В час перед рассветом

На старом кладбище Двенадцатого было тихо. Ни трелей птиц, ни шелеста листвы. Время будто застыло, а звуки покинули этот мир, оставляя её наедине с равнодушной красотой природы, с умирающим в его бесконечном круге смерти и возрождения солнцем, с яркими лучами заката, которые красили небо в удивительно нежный розовато-сиреневый цвет. Наедине с запахом трав, свежего ветра. И с мертвенной, всеобъемлющей пустотой. Раньше она не была здесь частым гостем — приходить на могилу отца, под надгробием которой не было его тела, не хотелось. Его настоящая могила была не здесь, не на кладбище, — вечный покой Брайан Эвердин обрёл в заброшенной обвалившейся шахте. Теперь Китнисс навещала мать. Поначалу она думала, что ей придётся заставлять себя идти к ней на могилу, что она не сможет ходить туда часто — просто не вынесет этого. И всё же в последний месяц Китнисс нередко засиживалась перед простым белым надгробием — ощущала последнюю нить, связывающую с матерью, и старалась удержать её. Разговаривала с Лилис, словно та на самом деле могла услышать, успокаивала свои хаотичные мысли. Сбегала от реальности, в которой очень скоро даже тень нормальной жизни останется только горьким воспоминанием. Очередной раунд игры начнётся завтра. Простота и искренность уже давно исчезли из её жизни, но сейчас… сейчас Китнисс не представляла, чего ожидать, а главное, не знала, как выбраться из ловушки, в которую её загнали Сноу. — Надо было послушать Грейстока и уйти, — так она сказала Хеймитчу почти месяц назад, когда они обсуждали провал заговора уже без Прим и Гейла, — не стоило вообще ввязываться во всё это. — Грейсток не заговорщик, мы не обязаны были верить ему. Кто знает, может, он вообще работал на Сноу. — Всё равно, — Китнисс упрямо мотнула головой, — я должна была снова поговорить с ним, узнать больше. — Не вини себя, дорогая. Провал восстания — не твоя вина. Он никогда её ни в чём не обвинял — она сама корила себя за двоих, порой даже считала главной виновницей всеобщего поражения. Но то, что Хеймитч оправдывал её, а не упрекал, каким-то образом давало ей силы примириться с самой собой, со своей внутренней виной. Так, может, и ей хоть раз стоило сделать для него то же самое? Может, хоть раз стоило простить его, а не осуждать? — Ты знал, что Плутарх специально поменял условия Бойни? — Знал, — со странным спокойствием ответил Хеймитч, не отводя глаз от её испытующего взгляда. — Я надеялась, ты скажешь, что Реджина солгала, — слова во рту отдавали горечью. — Хотел быть с тобой честным. Слышать такую правду было больно. Он не подбирал оправданий, не пытался смягчить ситуацию и уверить, что имени Прим даже не было среди имён потенциальных трибутов и потому её сестре ничто не угрожало. Хеймитч просто отдал себя ей на суд, сознавая, что обманул её доверие, что она не сможет полностью ему верить. Китнисс не могла закрыть глаза на такие манипуляции — и при этом понимала, что придётся. Ей жизненно необходимо довериться человеку, чьей женой она вскоре станет по прихоти Сноу. — В следующий раз будь честен со мной с самого начала. Я не хочу тайн, недомолвок — я хочу быть уверена, что ты никогда не предашь меня. — Я всегда буду на твоей стороне, Китнисс. До самой смерти. Она решила не обвинять его. В конце концов, когда эмоции улеглись, Китнисс убедила себя, что Хеймитчу пришлось умалчивать о подмене условий Квартальной бойни ради высшей цели, по заданию лидеров планировавшейся революции. Всерьёз рисковать жизнью её сестры никто бы не стал, на самом деле Прим всегда была в безопасности. После первого и самого тяжёлого разговора наедине они старались вести себя как обычно, делали вид, что между ними ничего не случилось. Китнисс гнала мысли о предстоящей свадьбе, о новой роли жены и о том, какие последствия всё это повлечёт. Она могла по пальцам сосчитать, сколько раз виделась с Хеймитчем за последний месяц, — не то чтобы этот факт расстраивал её. Китнисс изо всех сил возвращала себя в русло нормальной жизни, выполняла рутинные обязанности и училась жить без матери, не обращать внимания на то, как смотрит на неё Гейл — будто у неё петля на шее — и как жители Двенадцатого обходят её, словно прокажённую. «Сдайся, покорись, смирись с тем, что уготовала тебе судьба», — наставляло её подсознание, и на этот раз Китнисс собиралась поступить разумно. Борьба бессмысленна, а потому ей остаётся только принять свою новую жизнь и найти в ней что-то хорошее — взять хотя бы тот же лиловый закат, безумно красивый прямо сейчас. Китнисс вновь скользила взглядом по небу — на прощание. Ей нужно возвращаться домой, Прим наверняка заждалась. Встав на ноги и отряхнувшись, она в последний на сегодня раз коснулась надгробия матери и, через несколько секунд отняв ладонь от камня, направилась к Деревне победителей. Спокойная дорога домой, спокойный день, спокойный год — Китнисс высоко ценила крупицы покоя, которые оказались в её распоряжении. Всё это было не более чем затишьем перед бурей, но она была согласна даже на такой расклад. Дом встретил её тёмными окнами. Прим не зажигала ламп — впрочем, даже после заката на улице было достаточно светло. Прислушавшись, Китнисс поняла, что в гостиной работает телевизор, и пошла на слабый звук. — Наконец-то ты вернулась! — Прим заметила её, как только она перешагнула порог комнаты, и села вполоборота, лицом к ней. Лютик, заинтересованный движением хозяйки, поднял голову. — Прости, я, кажется, опоздала к ужину, — сказала Китнисс, подходя к дивану и заставляя Лютика перелечь, чтобы освободить себе место рядом с Прим. — На кладбище постоянно забываю о времени. — Опять была у мамы? Китнисс молча кивнула, хотя по-настоящему ответ не требовался — они обе знали, где теперь она может пропадать часы напролёт. — На самом деле ты как раз вовремя, — Прим вновь заговорила, меняя тему, — скоро начнётся срочное обращение президента. По телевизору говорили, что его будут показывать во всех уголках Панема. Ах да, какая-то архиважная речь Сноу. О ней Китнисс тоже забыла, хотя ещё вчера получила из Капитолия письменное уведомление, согласно которому в обязательном порядке должна была прослушать выступление президента. — И всё? Они не говорили, о чём оно будет? — она догадывалась, о чём хочет объявить Сноу, но не спросить не могла. Прим покачала головой. — В Капитолии любят держать интригу, — помолчав, её сестра проговорила: — Ладно, ты наверняка проголодалась — пойду накрою на стол. — Я помогу, — тут же вызвалась Китнисс. Сидеть и ждать, чтобы увидеть змеиное лицо Сноу, было выше её сил. Вдвоём управились быстро. Китнисс исподволь следила за Прим, за её реакциями и за тем, как она действует, и, к её облегчению, сестра вела себя совершенно нормально. Прим, её сильный маленький утёнок, держалась куда лучше, чем она сама. Они вместе оплакали Лилис, вместе были на могиле матери на следующий же день после её приезда — и вместе поклялись, что не потеряют друг друга, что справятся с общим горем ради будущего. Китнисс чувствовала себя лгуньей, хоть и искренне старалась, чтобы её ложь стала правдой. Экран в столовой, где за ужином обосновались они с Прим и Лютиком, не был таким большим, как в гостиной, но его сполна хватило для того, чтобы отобразить Кориолана Сноу во всём его пугающем величии. Китнисс непроизвольно вздрогнула, когда раздался голос, который она слышала в кошмарах. — Граждане Панема! Сегодня я обращаюсь к вам не как президент, но как человек, который оказался обманут. Человек, которого предали те, кому он бесконечно доверял, о ком заботился. Радикалы посмели нарушить договор, прочно связывающий Дистрикты и Капитолий, договор, являющийся основой нашего общества и залогом стабильности. Те люди стали виновниками гибели сотен мирных граждан и наших доблестных солдат. Сноу прервался, зашедшись кашлем, а она всё так же не смела пошевелиться, будто речь президента пригвоздила её к месту. — Изменники таились среди вас — честных жителей Панема. Они изо дня в день скрывали угрозу, которую несли нашему миру, жили бок о бок с нами — в этом заключается трагедия нашего общества. Преступники сбили с пути ваших сограждан — и они же посмели поднять руку на цвет и гордость Панема, на победителей Голодных игр. Неужели Реджина Сноу с отцом настолько похожи, что говорят словами друг друга? Китнисс задалась этим вопросом в театральную паузу, которую выдерживал президент. — Обманом и подлыми манипуляциями они заставили часть победителей играть по своим правилам, а с теми, кто сопротивлялся им, жестоко расправились. — Что?.. — неверящий полувздох сорвался с её губ. Слова Сноу казались сущим бредом. — Заверяю вас: угроза, идущая от радикалов, устранена. Виновные наказаны. Однако прошедшая Третья Квартальная бойня отняла у нас долгожданного победителя. Бóльшую часть победителей прошлых лет мы потеряли. Ценой невероятных усилий нам удалось спасти лишь двадцати четырёх из них. Отныне они будут единственными людьми, которые носят данный титул. От Семьдесят шестых Ежегодных Голодных игр и далее тот трибут, который обойдёт всех соперников и останется в живых, должен именоваться триумфатором. Павшие победители не будут забыты — в каждом из Дистриктов в память о них установят стелы. Китнисс закрыла глаза, контролируя ровность дыхания. Ей стоило быть благодарной за то, что и она, и Хеймитч остались живы, а Сноу не взбрело в голову ставить памятник Питу Мелларку — в качестве дополнительного наказания ей. Этого она бы не вынесла. — Мы не должны забывать обо всех смертях, произошедших по вине изменников, — но мы обязаны смотреть в будущее. Наше будущее — это дети, продолжение своих родителей, и по этой причине между спасёнными победителями будут заключены браки с целью появления в этих союзах наследников. Также Капитолий поддержит все семьи из Дистриктов, в которых в ближайшие пять лет родится ребёнок, — наша страна должна процветать и развиваться… Вот оно. Китнисс предвидела, что так всё и будет, но снова переживала те эмоции, что и в первый раз. Сноу на всю страну озвучил планы на неё и остальных победителей, теперь все знают, какая кара постигла неудавшуюся Сойку-пересмешницу. Интересно, кто вообще — кроме, разумеется, капитолийцев — поверил бы, что это заговорщики силой заставили победителей сотрудничать, а потом переубивали их? Сноу мог говорить что угодно, но для жителей Дистриктов всё должно было быть очевидно: свадьбы — это наказание для наиболее отличившихся, способ сломать их, а обещанная столицей помощь при рождении детей в Дистриктах — лишь слабый стимул восполнить потери среди населения. И ни одного упоминания про Тринадцатый, будто не туда президенту пришлось направить армию, чтобы полностью уничтожить толком не начавшуюся революцию, будто до сих пор никто не понял, что Дистрикт-13 