Цинна. — Попробовал бы он сам несколько часов подряд простоять на таких каблуках, — проворчала она, опасливо переступая с ноги на ногу. Эффи, конечно, учила её правильной походке, но Китнисс не была уверена, что на отлично применит имеющиеся знания на практике. — Я постараюсь не отходить от тебя далеко, — вдруг произнёс Хеймитч, чем ввёл её в недоумение. — Поймаю, если что. — Как же, — фыркнула Китнисс. Её скептицизм был вызван состоянием Хеймитча: она знала, что её ментор в той или иной степени пьян постоянно. Ему бы самому на ногах устоять, а не её ловить. Впрочем, отказываться от предложения Китнисс не планировала: внутри сразу стало спокойнее, как только она осознала, что рядом будет тот, кто на её стороне. Хеймитч помогал ей на Играх и предупредил её об опасности после них — следовательно, ему можно верить. Вряд ли Цинне было бы позволено всё время находиться с ней, и потому ментор оставался единственным её союзником на банкете. Из Эффи помощь в противостоянии Сноу, как считала Китнисс, была так себе.

***

Разумеется, на банкет они опоздали. Веселье было в разгаре, однако, несмотря на это, от собравшихся не укрылось появление звезды сегодняшнего вечера. Если бы не цепкие пальцы Эффи, держащей её за плечо, её — Китнисс была уверена — унесло бы бурлящее течение толпы. Хотя сопровождающая не давала ей сбиться с курса и умело лавировала среди многочисленных капитолийцев, это не избавляло от необходимости улыбаться и вежливо кивать всем встречным. Пожимать некоторым руки. И про себя проклинать всё это сборище. Невзирая на то, что мероприятие гордо называлось банкетом, поесть Китнисс так и не удалось — всё время отвлекали вспышки камер, пустые разговоры с теми, кто так переживал и боялся за неё во время Игр, и со всеми сочувствующими ей, ведь её история любви завершилась столь трагически. Совет Хеймитча не пить много казался чистым издевательством на фоне того, что к столу с напитками и закусками она просто-напросто не могла подойти. В отличие от ментора, который хоть и был окружён вниманием благодаря тому, что помог привести к победе Огненную Китнисс, а всё равно не страдал от голода и жажды. — Поздравляю с победой, мисс Эвердин, — отвлёк её от размышлений над творящейся несправедливостью чужой голос. Китнисс подняла взгляд на говорящего. В статном темноволосом капитолийце она безошибочно узнала Сенеку Крейна, главного распорядителя Игр. — Признаюсь, я в восторге от того, как ловко вы справлялись со всеми препятствиями на арене. — А вы так старались меня убить, да? — язвительность сдержать не получилось. — Не без этого, — Сенека сдержанно улыбнулся, однако его синие глаза словно заледенели. — Хотя мы создавали равные условия для всех трибутов, и это ещё раз доказывает, что вы лучшая и заслуженно носите титул победительницы. — По-вашему, я заслужила эту победу? — Китнисс подняла брови. — А Пит заслужил умереть на арене непонятно от чего? Вокруг них не было никого в радиусе пары ярдов, и потому она решилась на дерзкий вопрос. Сенека, казалось, оставался невозмутим. — Безусловно, я соболезную вашей утрате, но не стоит обвинять в этом меня, Китнисс, — его более фамильярное обращение покоробило её. — Вы же сами достали тот морник, которым и отравился мистер Мелларк. — Ягоды ни при чём, — возразила она, — вы прекрасно знаете это. — Даже если и так, то вы всё равно не имеете права спрашивать меня о подобном, — намного холоднее проговорил Сенека. — И в любом случае ответственность за смерть мистера Мелларка лежит на вас, мисс Эвердин. А теперь прошу меня извинить, — и он будто растворился в толпе, оставляя её на растерзание другим желающим лично поздравить свежеиспечённую победительницу. Сам того не ведая, Сенека подлил масла в огонь мыслей Китнисс и надавил на её чувство вины. Бесчисленное множество раз она обвинила себя в том, что Пит погиб. Зря она достала тот морник. «Но, как ни крути, кому-то из вас всё равно бы пришлось умереть, им нужен был только один победитель», — сделала попытку пресечь порицание самой себя её рациональная часть, но Китнисс отмахнулась. Куда меньше проблем было бы, умри она на арене, как положено. Тогда бы сейчас на её месте был Пит. «Или Катон, — добавило вредное подсознание, — или Лиса». Да, на её месте мог бы быть кто угодно, если бы в какой-то из моментов Семьдесят четвёртых Игр Китнисс Эвердин перестала существовать, а в тёмном ночном небе зажглась её фотография. — Линчуешь саму себя, а, солнышко? — Хеймитчу удалось подкрасться к ней только благодаря музыке и её погружённости в себя. — Нет, прикидываю, как лучше потратить все свои деньги, и гадаю, пойдут ли мне зелёные волосы, — закатила глаза она, но тем не менее с благодарностью опёрлась на его руку. — Думаю, тебе больше пойдёт синий, — с видом эксперта произнёс Хеймитч, постепенно уводя её от шума и скопления людей. — Хочешь, чтобы я подражала Фликерману? Её шутливая интонация совершенно не вязалась с подступающей тревогой и серьёзным взглядом Хеймитча. Он бы не привёл её в относительно безлюдное место без причины. Значит, что-то случилось. Что-то, что смогло развеять пары алкоголя, застилающие разум её ментора. — Тебя хочет видеть президент Сноу, дорогая, — голос Хеймитча был так тих, что она была вынуждена читать по губам. — Не знаю, что он тебе скажет, но ты не должна с ним спорить. Что бы он ни предложил, соглашайся, Китнисс, если тебе дороги жизни сестры и матери, да и всех, кто неравнодушен к твоей судьбе. Попробуй поторговаться, если понадобится, но не перечь открыто — цена будет слишком высока, уж поверь. О какой цене он говорил? Высшую цену уже оплатили смерти Пита и Руты, Цепа, Лисы и ещё девятнадцати трибутов, у которых могла быть целая жизнь впереди, не попади они на Игры. А Китнисс запятнала свой путь чужой кровью, умудрилась переиграть Капитолий, но выжила — и теперь наверняка была врагом номер один в личном списке президента Сноу. А что диктатор Панема делал с мятежными победителями?.. — Л-ладно, — выдавила она, хотя в её голове крутился рой вопросов. Речь ментора здорово напугала Китнисс. Чего мог потребовать Сноу? Почему обычно непробиваемый Хеймитч был настолько встревожен? Она не собиралась вступать в открытую конфронтацию с президентом, но теперь ещё больше боялась сделать что-нибудь не так. Китнисс не сильно дорожила собой, но была готова на всё, чтобы отвести угрозу от своих родных и близких. Так, терзаясь самыми разнообразными догадками, она в компании Хеймитча и пары охранников добралась до кабинета Сноу. В тот миг, когда перед ней распахивали двери, ей захотелось, чтобы ментор пошёл с ней, но это желание испарилось, как только она оказалась внутри, отрезанной от остального мира, — Китнисс сконцентрировалась на том, что происходило здесь и сейчас. — Прекрасная ночь, мисс Эвердин, — Сноу не стал делать вид, что безумно занят, или мучить её ожиданием. — Под стать настолько удивительной девушке, как вы. Победительница из Дистрикта-12, кто бы мог подумать, — президент приподнимал уголки губ, но заставить Китнисс уверовать в его доброту не мог. — Не бойтесь, мисс Эвердин, проходите, садитесь. Сноу указал ей на кресло перед своим столом, заметив, что она всё ещё стоит у двери, и Китнисс повиновалась, осторожно села на самый край, пробуя держать спину идеально ровной. Язык будто бы онемел, да и не знала она, что сказать, потому и выбрала молчание. — Не буду ходить вокруг да около, — Сноу вытащил из вазы одну белую розу и принялся задумчиво крутить стебель между пальцами. — Я не стану лгать вам и надеюсь, что вы ответите мне тем же, — Китнисс беззвучно кивнула. — Я не рад вашей победе: вы первая настолько проблемная победительница за последние двадцать четыре года. Популярная, но непредсказуемая. Ненадёжная. Своей выходкой вы посеяли смуту в умах обывателей и пошатнули общественные устои. — Всего одной только горсткой ягод? — Китнисс не сумела смолчать и прикусила язык, как только слова сорвались с её