существует и что он, вопреки стараниям властей, выжил и возродился. С другой стороны, что вообще знали обычные жители Панема? Наверняка для немалой части населения речь Сноу стала единственной доступной версией. — Что мы будем делать теперь? — вопрос Прим отвлёк её от размышлений. — То есть, наверное, кто-то же должен сказать, как распределили победителей на пары, назвать дату свадеб, да? — Угу, — безрадостно подтвердила Китнисс, — в той «инструкции», которую мне на днях прислали, сказано, что завтра приедет кто-то из Капитолия, чтобы раздать новые указания. Как обо всём сообщат народу — понятия не имею. — Ты не говорила об этом раньше, — отметила Прим. — Не хотела заранее тревожить тебя, да и, если честно, не хотела обо всём этом думать. — Мне больше не пять лет, Китнисс, — Прим серьёзно взглянула на неё, — я всё понимаю, правда, и знаю, что тебе сейчас тяжело. Я хочу помочь, хочу быть полезной. Ты можешь рассказывать мне всё. Китнисс вздохнула. Может, она и в самом деле была неправа, скрывая что-то от сестры, но представить, что ей придётся посвятить Прим во всю грязь игр капитолийских властей… нет, это слишком. Её чистой, в чём-то наивной младшей сестры никогда не коснётся лживость их мира — по крайней мере, она приложит все усилия, чтобы не допустить этого. — Знаю, утёнок, знаю, — с мягкой улыбкой произнесла Китнисс. — Просто я всё никак не привыкну, что ты у меня совсем взрослая, — заключив Прим в объятия и прижав её к себе, она прошептала сестре: — Завтра я расскажу тебе, как пройдёт встреча, обещаю, и мы вместе что-нибудь придумаем. Но сейчас пора спать. Прим, послушная, как и всегда, не стала спорить. — А ты? Тебе тоже нужно поспать. — Я тоже скоро лягу, не волнуйся. В действительности Китнисс не была уверена, насколько скоро отправится в постель. Мысли и чувства, взбудораженные речью Сноу, не давали расслабиться, держали её в постоянном напряжении. Чтобы переключиться, она направилась в кабинет — туда, где оставила и письмо из Капитолия, и документы из Дома правосудия. И если присланное уведомление не интересовало её прямо сейчас, то документы являлись непроходящей головной болью. Прим была несовершеннолетней — и это оказалось проблемой. Без отца и после смерти матери её младшая сестра становилась сиротой, а быть сиротой в Дистрикте-12 — участь не из лучших. Дети, потерявшие родителей, не были редкостью в Двенадцатом — их определяли в детский дом, где жизнь была едва ли лучше, чем нищенское существование без крыши над головой. Китнисс повезло: её совершеннолетие прошло, и потому она могла добиться, чтобы Прим оставили на её попечение. Действуя честно, по закону, она обратилась в Дом правосудия — и тут же её втянули в бумажную волокиту. Казалось, на неё обрушились сотни бумаг, однако Китнисс стоически выдерживала бюрократические процедуры. Тем не менее в очередной раз ей сообщили, что с установлением попечительства над Прим необходимо повременить. Она не знала, в чём ошибка. Все документы были в порядке, факт ближайшего родства был неоспорим, деньги и хорошее жильё у них имелись, а её победа в Голодных играх должна была ускорить процесс получения прав попечителя. Китнисс вновь и вновь просматривала документы, но понимала только одно: кто-то намеренно затягивает дело, не желая решать его в её пользу. Звонкий стук по оконному стеклу заставил оторваться от разглядывания бумаг. Подняв голову, она, к своему безграничному удивлению, увидела снаружи Хеймитча, который подзывал её жестами. Справившись с шоком, Китнисс открыла окно. — Мой дорогой жених возжелал исполнить серенаду под моим окном? — сдерживая смешок, приторным тоном полюбопытствовала она. — До безумия, — откликнулся Хеймитч, копируя её манеру, — но в другой раз. Сейчас есть дела поважнее, — добавил, забираясь на подоконник и перелезая в кабинет. — Ты же знаешь, что двери изобрели уже давно? — он не отреагировал на её шпильку, побуждая зайти с другой стороны: — Как ты вообще понял, что я здесь? — Это единственная комната, в которой горит свет, — и снова этот взгляд — в своём ли она уме, не разучилась ли думать в принципе? Китнисс хотелось крепко приложить себя ладонью по лбу — она действительно спрашивала об очевидном. Наверное, всё-таки стоило пойти спать, а не засиживаться над документами. — Я пытался не разбудить твою сестру и не шуметь лишний раз, вот и пошёл кратчайшим путём. — И напугал меня, — пробормотала — и тут же переключилась на то, что по-настоящему занимало её мысли: — Скажи, ты был в детском доме? От внезапности её вопроса Хеймитч опешил. — Что это ты вдруг интересуешься, а, солнышко? — Ну… — Китнисс замялась. Лишь тут до неё дошло, что её осведомлённость выглядит крайне подозрительно. Хеймитч же никогда не заговаривал с ней о потере своей семьи, она просто не должна была знать, в какой момент он лишился своих близких и кто входил в их состав. Китнисс Эвердин, не смотревшая запись Пятидесятых Игр, могла только гадать, когда Хеймитч остался один. Китнисс Эвердин, втайне ознакомившаяся с событиями Второй Квартальной бойни и выдавшая себя чётким предположением, могла испортить отношения с будущим мужем. — Эффи упоминала как-то раз, что ты в раннем возрасте стал сиротой, — вывернулась она, надеясь, что сопровождающая, если вдруг узнает, простит её за эту мелкую ложь, — до совершеннолетия то есть. — Эффи, значит, — хмыкнул Хеймитч, и ей показалось, что он не поверил её отговорке, — интересные вещи вы с ней обсуждаете. В ответ на это Китнисс продолжила стоять с самым независимым видом, не позволяя дрогнуть маске уверенности на лице. Скорее всего, ничего страшного бы не произошло, признайся она в просмотре его Игр прямо сейчас, однако почему-то Китнисс опасалась сделать это. Успокоив себя тем, что у Хеймитча тоже полно секретов от неё, она приготовилась слушать дальше. — Я действительно потерял обоих родителей до совершеннолетия: отец погиб от рук миротворцев, а мать вместе с моим младшим братом убил Сноу после моей победы. Но нет, я никогда не был в детском доме. — Получается, никто не рискнул отправить туда победителя Голодных игр? — Верно, — подтвердил Хеймитч, — думаю, победа в Играх означает, что всем плевать, сколько тебе лет, — ты сразу становишься достаточно взрослым для всего. Я был обеспечен материально, правительство выделило мне дом, поэтому чиновники предпочли забыть про мой возраст. — А вот про Прим они помнят, — проговорила Китнисс. — Я третью неделю бьюсь с бюрократией и пытаюсь добиться попечительства над собственной сестрой. А мне всё не дают согласия, хотя я взрослая, богатая, даже почти замужняя женщина, — невесело усмехнулась. — Кстати, об этом, — он стоял спиной к окну, опираясь о подоконник и держась за него руками. После едва заметной паузы Хеймитч начал подбирать слова: — Завтра всё изменится. Какой-то капитолиец приедет сюда, чтобы распланировать всю нашу оставшуюся жизнь, и дороги назад уже не будет. — Её уже нет, — заметила меланхолично. — Не совсем. Я хочу снова попытаться договориться со Сноу, пока он ещё не объявил получившиеся пары официально. Если дело выгорит, тебе не придётся выходить за меня. — А за кого тогда? — Подумай, быть чьей женой тебе не будет противно, — пожал плечами Хеймитч. — Как будто я знаю, кого Сноу ещё не убил, кроме нас с тобой, — она закатила глаза. — Да и с чего вдруг президенту или его дочурке менять своё решение? — Я найду аргументы. Например, ставить в пару победителей из одного Дистрикта банально, а для капитолийской публики наверняка нужно шоу. К тому же с другим победителем у тебя может быть лучшая генетическая совместимость. — Гениальные причины, — нескрываемый сарказм демонстрировал, насколько не по нраву ей эта идея. — И кого же ты мне прочишь в женихи? Какого-нибудь Финника, за которым в милю очередь из невест? Если он жив, конечно. — Жив, я уверен. Они бы не убили самого популярного победителя — использовать его слишком выгодно. И он хороший парень, ему можно доверять. А очередь из невест… — Хеймитч помолчал, прежде чем закончить: — Никто из них не превзойдёт тебя. — Ты уже, смотрю, всё распланировал, — Китнисс принялась ходить по кабинету — надеялась перевести раздражение в движение, чтобы не сорваться. — Вот только есть одна небольшая загвоздка, — остановилась прямо перед ним, сосредоточилась на глазах, — никого другого видеть в роли своего мужа я не хочу. С полминуты он просто вглядывался в неё, ничего не говоря. Потом протянул: — Ты это не серьёзно. Ты достойна куда лучшего, чем я. — Так стань этим лучшим, Хеймитч. Я целый месяц смирялась с тем, что меня ждёт, всё думала об этом. И знаешь, по-моему, твоя зависимость — худшее, что ждёт меня в этом браке. Ну, кроме того, что нас и нашего будущего ребёнка могут убить в любую минуту. Я уверена, что ты не воткнёшь мне нож в спину, что мне будет о чём говорить с тобой, что по своей воле ты не превратишь мою жизнь в ад и будешь заботиться о нашем ребёнке. — Это твоя фантазия, дорогая. Ты принимаешь желаемое за действительное, и хотя твоё стремление найти плюсы в той ситуации, куда загнал нас Капитолий, похвально, ты совершенно не знаешь меня, чтобы так рассуждать. — Тогда дай мне узнать тебя, — Китнисс силилась звучать убедительно, — позволь нам обоим узнать друг друга. Пойми, я не хочу доставлять Сноу радость видеть, как нам плохо в навязанном браке, — наоборот, мы должны пользоваться тем, что нас поставили в пару. Нам нужно стать командой — только так мы сможем выстоять. Она понятия не имела, что из сказанного ею задело Хеймитча, но, дослушав, он задумчиво покивал и, потерев двумя пальцами переносицу, произнёс: — Я понимаю, — удивительно, но всего два этих слова, казалось, сократили дистанцию между ними. — Но кое в чём ты всё-таки ошиблась, солнышко: нам не нужно становиться командой — мы уже стали ею. Китнисс улыбнулась. Непостижимым образом даже в такое тяжёлое для них время Хеймитчу удавалось вызвать улыбку на её лице и отчасти облегчить груз, лежащий на её плечах. Возможно, в этом и был его талант победителя. — Да, и насчёт твоей сестры, — вспомнил он перед уходом, — спроси завтра обо всём у капитолийца, который к нам приедет. Думаю, Сноу решил не только твою судьбу и судьбу Примроуз, но и участь вашего кота. — Боюсь, у Лютика найдутся возражения. Когда за Хеймитчем закрылась дверь, слабая улыбка сошла с её губ. Китнисс растёрла лицо ладонями. Глянула на часы. Если бы у неё был режим дня, то сейчас она бы точно нарушала его, пусть и не желая того сознательно. Последний день её свободы наконец закончился, но от этого осознания она не ощутила ровным счётом ничего. Выключив в кабинете свет, Китнисс заперла входную дверь и двинулась на второй этаж, в спальню. Бой с днём и собственными мыслями она выдержала — теперь ей предстояла битва с ночью и кошмарами.