губ, но было поздно: президент уже услышал её. — Да, многое в нашем мире так хрупко, — он положил розу и поставил локти на стол, сцепляя пальцы в замóк. — Например, ваша жизнь, как и жизни миссис Эвердин и мисс Примроуз Эвердин. Сердце Китнисс словно пронзил болезненный спазм. — Вы можете убить меня прямо сейчас, — сглотнув, произнесла она, — но прошу вас, не трогайте их. — Вы совершенно правы, мисс Эвердин, — взгляд Сноу колол не хуже сотни игл, — я действительно могу убить вас, но не буду этого делать, хоть вы и бесполезны для меня. Из-за вашей непокорности и трагической любви я буду вынужден отказать всем тем, кто хотел бы познакомиться с вами ближе. — Тогда зачем я вам, если не могу принести пользу? — её руки покрылись мурашками, и она сильнее сомкнула пальцы на обивке кресла. Китнисс была достаточно взрослой и сообразительной, чтобы понимать, какую степень близости имел в виду президент. — Зачем оставлять меня в живых, переодевать в это платье? — Правильные вопросы, — похвалил её Сноу, — пожалуй, проще всего ответить на ваш последний: я не позволю вам вести свою игру и выставить себя беззащитной жертвой великой любви. Мы оба знаем, что вы весьма расчётливая особа, мисс Эвердин. — Но разве не будет хуже, если меня начнут считать опасной? — Меня вам одурачить не удалось, а выше в Панеме нет никого. Так что оставьте своё неумелое актёрство, — он прервался на пару минут, в течение которых Китнисс едва могла дышать, и только потом вновь повёл речь: — Я предлагаю вам весьма щедрую сделку: вы забудете обо всех своих мятежных порывах и больше никогда никоим образом не выступите против существующего порядка. Будете жить тихо, скорбя по погибшему возлюбленному и иногда давая интервью о том, как добр к вам Капитолий; съездите в Тур победителей и станете образцовым ментором для следующих поколений трибутов. Тогда мы сможем существовать в мире, и я не буду увеличивать государственный бюджет за ваш счёт. — Это всё? — уточнила Китнисс, ощущая давящее напряжение внутри себя. — На данный момент мне будет достаточно, если вы пропадёте с экранов и не будете соваться туда, куда не следует. В противном случае… — Сноу не закончил, но она прекрасно сознавала, какой конец он подразумевал. — Я согласна, — выпалила Китнисс. — Чýдно, мисс Эвердин, — на лице президента вновь сформировался намёк на ядовитую улыбку. — Другого я от вас и не ждал. — Что я должна делать сейчас? — Возьмите розу, — Сноу указал на лежащий на столе цветок. — И улыбайтесь — вы же всё-таки победительница. Шип уколол её, когда Китнисс подчинилась воле президента.

***

Дни летели подобно ускоренной видеозаписи, которую она видела со стороны. Китнисс улыбалась, когда это было необходимо, демонстрировала глубину своей печали по Питу, развлекала публику, давая интервью Цезарю Фликерману. Делай, что должно, ни о чём не думай, смирись и покорись. Каким-то образом ей удалось отключить все чувства и спрятать все мысли в глубине подсознания — снаружи остался лишь пустой фасад, который так хотел получить Сноу. Китнисс была не в том положении, чтобы идти наперекор его условиям. Долгожданный отъезд из Капитолия определённо являлся одним из лучших событий за последнее время. Она наконец смогла вздохнуть спокойнее и свободнее. В поезде, стремительно уносящем её прочь от огней и фальши столицы, от роли покорной победительницы, Китнисс медленно начала превращаться в саму себя. Естественно, Эффи была крайне возмущена тем, что она смыла всю косметику с лица и переоделась в удобные, но такие не подходящие для праздника по случаю её возвращения с Игр вещи. Китнисс было всё равно. Заплетая перед зеркалом косу, она вновь видела почти себя. Почти, ведь в глазах её прошлой не светилось адово пламя, обжёгшее её на арене; глаза её прошлой не были непосредственными свидетелями человеческих насильственных смертей, и уж точно они не заставали кончину Руты и Пита. Ей прошлой не нужно было играть в любовь, врать, притворяться кем-то другим; не нужно было бояться сказать лишнее слово. Кожа её прошлого «я» никогда не была настолько гладкой и ровной — искусственной, специально очищенной от всех шрамов. Раньше она была простой девчонкой из Шлака, которая изо дня в день боролась за возможность обеспечить свою семью и себя, — теперь Китнисс с трудом нащупывала грани собственных обмана и истины. Её встречала толпа. Она увидела это, когда поезд подъехал к станции и куча людей оказалась оттеснена миротворцами, чтобы дать победительнице возможность выйти. По правую руку — Хеймитч, по левую — Эффи. Китнисс испытала благодарность за то, что они не оставили её один на один с этим скоплением народа, пусть даже в первых рядах она заметила Прим, Гейла и свою мать. Ей нужно было получить немного личного пространства и уверенности, а не заводить слишком тяжёлые для неё разговоры. Объятия сестры, улыбка матери, короткое «ты вернулась» от Гейла и столь же лаконичное «я же обещала» в ответ, спешные поздравления от мэра Андерси — всё мелькнуло, как вспышки камер, которые не переставали снимать её прибытие, дорогу на праздник и ту его часть, где она обязана была присутствовать. Журналисты сдались только тогда, когда за её спиной закрылась дверь её нового дома в Деревне победителей — Эффи и мэр сопроводили туда их семью. — Выдыхай, дорогая, — спокойно скомандовал Хеймитч, в то время как напряжённая Китнисс прислонилась затылком к двери. — Они ушли, ты теперь в безопасности. Посторонние действительно только что покинули их дом, а её мать, Прим и Лютик ушли осматриваться, и в прихожей находились только они с Хеймитчем. Китнисс даже не пыталась думать, почему он задержался, однако не протестовала против этого. Человек, который провёл её через Игры, вызывал у неё некое доверие. — Уверен? Этот простой вопрос, заданный ею до мертвенности ровным тоном, повис в воздухе — они оба знали, каким будет ответ, но ни один из них не собирался проговаривать его. — Если тебе что-то будет нужно — помощь или совет… — начал Хеймитч через несколько минут молчания, но она не позволила ему договорить. — Знаю. Я приду, если они мне понадобятся. Глядя ему вслед и видя, как он пересекает улицу и скрывается в доме напротив, Китнисс убеждала себя поверить в то, что теперь, после окончания Игр, всё будет хорошо и она никогда не станет такой, как Хеймитч, не проведёт остаток жизни в одиночестве и добровольном изгнании. Часть неё кристально ясно осознавала, что это ещё одна ложь.

***

Её хватило на три недели. Китнисс могла бы перетерпеть кошмары, сетями опутывающие разум и сдавливающие горло, если бы была одна — но вместе с ней жили Прим, её мать и даже раздражающий кот. Её частые крики пугали их, они не понимали, что именно и почему заставляет Китнисс кричать, выть, плакать и тихо просить прощения. Успокоительный сироп помогал мало, да и нельзя было принимать его вечно; другого же способа отогнать сны или хотя бы бороться с ними она не знала. Может, ей бы стало легче, поговори она с кем-нибудь. С Прим или с матерью? Само предположение вызывало нервный смешок. Перекладывать неподъёмный груз со своих плеч на сестру и рассказывать ей ужасающие подробности об Играх Китнисс не собиралась. Что же до Лилис Эвердин, то её мать казалась чуть более живой, чем Китнисс помнила её все годы со смерти Брайана Эвердина. Да, её отец вряд ли бы гордился своей женой, но, по крайней мере, отныне её мать была больше похожа на человека, чем на тусклую тень. Впрочем, разделить свои переживания с ней Китнисс всё ещё не могла. Третьим её близким был Гейл — вот только близок он был с той Китнисс, которая не становилась трибутом. Теперь они виделись друг с другом исключительно по воскресеньям, исключительно на охоте — и полностью исключали из разговоров всё, что касалось Игр. Порой Китнисс думалось, что даже после всех её объяснений Гейл едва ли верил в то, что её внезапная любовь к Питу являлась средством выживания, а не глубоким искренним чувством. Её участие