***

Наутро Китнисс чувствовала себя расклеившейся. Ужасная ночь, ужасные сны. Вставать с кровати навстречу новому дню хотелось чертовски мало, но всё же ей удалось подняться, кое-как привести себя в порядок, приготовить завтрак и накормить Прим. К её чести, она даже не забыла про раздражающего кота, зато заставить поесть саму себя сумела с трудом. В капитолийской инструкции не было обозначено точное время прибытия представителя власти, и ожидание постепенно изматывало. Прим, которая попробовала отвлечь её, пришлось мягко, но настойчиво отправить к семье Гейла: сестре незачем было попадаться на глаза капитолийцу. До своей победы Китнисс неоднократно сбегáла на охоту, чтобы успокоиться или настроиться на новый день, — сейчас даже прогулка по лесу Двенадцатого была под запретом, не то что браконьерство. Перед Квартальной бойней, пока ещё не провалился заговор, она позволяла себе выходить за пределы Дистрикта и охотиться в своё удовольствие и на благо окружающих, однако теперь подобное неповиновение могло стоить кому-то жизни, так что о некогда любимом занятии Китнисс вынужденно забыла. Звонок в дверь раздался около полудня — нехарактерно рано для Капитолия, насколько она могла судить. Отложив тряпку, которой протирала пыль в попытке убить время, Китнисс отряхнула руки и пошла встречать гостя. На миг она испытала желание проморгаться, стоило ей открыть дверь. — Ду-шень-ка! — с порога проворковала Эффи Тринкет, разодетая по последней капитолийской моде. — Как же долго мы не виделись! У нас столько всего успело произойти! — И я очень рада тебя видеть, — пропуская Эффи в дом, вклинилась в её монолог Китнисс, но та как будто даже не заметила этого. — Кошмарные, кошмарные события! — Эффи коснулась кончиками пальцев собственной грудной клетки и подняла глаза вверх, справляясь с эмоциями. — Радикалы нарушили общественный порядок, чуть ли не уничтожили наших дорогих победителей! Но, к счастью, всё обошлось, — закончила оптимистично. — Думаешь? — хмыкнула Китнисс, дивясь тому, как просто всё воспринимала Эффи — не самая глупая жительница столицы, у которой была возможность общаться с заговорщиками, хоть сама она об этом вряд ли догадывалась. — Уверена, дорогуша, — пропела сопровождающая и чётко — даже чересчур, на вкус Китнисс, что не могло не вызвать сомнений, — проговорила: — Так сказал наш мудрый президент и сам Сенека Крейн — мы с ним в родстве, пусть и дальнем, но об общей крови он не забыл, — поэтому я не могу им не верить. Ах вот оно что. Похоже, Эффи на самом деле была куда умнее многих своих сограждан и понимала, о чём не стоит говорить вслух и какие решения правительства нельзя обсуждать и тем более осуждать. К тому же она намекнула, каким образом не потеряла своего социального статуса и почему оказалась здесь. — Ты знаешь, зачем я приехала, правда? — Да, — Китнисс кивнула в ответ, — но, признаюсь, не ожидала тебя увидеть. Я думала, приедет кто-нибудь другой. — О, я приехала не одна, — нарочито легкомысленно отмахнулась Эффи, — остальные сейчас у Хеймитча. Президент Сноу посчитал, что тебе будет приятно знакомое лицо в окружении, поэтому и снял меня с должности сопровождающей Дистрикта-12 и назначил присматривать за тобой. Значит, Сноу понадеялся, что Эффи сможет выудить из неё всё, что не сумели пытки и что не попало в зону действия прослушивающих устройств. Ход логичный, Китнисс признавала это, но, судя по всему, мисс Тринкет была на её стороне, что очень радовало. «Или же всё это — часть двойной игры», — нашёптывала паранойя, слушать которую отчаянно не хотелось. Так или иначе, быть начеку придётся, и нужно помнить, что при Эффи лучше держать язык за зубами. — А где твоя сестра, Китнисс? — спросила Эффи, прогуливаясь по первому этажу дома и рассматривая редкие фотографии. — Я рассчитывала ещё раз встретиться с малышкой Прим. — Она… Китнисс не успела ответить — новая трель дверного звонка оповестила о прибывших гостях. На сей раз открывать пошла Эффи. Обнаружившаяся за дверью девушка в вызывающем мини, в длинных локонах которой причудливо смешались розовые, фиолетовые, бирюзовые и голубые пряди, была не знакома Китнисс, равно как и парень в шёлковых одеяниях, на голове которого часть волос была выкрашена в угольно-чёрный, а другая — в красный. Зато третью фигуру, показавшуюся вслед за парнем и девушкой, она помнила слишком хорошо, хотя предпочла бы забыть. — Приятно снова видеть вас, мисс Эвердин, — Реджина не изменила излюбленному чёрному — на ней было надето облегающее платье с полупрозрачными рукавами с широкими манжетами. — Какая честь, мисс Сноу, — Китнисс отступила — отчасти из-за необходимости дать возможность гостям пройти внутрь, но больше из-за нежелания находиться так близко к дочери президента. — Это Тит и Валерия, — изящный длинный палец, обтянутый чёрной тюлевой перчаткой, поочерёдно указал на незнакомцев. — Отныне они будут вашими стилистами. Как и всегда при Реджине, её понемногу начал охватывать холод. Скорее всего, это были лишь фокусы её психики, но тем не менее Китнисс иррационально хотелось оказаться ближе к огню и как можно дальше от мисс Сноу. — А как же Цинна? — задала она давно мучающий вопрос. — Что с ним? — Он больше никогда не будет работать с вами, — высокие тонкие шпильки цокали по паркетному полу гостиной, — как и Порция, — Реджина остановилась около дивана и, не дожидаясь разрешения, села. — Я не люблю разбрасываться ценными ресурсами, поэтому оба ваших бывших стилиста живы. Однако их демарш непростителен, и потому они до конца своих дней будут творить исключительно под нашим надзором. Китнисс на пару секунд закрыла глаза. Пожизненное тюремное заключение — вот что это такое было. Ужасная участь, однако, по крайней мере, и Цинна, и Порция выжили. Краем глаза она видела, как обеспокоенно смотрит на неё Эффи, но не позволила переживаниям отразиться на своём лице. — Что касается вас, мисс Эвердин, и вашей сестры… кстати, где она? — Играет с друзьями, — сглотнув, отозвалась Китнисс. — Приведите, — твёрдо приказала Реджина и через пару мгновений, когда Китнисс не бросилась тут же исполнять её волю, потребовала: — Ну? Я жду появления мисс Примроуз Эвердин, так что живо приведите её сюда! Ненормальная. Определение поведения Реджины настолько ясно отпечаталось в голове, что Китнисс удивилась, почему не подумала об этом раньше. Каждый раз, когда она взаимодействовала с дочерью президента, та была разной, будто у неё не было собственной личности, одного лица, а вот личин было в избытке. Или в этом была стратегия Реджины? Запутать всех, чтобы никто не представлял, чего от неё ожидать. Китнисс, к своему сожалению, не была способна сказать, что мисс Сноу это не удавалось. Тем временем Реджина продолжала стоять на своём, и ей пришлось объяснить, почему привести Прим было бы затруднительно. В дом Хоторнов, как и во все дома в Шлаке, не проводили телефон, потому и связаться с Гейлом было возможно исключительно лично, а сделать это могла только сама Китнисс: никто из прибывших капитолийцев не ориентировался в Двенадцатом. Выслушав всё, с широкой улыбкой Реджина заявила: — В таком случае, мисс Эвердин, нас ждёт увлекательная прогулка. Валерия, Тит и мисс Тринкет подождут нас здесь. — Не думаю, что вам будет удобно идти по Двенадцатому в ваших туфлях, — Китнисс покосилась на обувь Реджины, как только они вышли за пределы дома, а трое охранников, которые всё время находились снаружи, двинулись за ними, — у нас не лучшие дороги. — Вы беспокоитесь? Это мило, — произнесла Реджина, и Китнисс не стала доказывать, что всего-то стремилась отвязаться от неё и сходить за Прим в одиночестве. — Я привыкла к долгим прогулкам, и ничего страшного, если я пройдусь по Дистрикту-12. Знала бы, что представится подобная возможность, — взяла бы с собой сына: ему полезно изнутри увидеть свою страну. — У вас есть сын? — недоумевая от того, что с ней делятся такими откровениями, поинтересовалась Китнисс. В её голове материнство никак не вязалось с образом Реджины Сноу. — Да, ему недавно исполнился год, — быть может, именно сейчас она узрела первую искреннюю улыбку дочери президента. — Конечно, он ещё маленький, но чем раньше он поймёт, каким наследством обладает, тем лучше. — Не слишком ли вы торопитесь? — неподдельно усомнилась. О сыне Реджина завела речь по собственной инициативе, не запрещала расспрашивать себя, так что Китнисс воспользовалась шансом выведать информацию — мало ли, вдруг когда-нибудь пригодится. — Тем более ваш отец, вероятно, не планирует оставлять свой пост в ближайшем будущем. — Видите ли, мисс Эвердин, — Реджина сделала шаг более размеренным, но не посмотрела в её сторону, — мой отец болен, поэтому и не приехал сюда лично. Фактически уже сейчас Панем — моя страна, и он всегда будет принадлежать мне, а затем и моему сыну. — Зачем вы мне всё это рассказали? — Из любопытства, — пожала плечами её собеседница и безмятежно улыбнулась, — ненавижу слабых противников — с ними так скучно играть. А вы не слабая, — Реджина окинула её оценивающим взглядом, — и умеете достойно справляться с поражением и потерями. Едва ли Китнисс приняла бы это за комплимент: от похвалы дочери Сноу было откровенно тошно. — Моя мать… это вы убили её? — поборов себя, решилась на прямой вопрос. — Мы, безусловно, могли бы, — проговорила Реджина и вкрадчиво закончила: — Но вы никогда не узнаете правды. Эта женщина хотела, чтобы она мучилась незнанием до конца своих дней. Простая истина вспыхнула в мыслях Китнисс, поразила её. Кого бы Реджина Сноу ни строила из себя — властную наследницу президента, сумасшедшую, но милостивую и справедливую госпожу или полную психопатку, — её основная цель никогда не изменится: по её замыслу, она, Китнисс, должна страданием расплатиться за все свои ошибки, а в конечном счёте — умереть. Снова то кристально ясное осознание: её смерть — всего лишь вопрос времени, ведь она не нужна им живой. Из подавленного состояния Китнисс вывело только приближение дома Гейла и понимание: нельзя навлекать проблемы ещё и на его семью. По счастью, удача в кои-то веки оказалась на её стороне, и Прим, во что-то играющая с Пози во дворе, издали приметила их и вышла им навстречу. Их странную процессию действительно трудно было не заметить; немногочисленные прохожие, виденные ими, оборачивались, смотрели на них настороженно, перешёптывались. Не то чтобы Китнисс не привыкла к такому за последний месяц. Её сестра успела только вежливо поздороваться со всеми, когда Реджина заговорила. — А вот и наша пропажа, — с ласковой улыбкой обратилась дочь президента к Прим. — Добрый день, Примроуз, очень рада с тобой познакомиться. Я Реджина Сноу. — Здравствуйте, — настороженно поприветствовала Реджину Прим, метнув быстрый взгляд на старшую сестру. Разумеется, благодаря Китнисс она была осведомлена о том, кто такая мисс Сноу и какую роль та сыграла в жизни их семьи, поэтому справедливо