в Играх длинной трещиной пересекло их с Гейлом дружбу. Хеймитч был её последним вариантом. Китнисс не была уверена, что, даже обладая менторским статусом, он с распростёртыми объятиями примет её, чтобы дать ценные советы по тактике и стратегии выживания. Насколько она могла судить, Хеймитч был закрытым человеком и крайне неохотно впускал людей не только в свой внутренний мир, но и просто в свой дом. С последним, говоря откровенно, ей вообще повезло: незапертая дверь позволила Китнисс беспрепятственно проскользнуть в чужое жильё. Помещению явно не помешали бы уборка и проветривание — это она отметила, как только попала внутрь и прошла по захламлённому коридору. Хозяина дома не было видно, и осмотр кухни, гостиной и нескольких других комнат ничего не дал. Тишина и какое-то запустение давили на мозг, и Китнисс, не желая и дальше подвергаться их влиянию, громко позвала, не рискуя обходить второй этаж: — Хеймитч! В глубине души она ни на что не надеялась, прекрасно понимая, что её ментор с немалой вероятностью может пребывать в том состоянии, в котором физически не способен услышать и тем более узнать её голос. Китнисс решила, что, если ответа не будет, она всё же заглянет и наверх. Внутренний барьер не позволял сделать это сразу, однако теперь, когда она честно оповестила о своём приходе, проигнорировать его было бы легко — её цель была важной, и уходить с пустыми руками Китнисс точно не стала бы. Как ни странно, раздумья были прерваны Хеймитчем, который, к её облегчению, всё же откликнулся, и ей не пришлось прибегать к более радикальным мерам. — Здесь, — долетело до слуха Китнисс, — спускайся, если хочешь. Она не сразу поняла, что речь Хеймитча доносилась из подвала. Китнисс забыла о том, что под домами победителей было нечто вроде технического этажа, и не сообразила, что ментор может скрываться там. Отыскав вход, она осторожно спустилась в полутёмное помещение и обнаружила Хеймитча, сидящего у дальней стены с бутылкой в руке. — Садись, — радушно пригласил он и хлопнул рукой по циновке рядом с собой, видя, что Китнисс застыла, — всё лучше, чем бестолку стоять. — Что ты здесь делаешь? — поинтересовалась, не двинувшись с места. Не то чтобы Хеймитч не был известен странным поведением, но Китнисс не могла разгадать его мотивацию сидеть в подвале, когда в распоряжении есть целый пустой дом. Это было необычно даже для её ментора. — Сижу. Думаю. Пью, — перечислил Хеймитч, для наглядности приложившись к бутылке. — Гораздо важнее, что здесь делаешь ты. Сидеть бок о бок с ним было не слишком удобно и привлекательно, а продолжать возвышаться посреди помещения, подобно столбу, было ещё менее уютно. — Ищу совета, — подумав, сообщила Китнисс, пока усаживалась, и поёрзала на циновке. Хеймитч заинтересованно повернул голову к ней. — И какой же тебе нужен совет? — Я хочу знать, как бороться с кошмарами, — прямо сказала она, — и как ты справляешься с ними. — А ты так уверена в том, что я справляюсь? — он издал короткий сухой смешок. — Или что с ними можно бороться? — Ну как-то же ты прожил двадцать четыре года после Игр, — бросила Китнисс, начинающая раздражаться от попыток ментора увильнуть от ответа. — Значит, есть какой-то способ. Хеймитч смерил её взглядом, который явно ставил под сомнение её умственные способности. — Вот мой способ, — подняв бутылку с пола, он повертел ею перед глазами Китнисс, чем вынудил её поморщиться от резкого запаха, ударившего в нос. Определённо, алкоголизм не был вариантом для неё. — Повезёт, если он окажется достаточно эффективным, чтобы вырубить меня. — А может не повезти? — усомнилась она. — И тогда ты тоже будешь видеть кошмары? — Их видят все, — с поразительным равнодушием проговорил Хеймитч, — мои только менее связные и более размытые — спасибо выпивке. Но от неприятных ощущений она не избавляет, да и полностью убрать кошмары не может. Помолчав с полминуты, Китнисс невесело заключила: — Похоже, Прим и маме придётся привыкнуть к моим крикам, раз уж мне не повезло так, как Питу. — Вы оба получили то, к чему стремились, дорогая: ты вернулась домой, как и хотела, а он благородно спас твою жизнь. Всё-таки этот парень был слишком добрым, — Хеймитч в который раз сделал глоток и упёрся взглядом в противоположную стену — видимо, и ему вспоминать о Пите было непросто. — Ты понял, как он умер? — вдруг спросила она, осознав, что не говорила на эту тему с ментором. — Это был не морник, я точно знаю. — Если бы мы не сидели в этом прекрасном подвале, а были где-то в другой части дома, — не спеша начал Хеймитч, — то я бы сказал, что тебе показалось и Пит отравился морником, капля сока ягод попала ему в рот. — Но мы сейчас здесь, и… — …и я отвечу, что распорядители решили устранить Пита во избежание проблем, — продолжил он её фразу. — Но как? — вырвался новый вопрос у Китнисс. То, что Питу помогли умереть, она и сама понимала — её интересовали детали, и, раз уж Хеймитч намекнул, что в его подвале они могут говорить свободно, она намеревалась получить разъяснения. — Всё дело в трекере — том следящем устройстве, которое вам вкололи, — Китнисс едва не вздрогнула, на миг перенесясь в тот день и час, когда в её руку вонзилась игла. — Один из моих знакомых победителей из Третьего как-то обмолвился, что когда-то усовершенствовал этот датчик, внедрив программу контроля. Думаю, распорядители активировали её и убили Пита каким-нибудь быстродействующим ядом. — Кажется, в их программе произошёл сбой — гораздо правильнее было бы убить меня, — произнесла она, откинув голову на стену. — Зря ты так думаешь, — почти сразу опроверг ментор, — вы с Питом начали красивую историю несчастных влюблённых — распорядители привели её к трагическому финалу. Ты была главной героиней, Китнисс, и они не могли убить тебя. — Не говори, как Сноу, — она фыркнула. — Он тоже сказал, что я должна жить, зато угрожал убить всех, кто мне дорог. Эти слова заставили Хеймитча наконец выпустить из рук бутылку и серьёзно глянуть на Китнисс. — Да, Сноу — садист, убийца и моральный урод, — его тон звучал убеждённо, — но в одном наш президент всё-таки прав. Ты должна жить, солнышко. Назло ли, в память о Пите, Руте и других погибших, или ради сестры и матери — не имеет значения. Ты будешь жить. Я обещаю. В тот момент она сказала себе, что запомнит это обещание Хеймитча.

***

Полгода до Тура победителей прошло слишком быстро. Китнисс едва начинала понимать, как жить после Игр, как выйти из роли победительницы, но теперь её снова вынуждали примерить ворох разных масок, главной из которых была личина довольной и счастливой девушки. Приветливо улыбаться, делать вид, что всё хорошо, что она рада оказаться в каждом Дистрикте и увидеть родню погибших трибутов, что милость Капитолия — лучшее в её жизни… Сноу не передавал ей списка с требованиями, однако она была уверена, что президент ждёт от неё именно этого и не позволит вести себя как-то иначе, сумеет заставить её поплатиться в случае неповиновения. И конечно, Китнисс улыбалась настолько широко, насколько позволяли мышцы лица, зачитывала карточки, которые сочиняла для неё Эффи, — и в то же время с криками вырывалась из ночных кошмаров, для которых ничто не являлось преградой, с трудом сдерживала слёзы, когда была в Одиннадцатом и испытывала чувство вины, давящее с колоссальной силой, иногда сталкиваясь с семьёй Мелларков в Двенадцатом и отмечая в других Дистриктах людей, которые смотрели на неё с ненавистью. За то ли, что домой вернулся не их трибут, за то ли, что она почти не скорбела о Пите на публике, или за то, что никак не выражает свой протест, не бунтует против власти, — это было не важно. Китнисс не оспаривала их право на откровенную нелюбовь к ней. Она до сих пор не могла взять в толк, отчего её не винил пекарь. Мистер Мелларк-старший поздравил её с победой и решительно оборвал её извинения; сказал, что все видели, как она пыталась спасти Пита и какое впечатление произвела на неё его смерть. Китнисс