опасалась её. — У нас в Капитолии все в восторге от тебя, каждый хочет хоть раз пообщаться с тобой, — поделилась Реджина, после того как скомандовала возвращаться в Деревню победителей, и по спине Китнисс пробежал холодок страха. — Скажи, ты правда так любишь медицину и хорошо разбираешься в ней, как говорила твоя сестра? — Китнисс могла бы поклясться, что не делала увлечения и способности Прим достоянием общественности. — Я только учусь, — скромно проговорила Прим, — но я хотела бы заниматься ею. — Чудесно! Тогда ты точно будешь рада узнать, что лучший столичный медицинский университет ждёт тебя! Сильное удивление Прим смешалось с полным непониманием Китнисс. О каком университете шла речь, если даже до окончания школы её сестре надо было учиться ещё несколько лет? Расспросы ничуть не смутили Реджину — казалось, объяснения даже доставляли ей удовольствие. — К сожалению, в силу юного возраста Примроуз принять её сразу в университет невозможно, однако при нём есть школа, где и будет учиться ваша сестра, мисс Эвердин. Дистрикту-12 необходимы квалифицированные доктора, а Примроуз — лучшая кандидатура для обучения в столице. — Но как вы себе это представляете? Я против того, чтобы моя несовершеннолетняя сестра училась в Капитолии и жила там совсем одна! — Мне казалось, у вас нет права голоса, — новая тонкая улыбка в ответ на её негодование, — вы же так и не получили попечительство над сестрой. Официально мисс Примроуз Эвердин — сирота, и заботится о ней государство. Всё уже решено. Китнисс почудилось, что её лишили воздуха, а пространство мгновенно сжалось до одной точки. — Вы не можете так поступить, — сказала сбивчиво, приглушённо. — Пожалуйста, не забирайте у меня ещё и сестру! — Я… я тоже не хочу ехать без Китнисс, — храбро выпалила Прим. — Сестра сможет навещать тебя, — заверила Реджина Прим, — в Капитолии тебе понравится, обещаю. А вы, мисс Эвердин, — перехватила взгляд Китнисс, — лучше думайте о том, что скоро станете женой мистера Эбернети и матерью его ребёнка. О вашей сестре мы сможем позаботиться, а вам стоит уделить внимание своей будущей семье. Это был едва ли не наихудший сценарий, который вообразила бы Китнисс. Будто её садистка-судьба по-настоящему наслаждалась, ломая её, ставя на её пути всё новые и новые преграды. Разделение с Прим… Что ждало её сестру в Капитолии? Наверняка ведь семейство Сноу планировало изменить мировоззрение Прим, заставить во всём сомневаться, уверить в собственной доброте. В том, что с её сестрой не посмеют сделать ничего дурного, Китнисс была уверена — равно как и в том, что их с Прим стремятся отдалить друг от друга не только физически, но и духовно, на уровне простейшего понимания, кто друг, а кто враг. Всю дорогу домой она проделала в подавленном состоянии. Её мир рушился, а у неё не оставалось сил бороться. Китнисс казалось, что сейчас она способна только наблюдать за тем, во что превращается её жизнь. Она уже почти не удивилась, когда услышала, что этим вечером её с Прим и Хеймитчем капитолийский экспресс доставит в столицу, не сопротивлялась, когда Валерия и Тит придирчиво рассматривали её гардероб, отбирая вещи для Капитолия, и критиковали почти всё, кроме той одежды, которую создавал Цинна. Её вялый протест насчёт отъезда Реджина проигнорировала: незаконченный ремонт дома в Шлаке никак не мог стать причиной отложить поездку. Отказ Прим ехать куда-либо без Лютика тоже никак ни на что не повлиял — Реджина просто заявила, что в Капитолии положительно относятся к котам. Тита, Валерию и Эффи мисс Сноу оставила в их доме, не давая больше никаких указаний. Как позже потом пояснила Эффи, в семье президента посчитали, что будет безумно символично доставить победителей для свадеб в Капитолии точно так же, как и на Голодные игры. — В том расписании, которое выдали мне, указано, что первая из свадеб состоится пятого сентября, — просветила Эффи, — за ней последуют, как вы понимаете, ещё одиннадцать. До начала этого марафона вы с остальными победителями пройдёте обязательное медицинское освидетельствование и дадите интервью Цезарю Фликерману. — Что ещё за освидетельствование? — Китнисс изогнула бровь. — Понимаешь, душенька, президент желает вам добра и хочет, чтобы все дети родились здоровыми. А для этого нужно, чтобы были здоровы их родители, поэтому примерно две недели всеми победителями будут заниматься наши лучшие доктора. Ты жаловалась на плохой сон, — припомнила Эффи, — так вот, в ближайшее время тебе помогут, чтобы всю беременность ты спала спокойно. — Хочешь сказать, и Хеймитча избавят от его зависимости всего за две недели? Звучит фантастично. — Зря не веришь, — вдруг включилась в беседу Валерия. Они с Титом присутствовали весь разговор, но предпочитали молчать. — Капитолийская медицина совершила большой прорыв, и она может очень, очень многое, — стилистка приблизилась, и Китнисс против воли вздохнула: до этого момента она не замечала, какие у Валерии глаза — жёлто-зелёные, яркие. Неестественные. Неподвижные, с вертикальным зрачком, они слишком напоминали глаза змеи. — Нравится? — девушка дотронулась пальцем до уголка правого глаза. Китнисс не нашлась с ответом. — В детстве я потеряла способность видеть, и тогда родители заплатили огромные деньги, чтобы вернуть мне зрение. Эти искусственные глаза со мной уже много лет; по ощущениям, они не отличаются от тех, что были. Поверь, медицина Капитолия готова помогать тем, у кого есть деньги. — А президенту Сноу все счастливы угодить и бесплатно, — подхватил Тит. — Но это… против природы, — тихо, но отчётливо произнесла Прим. — Такие опыты искажают человеческую суть. — Тебе ли об этом говорить? — фыркнула Валерия, и в этот момент её акцент проявился особенно ярко. — Той, что сама хочет связать жизнь с медициной. Я-то думала, ты знаешь, что любые средства допустимы, если они идут на пользу пациенту. Прим слегка покачала головой, но ничего не сказала, не желая продолжать дискуссию. Китнисс предполагала, что в книгах, которые читала её сестра, возвращение зрения тому, кто его лишился, объявлялось невозможным и потому слова Валерии казались Прим в какой-то мере дикими. Нормальные люди не могли и не должны были играть со своим здоровьем — богачи Капитолия позволяли себе кроить собственную природу, что возвышало их над всеми и ещё больше отдаляло от обычного мира. Китнисс прокашлялась, прерывая повисшую тишину. — Вы передали все указания Хеймитчу? — спросила она, переводя тему. — Или мне стоит зайти к нему и напомнить об отъезде? Китнисс втайне надеялась, что Эффи поддержит её в стремлении увидеться с будущим мужем — им нужно было многое обсудить, — но, к её удивлению, та проговорила: — Не переживай, душенька, мы сами его проконтролируем. Тебе ведь нельзя видеться с ним до свадьбы. — Почему это? — Ну, точнее, до интервью с Цезарем, но «свадьба» звучит более торжественно, — продолжила Эффи, словно не замечая ни её вопроса, ни хмурого взгляда. — Такова традиция. Желание добиться ответов на все вопросы и признания того, что никакой традиции не существовало до этой самой минуты, Китнисс почувствовала сразу, как только Эффи с важностью закончила, однако порыв пришлось подавить. Естественно, её бывшая сопровождающая действовала не по собственной инициативе, поэтому давить на неё и подставлять её было глупо, в чём-то даже неблагодарно. Потому вместо этого Китнисс поинтересовалась, можно ли ей навестить Гейла, порадовать его новостью о бракосочетании — как-никак, её «кузен» имел право знать, как скоро его лучшая подруга в её лице выйдет замуж. Получив одобрение, она, потратив несколько минут на то, чтобы взять с собой деньги и ключи, вновь отправилась в Шлак. Гейл был далеко не в восторге от услышанного, но обременять её своим недовольством не стал. Китнисс даже удалось относительно быстро уломать его принять деньги для его семьи и заставить присмотреть за её домом в Шлаке. Конечно, Гейл упирался, но всё же она убедила его, что сделать это будет проще всего, находясь непосредственно внутри. Приближалась осень, и Китнисс хотела, чтобы семья её названного брата жила в тепле и достатке. Денег, которые она отдала, хватит и для завершения ремонта, и на еду. К тому же её усилия по восстановлению дома не должны были пропасть даром: на самом деле Китнисс не думала, что когда-нибудь ей представится возможность снова переехать в Шлак — статус жены Хеймитча обязывал жить с ним, а её сестра, когда повзрослеет и обзаведётся своей семьёй, сможет обосноваться в том доме, который достался ей по праву победы в Играх. Прощаться, как и всегда, было непросто, но в этот раз Гейл не предлагал ей сбежать. — Ты сколько угодно можешь быть его женой, но если Хеймитч тебя обидит… — он многозначительно замолчал. — Ты навсегда останешься для меня подругой, что бы ни случилось, и я всегда буду защищать ту девочку, которая еле слышно бормотала своё имя при нашем знакомстве. — Спасибо, Гейл, — Китнисс обняла его и улыбнулась. — Жаль, не могу взять тебя с собой на свадьбу. — Даже не знаю, как Капитолий переживёт моё отсутствие, — в тон усмехнулся Гейл. И напутствовал напоследок: — Задай всем им жару, Кискисс, ладно? — Само собой. Китнисс старалась сохранить ту улыбку, которая возникла на её губах, однако чем ближе она подходила к Деревне победителей, тем труднее становилось это сделать. Атмосфера внутри дома тоже не располагала к веселью, и сборы прошли в напряжении. Облегчения Китнисс не почувствовала даже тогда, когда выяснилось, что Тит и Валерия всю дорогу до Капитолия будут сопровождать Хеймитча, а с ней, Прим и Лютиком останется только Эффи. Тревога держала её цепко, не ослабевала — лишь усиливалась по дороге до вокзала и в поезде. Да и было от чего: не каждый день её везли в столицу ради того, чтобы выдать замуж. Невольно Китнисс начала сравнивать замужество с Голодными играми — и не смогла решить, когда ей было хуже. В Играх было понятно, чего ожидать: двадцать три трибута-соперника — и все они хотят тебя убить. Ну, в её случае смерти ей желало меньше человек, но всё же цель была предельно ясна — пережить всех и выиграть. А вот при мысли о браке чёткая картинка никак не складывалась. До рождения ребёнка ни её, ни Хеймитча не убьют — с другой стороны, почему Сноу не может решить сделать из неё беременную вдову? Китнисс хотелось побиться головой о ближайшую твёрдую поверхность: вариантов развития событий было слишком много. Они подождут, пока её ребёнок не вырастет, а потом отправят на Игры? Устроят несчастный случай с любым из членов её семьи? Позволят ей дожить до старости и стать свидетельницей смерти всех родственников? Наоборот, убьют её, чтобы мучить мужа или оставить ребёнка сиротой? Как долго семейство Сноу будет играть в вежливость и лживую заботу? Ответов ни на один из вопросов у неё не было, и Китнисс точно знала, что не сможет их получить. Ей придётся довериться судьбе и шагнуть в неизвестность.

***

— Дёрнешься ещё раз — и я пробью твой череп шпилькой, — елейным тоном пообещала Валерия, больно сжимая пальцами её волосы. — Будешь угрожать — скажу твоей хозяйке, что ты намереваешься меня покалечить и сорвать так тщательно спланированную свадьбу, — процедила Китнисс, сдерживая себя от того, чтобы грубо стряхнуть руки стилистки. За пятнадцать дней, проведённых в Капитолии, она уяснила, что в данный момент нужна всем живой и здоровой. Аврелий — доктор, которому поручили работу с ней, — следил за состоянием её психики, целая команда его коллег, чьи имена Китнисс не сумела запомнить, провела анализ её физического состояния и назначила тренировки и диету. Занятия спортом под надзором местных тренеров были слабой заменой её привычным нагрузкам и охоте, но она не жаловалась — тренировки нравились ей намного больше, чем разные великосветские приёмы. Кроме того, врачи прописали кучу таблеток, которые приходилось исправно принимать, — по всему выходило, что её, как и других победителей, очень берегут. Саму Китнисс больше волновала Прим, нежели то, как капитолийцы тряслись над её здоровьем. После того, как она помогла сестре устроиться, увидеться им не удавалось. Указом президента — или его дочери, что, впрочем, не несло разницы, — Прим с котом поселили в дом одной из крайне обеспеченных капитолийских семей. Как сказали Китнисс, её сестру нельзя было оставить без присмотра — Прим несовершеннолетняя — и без крыши над головой, поэтому выбор властей пал на семью Хилл. Эта фамилия помнилась ей по Играм. Миссис Хилл, глава семьи, как думала Китнисс, была в достаточной степени предана Сноу, а возраст её внучки позволял почти круглосуточно следить за Прим. Успокаивало то, что Астерия была дружелюбно настроена по отношению к её сестре и условия проживания Прим устроили Китнисс. По крайней мере, её сестра не будет ни в чём нуждаться. — Можешь одеваться, — бросила ей Валерия, когда закончила с её причёской. — Что, сама? — она вскинула брови. Раньше ей не позволяли самостоятельно надеть приготовленный наряд, обычно ответственными за одевание были помощники Цинны. С другой стороны, Валерия работала одна, даже без Тита — тот, похоже, готовил Хеймитча. — Я тебе не служанка, — ровно оповестила стилистка, — сама справишься. Спорить с этим утверждением Китнисс не собиралась и без проблем надела платье — чёрное, как и полагается для Дистрикта-12, с атласным корсажем в форме сердца и тюлевой юбкой в пол, с цепочками и нитью жемчуга вокруг пояса, — однако запуталась чуть позже. Разделить жемчужные нити и правильно закрепить их на себе оказалось намного сложнее. Валерия, посмотрев на её страдания и что-то неразборчиво прошипев себе под нос, всё же смилостивилась и помогла закрепить жемчуг вокруг шеи, пустить нити по плечам и расположить их на грудной клетке. — Неужели ты тоже считаешь, что из угля в Двенадцатом делают жемчуг? — спросила, памятуя о заблуждении Эффи и о том, что даже в волосы стилистка вставила шпильки, украшенные этим камнем. — У меня была «A» по химии, так что нет, — состроив странную гримасу, Валерия снисходительно посоветовала: — Не ищи скрытых смыслов там, где их нет. Иногда украшение — это просто украшение. Выдав ей туфли и в очередной раз проверив макияж, Валерия заключила: её работа закончена. У Китнисс вырвался короткий вздох облегчения. Окончание сборов само по себе являлось радостным событием, а при не самом дружелюбном поведении её новой стилистки и вовсе превращалось в праздник. Через пару минут за ней пришла Эффи — пунктуальная, как и всегда. — Помни, душенька, твои ответы очень важны, — поучала она Китнисс по дороге, — ваше интервью не попадёт в прямой эфир, но в зале будут сидеть особые гости, и для них переснять дубль нельзя. На этот раз Китнисс не пропускала болтовню Эффи мимо ушей: сейчас любая помощь или подсказка была ценной. Идя по роскошному отелю, в который по воле президента поселили всех победителей, она пыталась предугадать, какие вопросы задаст Фликерман. По счастью, кроме них и охраны, постояльцев не было — Сноу решил, что изоляция пойдёт всем на пользу, — и ей не нужно было сохранять улыбчивое выражение лица. Тут и там встречающиеся водяные стены и искусственные пруды не могли отвлечь её и заставить перестать сосредоточенно хмуриться, придумывая ответы для интервью. Эффи завела её в просторный зал, где вместо нормальных стен и потолка были зеркала, и велела ждать. В помещении отсутствовала мебель, поэтому Китнисс оставалось только измерять длину пола шагами и любоваться на свои отражения. Отчего-то её охватило странное волнение: ей ведь предстояло не только предстать перед публикой впервые после провалившегося восстания, но и увидеться с будущим мужем. Что произошло с ним в Капитолии? Изменился ли он? Они обещали друг другу быть командой, но что, если капитолийцам удалось настроить Хеймитча против неё? Нет, тут же занялась самовнушением Китнисс, сжимая кулаки и тем самым отрезвляя себя, этого не может быть. Ничему не под силу изменить то, что они всегда будут заодно. Она не знала, на какой минуте её пребывания в зеркальном зале дверь снова открылась. Обернулась, силясь выбросить из головы все мысли. В тишине шаги Хеймитча раздавались особенно отчётливо. Китнисс намеренно не подняла взгляд сразу, предпочитая изучать чёрные туфли, выглаженные брюки, серый жилет, застёгнутый на все пуговицы, чёрный пиджак, жемчужные запонки на рукавах… Она замерла, засмотревшись на воротник белой рубашки, сознавая, что дальше увидит лицо будущего мужа, но не рискуя этого сделать. Хеймитч остановился примерно в пяти футах от неё и поднял руку к узлу на шее. — Ненавижу эти удавки, — проворчал, разбивая её оцепенение. Наконец полноценно посмотрев на него, Китнисс узрела, как ловко Хеймитч избавился от ненавистного галстука и без сожалений бросил его на пол. Она усмехнулась. — Ты специально ждал, чтобы начать раздеваться при мне? — Имею полное право, — он ухмылялся, — ты мне без пяти минут жена. Хеймитч, хоть и стоял напротив, на неё не смотрел — расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки, всматривался в зеркальную стену за её спиной. А вот Китнисс его бессовестно разглядывала. Тит и местные доктора времени даром не теряли: стоящий перед ней мужчина — без привычной щетины, в сшитом по фигуре костюме, будто сбросивший груз нескольких лет и наконец избавившийся от не слишком ровной из-за вечного алкогольного опьянения походки — лишь смутно напоминал её знакомого Хеймитча. И Китнисс, к своему замешательству, не могла не отметить: ей понравилось то, что она увидела. Быть может, в этом браке она выиграет намного больше, чем другие. — Значит, ты смирился с нашей свадьбой? — полюбопытствовала, несмотря на возможность быть подслушанными. — У меня было время о многом подумать, — уклончиво ответил Хеймитч, проходясь по ней оценивающим взглядом. — Отлично выглядишь. По какой-то причине после его взгляда и слов захотелось сглотнуть, но Китнисс только приказала себе выпрямиться. Чудо, что она не покраснела. Да, первая свадьба должна была состояться уже завтра, и тем не менее полное осознание близости собственного замужества так и не настигало её — пожалуй, до этой секунды. Именно тут, пока она была по-настоящему наедине с Хеймитчем, вдруг стало очевидно: совсем скоро она станет женой, и с мужем, с которым её свяжет Сноу, придётся делить и кров, и постель. Храбриться, пока реальная свадьба была далеко, Китнисс могла сколько угодно — сейчас по её коже шли мурашки. На её счастье, часть казавшейся цельной противоположной зеркальной стены отъехала в сторону, избавляя её от неловкости и открывая проход, из которого вышла девушка и направилась к ним. На вид — старше неё, но немного младше Реджины Сноу; Китнисс подумала, что незнакомая блондинка могла быть ровесницей Валерии. — Крессида, — представилась девушка с характерным столичным акцентом. На левой половине головы волос у неё не было — вместо них по коже вился причудливый фиолетовый узор. — Я помощница мистера Фликермана. Следуйте за мной, он ожидает вас. Как оказалось, сама проводница не ждала от них никакого ответа — просто развернулась и двинулась обратно, к проходу, из которого пришла. Китнисс, переглянувшись с Хеймитчем, поступила так же. Вслед за Крессидой они попали в довольно узкий тёмный коридор, где ей чудом удалось не упасть. Вернее, это была заслуга Хеймитча, который придержал её за талию, когда она, опасно балансируя на каблуках, едва не полетела с лестницы, однако Китнисс решила проигнорировать данный факт — как и растёкшийся под кожей жар — и впредь быть внимательнее. Крессида вывела их за кулисы и связалась с кем-то через наушник, который всё время был в её левом ухе. Пара минут промедления — и вот их с Хеймитчем уже приветствуют зрители, которым дозволили присутствовать на интервью. — Хеймитч, Китнисс, — обратился к ним Цезарь Фликерман, когда они заняли свои кресла, — наконец и вы здесь, стали моими гостями. Признаюсь, я очень ждал именно вас. Она украдкой осмотрела сцену, где они расположились, когда шла к приготовленному месту, и знала, что огромный экран позади них не был включён. Сейчас Китнисс оглядывала зал: людей, сидящих в широких красных креслах, на самом деле было намного меньше, чем на интервью трибутов во время Игр, — видимо, допустили только избранных. — Так ты, Цезарь, наш фанат? — с усмешкой осведомился Хеймитч, беря начало беседы на себя. — О, несомненно, — с профессиональной улыбкой заверил Фликерман, — вы оба — яркие, сильные, независимые победители с удивительными историями. Меня равнодушным вы точно не оставили. — Тебе сложно верить: ты, наверное, всем это говоришь, — она наконец вступила в разговор, чем привлекла к себе внимание, — и, выходит, лукавишь. Или мы чем-то отличаемся от других? — Недоверчивая Китнисс, — Цезарь вздохнул и, будто по секрету, поведал: — Ещё немного сомнений — и я обижусь. — А я опять не поверю твоей обиде, — хмыкнула Китнисс, вызывая в зале редкие смешки. Препираться с Фликерманом было гораздо проще и безопаснее, чем рассуждать про предстоящий брак. — Дорогая, не стоит лишать Цезаря работы и заставлять оправдываться, — их кресла стояли достаточно близко, чтобы Хеймитч смог коснуться её руки. — Он же всё-таки готовился, вопросы сочинял. — Спасибо, Хеймитч, — поблагодарил ведущий, возвращая контроль над ходом интервью себе. — Итак, вы — последняя пара, составленная президентом Сноу. Победитель Пятидесятых Голодных игр — самых сложных, хочу заметить — и победительница, пожалуй, самых запоминающихся — Семьдесят четвёртых. Как сложился ваш мощный тандем? — Стоило спрашивать у президента Сноу, — произнёс Хеймитч. — После Квартальной бойни настала суматоха, люди паниковали. Мы с Китнисс чуть не погибли — нас спас президент, — его голос звучал так проникновенно, что она почти поверила в озвученную версию. — Потом… случились те трагические смерти победителей. — Но мы чудом выжили, — перехватила слово Китнисс. — Вскоре президент решил оказать всем победителям милость и выбрать для нас пару. — И как же вы относитесь к тому, что вас поставили вместе? Предсказуемо. Китнисс точно знала, чтó она обязана ответить Цезарю. — Что нужно говорить? Опять изображать безумно влюблённую? — О нет, мисс Эвердин, — протянул Сноу, изучая её лицо во время аудиенции, которую он давал ей. — Люди полюбили вас за честность — так будьте же честны. Скажите им, что вы расчётливая лгунья, что вы использовали чувства Пита Мелларка и ввели в заблуждение всю страну, только чтобы победить в Играх. Скажите, что согласились на брак, лишь бы выжить, что ради этого же станете матерью, предав собственные принципы. И помните, что это милость, оказанная вам мною лично. — Безумно взволнована, — на миг повернула голову к Хеймитчу — и вернула взгляд к Фликерману. — Удивлена, что мне так повезло и президент Сноу выбрал мне в пару сильнейшего из победителей. Это высшая честь — исполнить свой долг перед страной, которая подарила мне всё, что у меня есть. Благодаря президенту Сноу я жива, и вступить в брак, как он того пожелал, — самое малое, что я могу сделать. — Но как же Пит, Китнисс? — провокационно спросил Цезарь. — Ты не собиралась хранить ему верность? Она помолчала, прежде чем отвечать. — Пит навсегда останется светлым лучом в моих воспоминаниях, он сделал мои Игры лучше, чем они могли быть. Но сейчас я понимаю, что нам было отпущено очень мало времени вместе, я просто не успела в полной мере осознать и принять его чувства, хотя он мне нравился. Всё же, когда идут Игры и ты трибут в них, выживание — единственное, что тебя по-настоящему заботит. Выжить с Питом, принимая его любовь, было легче, чем без него, — не заметить перешёптывания в зале было невозможно, однако Китнисс всё равно договорила: — Он очень помог мне, я выиграла благодаря ему. — И сейчас твоё сердце открыто? — Цезарь, тебе послышалось, — вновь улыбнулась, — я не могу никого впустить в сердце, потому что скоро выйду замуж. — Ну хорошо, — Фликерман удовольствовался её словами и переключился на свою вторую жертву: — А ты, Хеймитч? Как ты относишься к женитьбе? — Мне не на что жаловаться, — она, заинтересовавшись, взглянула на будущего мужа. — Президент выбрал для меня не просто девушку, которую я уже неплохо знаю, — он выбрал для меня лучший вариант. Китнисс идеальна. — Ты очень долго был холост, не вступал в отношения, — подметил Цезарь, пока она внутренне смеялась над тем, как охарактеризовал её Хеймитч. «Идеальна», как же. Китнисс могла поспорить, что бóльшую часть времени раздражала его и только перспектива брака заставила их пересмотреть отношение друг к другу. — Неужели тебе так легко отказаться от привычной жизни? — Нет, конечно, — признал Хеймитч, — пока что я едва представляю себя в роли мужа и впоследствии отца. И несмотря на это, женитьба — мой гражданский долг, как и поддержка кампании по восстановлению и увеличению численности населения, особенно после того, что устроили радикалы. Думаю, исполнить свой долг вместе с Китнисс будет и полезно, и приятно. Фликерман рассмеялся, да и Хеймитч не удержался от усмешки — а она краснела. Хотелось бы и ей беззаботно смеяться, вот только забыть о том, что это шоу — в действительности её наказание, не получалось. Похоже, актриса из неё так себе. Цезарь расспрашивал их и дальше. Они уже успели обсудить тонкости свадьбы? Нет, разочаровала она, им не разрешали видеться друг с другом. Думали ли о семье и детях до указа Сноу? И снова отрицательный ответ от них обоих, однако Хеймитч сказал, что один из его врачей назвал их генетическую совместимость лучшей на своей памяти, так что с ребёнком проблем быть не должно. Китнисс не знала, правда это или только что удачно придуманная ложь. Как отреагировали на новость о свадьбе её сестра, мать и кузен? Ей пришлось кратко пересказать события прошлого месяца, опуская ненужные детали, и выслушать соболезнования. Будет ли на церемонии бракосочетания Прим? — Я бы этого хотела, — честно проговорила Китнисс. Её сестра могла хоть как-то скрасить этот ужасный день. — Гейл не сможет оставить семью и работу, но Прим… Не представляю, как моя свадьба может пройти без неё. — Что ж, надеюсь, президент Сноу услышит тебя и преподнесёт всем нам такой подарок, — оптимистично подвёл итог Цезарь. Когда интервью закончилось, её и Хеймитча снова развели в разные стороны. С ней ушла Эффи, возникшая будто из ниоткуда, а Хеймитч оказался под присмотром Крессиды. Как бы то ни было, уже завтра их не смогут держать порознь — на первой свадьбе, как и на всех, они должны присутствовать вместе.