считала, что всех её усилий и попыток не было достаточно, чтобы хоть как-нибудь не отомстить ей сейчас. Она не в первый раз была жива только благодаря Питу — он гнил в могиле из-за неё. — Китнисс, ты опять хмуришься! — сделала замечание ей Эффи. — Здесь же нет камер, — выдала она, осознав, что в поезде ей не нужно казаться счастливее, чем есть на самом деле. — Но это не повод впадать в уныние, — не согласилась сопровождающая. — Мы едем во дворец самого президента — ты можешь радоваться, Китнисс! Вся роскошь будет там только в твою честь! Золото, серебро, драгоценные камни в украшениях, вычурные наряды, безумно дорогая отделка залов — и всё это было оплачено чужими жизнями. Китнисс получала всё это только благодаря тому, что другие люди умерли вместо неё. — Поэтому она и хмурится, — увидев, как она побледнела, грубовато изрёк Хеймитч. Пояснять свои слова он не стал: всё же в поезде, наверняка набитом прослушивающими устройствами, это было небезопасно — и Эффи не поняла намёка. — В этом нет смысла, Хеймитч, — нараспев проговорила сопровождающая, — Китнисс должна наслаждаться этим праздником в её честь. Столько внимания — и всё ей одной! Да, столько внимания — и всё для новой куклы, вылепленной жестокой традицией Игр. — Как будто я его заслужила, — пробормотала Китнисс, но Эффи, к сожалению, услышала её. — Да, душенька, заслужила. Ты же победительница. Невзирая на ласковую улыбку Эффи, ей поплохело. Ещё одно напоминание о её статусе, ещё один удар по её совести. «Победительница» — всего лишь более мягкое определение убийцы. Между этими понятиями можно было поставить знак равенства — Китнисс не помнила Игр, где у победителя не было ни одной жертвы. Обороняться до смерти противника пришлось даже Энни Кресте, которая выиграла четыре года назад. О том, сколько человек полегло во время Пятидесятых Игр, Китнисс даже не хотела думать — но ещё больше не хотела гадать, сколько из них пало от руки Хеймитча. Все они, победители, — убийцы, отнявшие чью-то жизнь. И теперь Эффи, капитолийка до мозга костей, говорила, что она заслужила праздник и возможность наслаждаться жизнью? Китнисс не извинилась, когда поднялась из-за стола и без каких-либо объяснений покинула комнату. Возмущённо-недоумённые вопросы Эффи она оставила за спиной, абсолютно не жалея о том, что, скорее всего, показалась невоспитанной. У неё не было ни сил, ни настроения, чтобы ругаться с сопровождающей и аргументированно рассказывать, почему вечеринка во дворце Сноу никогда не будет для неё радостным событием. Мысль о поисках Цинны Китнисс отмела сразу. О чём говорить сейчас, когда внутри неё клокочет негодование? В таком состоянии она могла разве что подставить стилиста своими разговорами и вниманием. Других кандидатов в собеседники у неё на примете не было; потому Китнисс в одиночестве быстро направилась в конец поезда — туда, где открывался панорамный вид на остающуюся позади местность. Прошло всего несколько минут, как она смотрела на удаляющиеся пейзажи, а чужие шаги уже настигли её. — Прибереги свои лекции для кого-нибудь другого, Хеймитч, — Китнисс даже не обернулась, надеясь, что, разочарованный её вздорным поведением, он уйдёт. — Я не стану ни у кого просить прощения. — Разве я сказал, что ты должна? — она не видела его лица, но могла бы поклясться, что он вздёрнул бровь. — Тогда зачем ты пришёл? Китнисс наконец пересеклась с ним взглядом, заодно убеждаясь в своей правоте насчёт его мимики. — Скоро будет короткая техническая остановка. Хотел предложить прогуляться, — и предложение своё Хеймитч озвучил с самым безэмоциональным выражением лица. Значит, отчитывать её будут на улице — решила Китнисс. Ну или ментор хотел сообщить нечто важное — например, что-то, что сулило бы ей новые проблемы. «Зачем?» — вопрос застыл в её глазах. Китнисс не спросила вслух, не желая показаться глупой или вызвать подозрения у тех, кто прослушивает поезд, однако хоть какую-то причину получить хотелось. — Ты хорошо