***

Первыми были Глосс и Кристель. Их свадьба прошла в одном из Дворцов бракосочетания Капитолия — по словам Эффи, для всех двенадцати церемоний предусматривались разные места проведения: организаторы торжеств боялись, что без смены «декораций» гостям и зрителям станет скучно. То, что молодожёнам может быть неуютно под прицелом многочисленных камер и в присутствии сотен незнакомых лиц, в расчёт, естественно, не бралось. Впрочем, Китнисс, глядя на победителей Дистрикта-1, не сказала бы, что те сильно раздосадованы женитьбой. Кристель выглядела так, будто она действительно без ума от Глосса, да и его поведение давало понять, что чувства взаимны. Когда выдалась возможность, Хеймитч объяснил ей: слухи о том, что Кристель и Глосс тайно встречаются, ходили давно. Китнисс гадала, чем эти двое заслужили милость Сноу, раз он позволил им не только остаться в живых, но и вступить в брак по любви. Пары, виденные ею следующими, не оказались столь удачливыми. Победители из Второго, Брут и Энобария, почти откровенно злились, словно им было плевать на гнев Сноу. Бити и Вайресс, Чафф и Сидер — в этих парах, казалось, царила гармония: они удивительно взаимно не были заинтересованы друг в друге, хотя внешне находились в хороших отношениях. Кашмира из Дистрикта-2, сестра-близнец Глосса, будто едва сдерживалась от истерики, выдавала слёзы за признак невероятной радости от брака с Блайтом. Больше всего её поразила свадьба Финника Одэйра и Джоанны Мэйсон. Они представляли Дистрикт-4, хотя невеста была родом из Седьмого. Китнисс не могла вспомнить, кто из победителей был настолько же подавлен, насколько были они. — Что с ними такое? — поинтересовалась она у Хеймитча, не представляя, как описать словами безысходность, отчаяние и общую атмосферу — те были плотными, давящими, почти осязаемыми. — Я слышала, что Джоанна и Финник дружили. — Да, — он кивнул, — раньше так оно и было… с небольшой деталью, — при этом Хеймитч, всё так же приобнимая её, склонился к её уху, чтобы обезопасить чужие секреты. — У Финника была девушка, которую он безумно, искренне и чисто любил. Её нет среди выживших. А Джоанна уже долгое время испытывает к Финнику не дружеские чувства… — Только вот Сноу убил шанс на взаимность, — закончила за него Китнисс. Очевидно, умершая возлюбленная навсегда останется недостижимым идеалом в сознании Одэйра, и он никогда не примет чувства Мэйсон. А влюблённость той будет изо дня в день отравлять её — жить, зная, что муж никогда не полюбит в ответ, будет невыносимо. Её собственная свадьба должна была проводиться в некоей капелле. Эффи уверяла, что постройка относится к древним временам и выполнена в готическом стиле, — Китнисс, ни разу не видя ни саму капеллу, ни другую подобную архитектуру, слабо понимала, что это значит. — Говорят, раньше капелла была частью храма, хотя мне кажется, что её возводили как отдельное здание. Она двухуровневая, достаточно масштабная… Впрочем, что я тебе рассказываю — ты сама скоро всё увидишь! — щебетала Эффи, планомерно доводя мозг Китнисс до точки кипения, а Тита и Валерию — до срыва. В день свадьбы стилисты нервничали: хотели, чтобы она выглядела идеально, — оттого и работали вместе, привлекли помощников (которых тем не менее не сочли нужным представить). Разговорчивость мисс Тринкет только обостряла их раздражённость. В какой-то момент Валерия не выдержала и попросила Эффи уйти, на что та обиженно поджала губы, но подчинилась. После этого работа продвигалась быстрее. Сама Китнисс была странно умиротворённой, как будто окончательно приняла и осознала: ей не сбежать. Прошедшие свадьбы продемонстрировали, что всё это реально, что выхода нет, — потому нет и смысла сопротивляться неизбежному. Возможно, ей даже станет легче, когда день, перед которым она робела больше месяца, наконец закончится и её страх исчезнет. С парадоксальным предвкушением Китнисс ждала, когда её и Хеймитча объявят женой и мужем. Что она испытывает к будущему супругу? Об этом Китнисс спрашивала себя, пока её везли в капеллу. По плану, там они подпишут документы, которые юридически закрепят их новые статусы, а потом празднество и гости переместятся в летнюю резиденцию Сноу, близ которой расположена капелла. Китнисс была уверена, что не покажет свою слабость и не впадёт в истерику, как сделала это Кашмира, не будет безразлично-вежливой, как Сидер или Вайресс. Да, у неё не будет такого восторга от бракосочетания, как у Кристель, но ей это и не нужно. Сноу велел быть честной, так что она будет собой. А чувства Китнисс Эвердин, её внутреннего «я», были сложными, противоречивыми, запутанными. Она не могла ненавидеть Хеймитча или злиться на него, она не умела любить — она была привязана к нему. Не браком, которым рассчитывали сковать её Сноу, а ментально. Каким бы странным это ни казалось, с Хеймитчем было спокойно, её необъяснимо охватывало ощущение безопасности. Рядом с ним было… комфортно; к тому же при нём ей не снились кошмары. Его прикосновения не вызывали у неё отвращения, не были неприятны — на самом деле, Китнисс готова была признать, что они ей нравились. Она бы солгала самой себе, если бы отрицала, что он привлекает её физически (самому Хеймитчу знать об этом, разумеется, не стоило). Доверяла ему настолько, что могла вверить свою жизнь. Так почему она решила, что непременно должна страдать в браке? Почему… не могла позволить себе получать удовольствие? Ей помогли вылезти из кожаного салона лимузина — на таких машинах её уже не раз возили по Капитолию, — и Китнисс увидела капеллу, о которой ей твердила Эффи. Постройка была выполнена из белого камня и выглядела величественно, хотя в то же время казалась изящной. Высокий шпиль увенчивал здание. — Смотри, душенька, здесь два уровня, — Эффи, также выбравшаяся из свадебного кортежа, подбежала к ней и принялась пояснять особенности архитектуры: — В нижней капелле три нефа, её своды украшены аркатурами-трилистниками, — Китнисс едва ли понимала, о чём ей говорят, но периодически кивала для вида. — С верхней нижняя капелла соединена через наружную галерею — туда нам и нужно. Китнисс залюбовалась потолком нижней капеллы, который имитировал ночное небо. Мириады звёзд в нём наверняка были выполнены вручную, и оставалось лишь восхищаться терпением и талантом мастера, который создал эту роспись. Тонкие колонны поддерживали своды обеих капелл, но в верхней из-за большей, чем в нижней, высоты казалось, что они тянутся в запредельную высь. Разноцветные витражи, поделённые стрельчатыми арками окон, в верхней капелле были повсюду. От их красоты захватывало дух, и Китнисс, с благоговением рассматривая их, ненадолго позабыла о свадьбе, о гостях — обо всём, что привело её в это прекрасное место. Лишь напряжённый шёпот Эффи напомнил ей, кто она и где находится. Передёрнув плечами, Китнисс скинула с себя неуместную заторможенность и разгладила ладонями пышный подол кремового платья. Обежала взглядом окружающее пространство. На расставленных в два ряда скамейках сидела разряженная капитолийская элита вперемешку с репортёрами и уже женатыми победителями — все эти люди, слишком вычурные для капеллы, ждали её. Эффи, которая в последний момент сунула ей в руки букет, осталась позади, возле двери, когда Китнисс медленно двинулась вперёд по проходу. Множество свечей, горевших в настенных канделябрах, освещало зал, и драгоценные камни, которыми было расшито её платье, мерцали. Внутри капеллы было душно, и она порадовалась, что стилисты угадали с фасоном: в платье с открытым верхом было прохладнее. Мешали, правда, широкие плотные ленты-рукава, тянущиеся от корсета вокруг её рук, но это были мелочи. Расстояние от двери до места, где стояли Хеймитч и Сноу, было небольшим, однако Китнисс казалось, что преодолевала она его вечность. Её не вёл к импровизированному алтарю отец (Эффи говорила, что это столичная традиция), мать не видела, какая из неё получилась невеста. Китнисс не позволила горечи сожалений заполнить свои мысли — вместо этого порадовалась, что наконец дошла до цели, не упав на каблуках, и сосредоточилась на словах Сноу. Президент лично связывал законным браком каждую пару, и они с Хеймитчем не стали исключением. — Отныне и навеки вы — одно целое, муж и жена, — известил Сноу весь Панем и, выдержав краткое мгновение тишины, закончил: — Пока смерть не разлучит вас. Едва они поставили подписи, дверь в капеллу распахнулась. Китнисс не поверила своим глазам: Прим, прелестная в нежно-розовом платье, с безупречной причёской, вошла в зал, неся перед собой какой-то предмет. Вскоре её сестра остановилась возле них, и она узрела, что было в руках Прим. Прозрачная шкатулка с чёрными узорами, напоминающими расползающиеся щупальца тьмы, была сделана в форме гроба. Внутри него лежала высохшая белая роза с пожелтевшими лепестками. Сноу указал на два золотых кольца рядом с розой: — Наденьте их в знак нерушимости связи. Хеймитч взял кольцо из шкатулки, которую открыла и продолжила держать Прим, первым. Мягко перехватил левую руку Китнисс и аккуратно надел его ей на безымянный палец. Затаив дыхание, она заворожённо наблюдала, как тонкое кольцо скользит по её коже, — почему-то это простое действие казалось очень интимным. Подрагивающими пальцами Китнисс достала второе кольцо. Замешкалась на пару секунд, держа в своей руке ладонь Хеймитча — оказывается, его пальцы тоже слегка дрожали, и на этот раз явно не от алкоголя… и наконец надела на него кольцо, освобождая Прим от необходимости стоять подле них. Её взгляд упал на бутоньерку, приколотую к коричневому костюму-тройке, как только их пальцы перестали соприкасаться. Фрезия, как и в её букете. Китнисс знала, чтó последует за обменом кольцами, — видела на предыдущих свадьбах. Сознавала, какие кадры будут распространять все журналы и газеты Панема, что покажут по телевизору. Поцелуй. Первый поцелуй новобрачных, без которого церемония бракосочетания не будет завершена. Поцелуй, который ознаменует то, что она теперь жена. Поцелуй, который… Она оборвала все мысли — медлить и дальше было нельзя — и вынудила себя провести взглядом дорожку от кремовой рубашки вверх. По горлу, подбородку, носу — к глазам своего супруга. К тем серым глазам, в которые она смотрела так часто, которые так напоминали её собственные. К глазам, ответный взгляд которых заставил что-то глубоко внутри неё замереть, а потом затрепетать. Левая ладонь Хеймитча опустилась на её талию, а четыре пальца правой руки легли ей на шею — большим он стал поглаживать её щёку. Китнисс закрыла глаза, полностью концентрируясь на своих чувствах и на своём дыхании. Хеймитч поцеловал её нежно, осторожно, почти целомудренно, словно боясь напугать или оскорбить напором, но в то же время очень чувственно. Она непроизвольно задержала выдох, стараясь продлить удивительное ощущение от их поцелуя, не пропустить ни единого мига касания их губ… Китнисс не желала признавать, что хотела бы, чтобы этот момент длился дольше, хотела бы почувствовать больше. Открыв глаза, она провела пальцем по губам, будто пыталась удостовериться, что поцелуй с Хеймитчем был реальным. Никто раньше не целовал её так. На арене с Питом, под постоянным давлением, со страхом за свою жизнь, было сложно что-то испытать. Тогда поцелуи были способом спастись. Единственный экспериментальный поцелуй с Гейлом, который они разделили в день школьного выпускного, Китнисс помнила плохо. Но сейчас… сейчас всё было по-другому. Придя в себя, она заметила, что Хеймитч задумчиво смотрит на её, чуть хмурясь. Неужели переживает, как она восприняла поцелуй? Или прикидывает, сколько ещё сможет вытерпеть её, потому что ему не понравилось? Китнисс тут же отругала себя за такие мысли. Ей нужно было быть сдержанной, а не поддаваться эмоциям и гадать, о чём думает какой-то мужчина. «Не „какой-то“, а твой муж», — не преминул уязвить её внутренний голос, но она не обратила внимания. Нельзя терять рассудок. Из капеллы они с Хеймитчем вышли рука об руку. Президент Сноу уехал чуть раньше и забрал с собой часть гостей, однако те, кто остались, всё равно создавали немалые трудности в передвижении, плотно окружая со всех сторон. К тому же активизировавшиеся фотографы обступали их на лестницах, мешая идти, и считали своим профессиональным долгом ослепить вспышками камер каждого. Китнисс пыталась не потерять в этом скоплении людей ни Прим, ни Хеймитча. К счастью, за её сестрой присматривала Эффи, которая могла вывести из любой толпы. Летняя резиденция президента, где должен был пройти торжественный банкет, виднелась невдалеке, и тем не менее Китнисс снова оказалась в машине. Видимо, по мнению устроителей свадьбы, расстояние от капеллы до резиденции для пешей прогулки было огромным. Она едва успела перекинуться с Прим парой фраз, прежде чем их рассадили по разным лимузинам. Её сестра попала в компанию Эффи, Валерии и Тита — хотя во время церемонии она думала, что их вообще нет в капелле, — а самой Китнисс предстояло ехать с Хеймитчем. В замкнутом пространстве. Наедине. Боже, помоги ей не умереть от неловкости. — Прости за поцелуй, — заговорил Хеймитч, когда они отъехали от капеллы. — Нам не простили бы, если бы мы нарушили свадебный протокол. — Тебе не за что извиняться, — произнесла она, справившись с лёгким удивлением, — я всё понимаю, — после этого в салоне повисла тишина. Китнисс, как ни старалась, не продержалась долго и выпалила, надеясь, что не покраснела: — И это было… интересно ощутить. Наверное, мне даже понравилось. Они сидели рядом друг с другом, и она, повернув голову, глянула на Хеймитча. Может, он и умел скрывать эмоции лучше неё, но усмешку, которую он мгновенно подавил, Китнисс заметила. — О, пожалуйста, умерь своё эго, — проворчала, сознавая, что сама подготовила почву для насмешек. — Я ничего не сказал. Она не стала продолжать разговор — отвернулась и уставилась в окно, прекрасно зная, что Хеймитч улыбается, потешаясь над ней. Однако ни одной шутки не последовало. Вместо них он накрыл её ладонь своей рукой, и в этом маленьком успокаивающем жесте крылось больше поддержки, чем Китнисс ожидала.

***

Вторая половина празднества прошла сносно. Китнисс не знала, с чем это связано, но ей казалось, что для их свадьбы организаторы — скорее всего, по распоряжению кого-то из Сноу — выбрали всё самое лучшее. Капелла была удивительно красива, но летний дворец президента оказался просто роскошным. Трёхэтажный, светлый, со множеством колонн, увитых розовыми цветами, он казался местом из сказки. Перед ним раскинулся парк, где цвели диковинные растения и журчали фонтаны. Длинные изогнутые лестницы вели к каждому крылу здания — Китнисс не смогла отказать себе в том, чтобы провести пальцами по поручню перил той из них, по которой поднималась. Должно быть, ради свадебного банкета собрали половину поваров столицы — иначе объяснить количество поданных блюд было нельзя. Почти сразу она отказалась от соблазна попробовать всё: одна мысль о том, чтобы постоянно принимать рвотное, была неприятна. А вот в алкогольных напитках их с Хеймитчем ограничили: по мнению докторов, им обоим нельзя было пить. Впрочем, торт Китнисс оценила. Тот, кто его делал, потрудился на славу: украсил своё творение съедобными цветами и бриллиантами, напоминающими те, что были на её платье, а на вершину возвёл миниатюрные копии её и Хеймитча. Кондитеру удалось сохранить портретное сходство, и Китнисс без сожалений съела фигурку, повторяющую её супруга. Непередаваемый взгляд Хеймитча того стоил. Сам он пожалел её копию, и потому та досталась Прим. Перед ними выступили лучшие музыканты. Ради них устроили огненное шоу. Однако больше всего Китнисс понравился танец: во время него появилось хотя бы какое-то подобие уединения, да и Хеймитч, как выяснилось, очень неплохо двигался. Раньше они никогда не танцевали вместе, и Китнисс решила, что определённо зря. То, как он её вёл, было намного приятнее, чем с другими. Забыть о том, почему она замужем и прямо сейчас пребывает в летнем дворце Сноу, было чересчур несложно, несмотря на поток поздравлений от незнакомцев и некоторых победителей, на повышенное внимание к ней, к Хеймитчу и к её сестре. Президент пробыл на банкете где-то с час, после чего сослался на дела и покинул торжество. Зато теперь, когда свадьба медленно подходила к своему завершению, Китнисс приметила среди гостей Реджину — и будто очнулась от красочного сна. Мисс Сноу весь день будто бы намеренно не попадалась ей на глаза, но в этот момент уверенно шла сквозь толпу к ней. — Прим, иди найди Эффи, — Китнисс отослала сестру, которая воодушевлённо рассказывала об учёбе в новой школе и об Астерии, — будь с ней. Она позаботится о тебе, если вдруг мы сегодня больше не увидимся. Прим понятливо кивнула и поспешила выполнить наказ, а Китнисс между тем искала взглядом Хеймитча. К нему тоже постоянно кто-то пытался пробиться и что-то обсудить, поэтому она не сомневалась, что её супруг всё ещё здесь. — Не стоит так явно паниковать, миссис Эбернети, — Реджина приблизилась слишком быстро и, не размениваясь на приветствия, подчеркнула её новый статус. — Ваш муж во-он там, в конце зала, — она указала Китнисс направление, — беседует с моим мужем. Вы довольны тем, как всё организовано? — Всё просто чудесно, — не покривив душой, ответила Китнисс. Её терзал вопрос, что же нужно от неё Реджине на этот раз. — Какое облегчение, — улыбнулась дочь Сноу, — пришлось бы уволить всех причастных к организации, если бы вы остались недовольны. Жаль только, фейерверк в вашу честь придётся пропустить. — Почему? — Китнисс почувствовала, как тот же незримый дух сомкнул ледяную руку на её сердце. — Новобрачные пропадают в конце свадьбы, такова традиция. Идёмте, — с этими словами Реджина взяла её под руку, словно близкую подругу, и повела прочь из зала. Они добрались до третьего этажа — именно там располагались комнаты, выделенные на ближайшие сутки ей и Хеймитчу. Реджина лично раскрыла перед ней двустворчатые двери и пропустила её внутрь. Китнисс ступила на блестящий паркет. Потолок над её головой украшала лепнина, а весь его центр занимала роспись, в которой она смутно узнала мифологический сюжет — Эффи могла бы гордиться ею. Дорогие кушетки и комод, камин, картины, экран телевизора в половину стены — каждая вещь практически кричала о богатстве тех, кто здесь жил. Между двумя окнами стояла широкая кровать с купольным балдахином, причудливое изголовье которой было похоже на ветви дерева. Пока что в комнате они были вдвоём, да и кровать была застелена, но то, зачем Реджина привела её сюда, не являлось загадкой. — Через три часа здесь будут журналисты, — проговорила Реджина. — За это время вам необходимо принять ванну и переодеться. — И что же эти журналисты будут снимать? — беспокойно вопросила Китнисс. — Ничего, что нарушит вашу приватность. Они устроят мини-фотосессию в декорациях спальни, а потом уйдут. Вам не о чем беспокоиться, за вашей брачной ночью никто не будет наблюдать. Слушать тоже, — добавила Реджина, отмечая недоверчивое выражение её лица. Повинуясь указаниям, Китнисс отправилась в ванную. На её вкус, просторное помещение не сочеталось по цветовой гамме со спальней, оформленной в голубых тонах, но это она решила оставить на совести дизайнера. Двое безгласых, которые ждали её появления, помогли ей раздеться и сесть в глубокую малахитовую чашу — ванны в привычном понимании не было. Густая пена полностью скрывала её тело и отдавала нотками жасмина — наверное, это должно было позволить ей расслабиться. Китнисс откинула голову на широкий край. Зелёные шарики, нанизанные на свисающие золотистые трубки, служили главным источником света. Присмотревшись, она поняла, что внутри кольца, к которому прикреплялись трубки, был встроен верхний душ. Тёплая вода, микропузырьки, проходящие через форсунки, и аромат жасмина на самом деле благотворно воздействовали на неё, успокаивали. Однако ничто не смогло снять вернувшееся напряжение, когда Реджина Сноу показалась на пороге ванной. Услужливые безгласые принесли для неё банкетку с подлокотниками, на которую Реджина царственно опустилась. — Хотела поговорить с вами, пока есть возможность, — без малейшего смущения дочь Сноу несколько секунд изучала её лицо, — без лишних ушей, — жестом она отпустила безгласых, и те скрылись за дверью. — Вы со всеми победительницами разговаривали, когда они были в ванне? — О нет, только с вами, — Реджина сдержанно улыбнулась. — Только для вашей свадьбы я выбрала места, значимые для моей семьи. К сожалению, лично присутствовать