держишься, дорогая, — Хеймитч правильно разгадал её взгляд, — но свежий воздух тебе не повредит. Ты бледная, а Цинна и члены твоей команды подготовки вместе с Эффи явно не скажут мне спасибо, если увидят тебя такой. — А забота о моей внешности входит в твои обязанности? — поинтересовалась Китнисс. — Пока ты находишься под моей ответственностью — да, — серьёзно кивнул он. — Ты первая победительница из Двенадцатого за двадцать четыре года — вполне естественно, что я тебя берегу. — Надеешься спихнуть на меня свою работу, когда я стану ментором? — фыркнула она, силясь скрыть неловкость от неожиданного заявления. — Ты до беспредела догадлива, солнышко, — ответил ей усмешкой Хеймитч. Вскоре поезд действительно остановился, и Хеймитч добился того, чтобы их выпустили на улицу. Только очутившись снаружи, Китнисс в полной мере поняла, как сильно на неё давили вся поездка в целом и поезд в частности. — Ты правда имел в виду то, что сказал? — рискнула осведомиться она, когда они отошли на приличное расстояние. — Каждое слово, — подтвердил Хеймитч. — Сноу непредсказуем, но, с моей точки зрения, у него сейчас нет повода как-то наказывать тебя. Ты хорошо справляешься с его заданиями. Конечно, Китнисс давно поделилась с Хеймитчем тем, что услышала от Сноу после окончания Игр. Ей нельзя было говорить об этом ни с Гейлом, ни тем более с Прим или со своей матерью. Цинна мог бы оказать ей дружескую поддержку, но он был простым стилистом, который вряд ли знал, как победители становились марионетками президента-кукловода. А если и знал… тогда ему было бы лучше никак не демонстрировать свою осведомлённость — ради собственной безопасности. И оставался Хеймитч. Хеймитч, который с самого начала был с ней честен, который тоже прошёл через арену, боль и смерть и разделял её опыт. Он был тем, кто безусловно понимал, и Китнисс чувствовала, что с ним можно быть откровенной и не бояться удара в спину. Ему можно верить. — Почему ты помогаешь мне? — вдруг полюбопытствовала она, поддавшись натиску волны собственных мыслей. — Потому что я твой ментор? — полувопросительно протянул Хеймитч. — Вряд ли этого было бы достаточно, — засомневалась Китнисс. — Почему же? Это в других Дистриктах менторы могут позволить себе не трястись над новым победителем, потому что их больше, чем один, — он пояснил, но всё же ощущалась некая недосказанность. — Хочешь сказать, что просто рад тому, что у тебя появилась компания? — с подозрением уточнила она. — Меня давно причислили к эгоистам, — усмехнулся Хеймитч, — и я не стану скрывать, что рад, что к победе пришёл мой трибут. Мы не выиграли, но мы выжили, — он продолжал, не давая взглянуть в глаза или прочесть выражение своего лица. — Да, Питу сейчас в чём-то легче: не придётся иметь дело с существованием победителя — но раз уж ты вернулась с арены, то я обязан позаботиться о том, чтобы твоя жизнь сложилась хоть немного лучше, чем моя. — Какие откровения, — за язвительностью Китнисс прятала душевную уязвимость. — Сколько ты выпил, Хеймитч, раз тебя потянуло на сентиментальность? — Меньше, чем ты думаешь, но больше, чем надо для того, чтобы быть здоровым человеком, — без раздумий отозвался он. Поезд издал гудок, напоминая им, что время прогулки закончилось и пора снова отправляться в путь. Они не разговаривали, пока шли к своему вагону, и разошлись в разные стороны потом. Китнисс надо было обдумать новую информацию, извлечённую из ответов Хеймитча. Её ментор был полон противоречий. В нём уживались противоположные понятия: жёсткость — и странная забота, которую он проявлял только с ней; какая-то развязность, наплевательское отношение к себе и окружающим — и ответственность, собранность и ум; закрытость — и готовность сказать чуть больше, чем другим; отсутствие эмпатии и приязни к людям — и сочувствие ей. Китнисс плохо разбиралась в людях, однако даже ей хватало догадливости, чтобы прийти к выводу: отличия в поведении Хеймитча были связаны непосредственно с ней.