в капелле у меня не получилось, поэтому мне хочется узнать ваши впечатления. — Это прекрасное место, — начала Китнисс, — и оно понравилось бы мне ещё больше, если бы я выходила замуж добровольно, а не в качестве наказания. — Что поделать, миссис Эбернети, — её собеседница вздохнула, — вы сами обрекли себя на это. Однако я старалась, чтобы вы испытали как можно больше положительных эмоций. — И из-за этого выбрали древнюю капеллу? Реджина кивнула. — В Панеме нет религии — лишь её остатки, в которые никто не верит. Это правильно, люди должны знать, что их судьбу определяют они сами и действующая власть, а не нечто мистическое. Тем не менее моя мать верила. Последовала пауза. Китнисс ловила каждое слово, раз уж Реджина снова разоткровенничалась. — Шанталь Сноу — плебейское имя, хотя мать была урождённой капитолийкой — увлекалась древним миром, особенно его архитектурой. Не так, как мисс Тринкет, которая, по всей видимости, сказала вам, что капелла сохранилась с древних времён, а по-настоящему. Отец знал об этом, как и о том, что мать не считает религию бредом и рудиментом. Ради неё он создал копию некогда существовавшего здания по описаниям, которые нашёл в книгах. Мать часто бывала там в поисках уединения, когда ей нужно было о чём-то подумать. — Этот дворец тоже принадлежал ей, — полувопросительно выдохнула Китнисс, внезапно догадавшись. Дворец и капелла находились недалеко друг от друга не просто так. — Пять баллов за логическое мышление, — похвалила её Реджина. — Но зачем вам всё это нужно? — полюбопытствовала в непонимании. — Какой смысл устраивать такое празднество для тех, кого вы наказываете? — Я хочу, чтобы вы были счастливы, — чуть наклонившись и глядя ей в глаза, отчётливо проговорила Реджина. — Ради этого я стремилась сделать вашу свадьбу незабываемой, поэтому наши медики избавили вас от кошмаров, поэтому вашим мужем стал Хеймитч Эбернети — я точно знаю, что вы полюбите его. Часть вас уже любит, хоть вы и не осознаёте этого. Вы непременно будете счастливы, Китнисс. Ваш ребёнок родится здоровым, у вас будет всё, что вы пожелаете… — …а в какой-то момент вы заставите меня всё это потерять, — голос прозвучал хрипло, а по коже пошли мурашки, несмотря на то что температура воды оставалась неизменной благодаря подогреву. — Сломаете, потому что больше всего на свете любите делать это. — Всё в ваших руках, миссис Эбернети, — единственный ответ, который ей дала Реджина, — всё в ваших руках, — помолчав, она достала из кармана платья блистер с одной капсулой и положила его на край ванны. — Примите это, и тогда завтра не вспомните ничего из прошедшей ночи. Не придётся иметь дело с неприятными воспоминаниями. Китнисс закрыла глаза и убедила себя дышать медленно, глубоко. Порыв сорваться и поддаться зарождающейся истерике только усугубил бы её непростую ситуацию, так что она его подавила. Задержав дыхание, погрузилась под воду — вынырнув, почувствовала себя чуть лучше. Безгласые не предоставили ей возможность долго рефлексировать в одиночестве. После ухода Реджины они вскоре вернулись и споро принялись за работу: одна девушка обмазывала её волосы какой-то смесью с запахом шоколада, а другая, вымыв её тело, натирала ей кожу кремом с твёрдыми частицами. «Апельсин и чёрный перец», — прочитала Китнисс на баночке, из которой безгласая черпала крем. Процедуры на этот раз были приятными, и сопротивляться им не хотелось. Массирующие движения безгласых вновь ослабили её нервозность. В самом деле, что изменили слова Реджины? Фактически ничего. Она и раньше знала, что доброта Капитолия фальшива насквозь, что жить спокойно ей никто не позволит, что её пока несуществующему ребёнку грозит опасность. Реджина просто в очередной раз решила напомнить ей, кто хозяин положения, и заставить её бояться. К счастью, теперь Китнисс понимала всё это и больше не собиралась позволять так собой манипулировать. Блистер, всё так же лежащий на краю ванны, остался без внимания.

***

Когда из ванной, где — она была уверена — никого не было, вышел Тит, Китнисс удивилась. — Только не говори, что ты умеешь ходить сквозь стены, — выдала она, смотря, как стилист расхаживает по помещению, будто у себя дома, и раскладывает принесённые вещи. — Не буду, — ответил Тит, не отрываясь от дела. — Это твоя комната, и с комнатой Хеймитча её соединяет общая ванная. Ты разве не видела там вторую дверь? — вопрос явно был риторическим. Теперь стало очевидно, почему цветовые оформления ванной и спальни не слишком гармонировали. — Если что, у вас обоих и свои личные есть, но они поменьше, поэтому тебя стали готовить в общей, а Хеймитч, как положено джентльмену, уступил даме и потеснился. — А почему вдруг вы с Валерией поменялись? — спросила без особого интереса, больше для проформы. — Она женщина, я мужчина, — отозвался Тит, доставая из чехла платье. — Мы знаем, что нравится противоположному полу. С этим утверждением Китнисс была в корне не согласна. Ей, противоположному для Тита полу, не нравились неудобные платья, высокие каблуки и все часы, которые надо было затратить на косметические процедуры и переодевания. Задать риторический вопрос она могла бы не хуже стилиста: зачем всё это, для чего ей второе свадебное платье? Однако она промолчала, сознавая, что возмущением ничего не добьётся. Репортёры не передумают фотографировать их с Хеймитчем, Тит не покинет комнату, и её новый наряд никуда не денется. Это платье было белым. Атласным. Не пышным, как предыдущее, не расшитым мелкими бриллиантами, хотя корсет был и у него. Свободные рукава из органзы перехватывались белыми лентами на сгибе локтя и на запястье. Декоративный ремень подчёркивал её талию, а разрез по левой ноге был настолько длинным, что Китнисс опасалась ходить и садиться — был риск попасть в компрометирующую ситуацию. На ноги Тит подобрал ей босоножки — спасибо, с устойчивым и не таким уж высоким каблуком, — с перемычкой на уровне начала пальцев и лентами из той же, что и на рукавах платья, органзы. Каким-то образом Титу удалось добиться эффекта незаметного макияжа: косметика на лице только подчёркивала её глаза и губы, не была броской. В отличие от утра, когда ей делали замысловатую укладку, сейчас долго думать над причёской стилист не стал — превратил её прямые волосы в мягкие локоны. — Великолепно, — протянул Тит, добавляя последний штрих — двойную золотую цепочку. Верхняя подвеска-звезда легла во впадинку у горла, а нижняя, полумесяц, — чуть ниже ключиц. — Да, дружище, ты умеешь делать красоту, — тихо похвалил он сам себя, однако Китнисс всё равно услышала и улыбнулась. Минуло ещё с четверть часа, прежде чем появились Валерия и Хеймитч. Для него стилистка выбрала тёмно-синий костюм с белой рубашкой и чёрными туфлями. Китнисс отметила, что галстука нет: похоже, Валерия пожалела её супруга… ну или сам галстук, который оказался бы где-нибудь выброшен Хеймитчем при первой же возможности. Ещё через некоторое время прибыли фотографы с журналистами, среди которых была и уже знакомая ей помощница Фликермана. Кажется, её звали Крессида. По счастью, журналистов было намного меньше, чем предполагала Китнисс, и они не требовали ничего сверхъестественного. В основном их с Хеймитчем просили подержаться за руки, обняться, но периодически они получали указания, как лучше встать перед камерами, какую эмоцию продемонстрировать. Съёмка проходила под контролем вернувшейся Реджины — возможно, поэтому никто не заикнулся о поцелуях для фотографий. Китнисс испытывала смешанные чувства из-за этого. Когда за последним журналистом ушли Валерия и Тит, следившие за сохранностью созданных ими образов во время фотосессии, Реджина сказала: — Поздравляю вас, — она обнажила белые зубы в улыбке, — теперь вы можете распоряжаться временем, как пожелаете. Однако, — на миг замолчала, — не забывайте, что главная цель вашего брака — рождение ребёнка. Должна ли я пояснять, как именно в таком случае обязана пройти консумация? Китнисс нахмурилась, планируя задать несколько уточняющих вопросов, но Хеймитч отрицательно качнул головой. — Превосходно. Надеюсь, вы осознаёте, что за невыполнение обязанностей вас ждут санкции, — мелодично проговорила Реджина. — Как только вы посчитаете, что ваша брачная ночь подошла к концу, вызовите медика. Да, миссис Эбернети, это обязательно, — предвосхитила она вопрос Китнисс, — и я настоятельно рекомендую сделать это до принятия ванны. Иначе… Не думаю, что вам понравится повторять весь процесс под наблюдением третьих лиц. Вручив Китнисс маленький пульт, на кнопку которого будет необходимо нажать для вызова врача, Реджина собиралась удалиться, однако Хеймитч задержал её. — Могу я один на один переговорить с вами? — осведомился он, вызывая непонимание Китнисс. — Мне кое-что понадобится для… выполнения обязанностей. — Изволите шутить? — приподняла брови Реджина. — Всем, что вам понадобится, вас одарила природа. Двери за мисс Сноу закрылись. Около полуминуты Китнисс просто стояла, вглядываясь в стену и не зная, что делать. Интересно, существовали ли консультанты для подобных ситуаций? Один из таких точно пригодился бы ей сейчас, чтобы помочь разобраться. Однако в спальне были только они с Хеймитчем. Подойдя к дверям, она дёрнула ручку — ожидаемо оказалось заперто. Китнисс не сомневалась, что если бы прошла через ванную в комнату, которую выделили Хеймитчу, то обнаружила бы то же самое. Меж тем её муж сел на край кровати и, поставив локти на колени, обхватил голову руками — видимо, и он не понимал, как себя вести. Китнисс приблизилась к нему и опустилась рядом. — Ты хоть представляешь, что нам надо сделать? — наконец спросил он, поднимая голову и поворачиваясь к ней. — Да, думаю, да, — проговорила Китнисс, силясь придать голосу уверенность. — Тебе не нужно объяснять мне, откуда берутся дети, если ты об этом. Хеймитч хмыкнул. — Хорошо. Тогда, я думаю, будет лучше, если мы на время разойдёмся по комнатам, каждый из нас самостоятельно подготовится и мы таким образом сведём необходимый для зачатия телесный контакт к минимуму. — Что, прости? — она слегка сдвинула брови к переносице, недоумевая. — О какой самостоятельной подготовке ты говоришь? Теперь удивлялся уже Хеймитч. — Насколько хорошо ты представляешь, чего от нас ждут, м, дорогая? — настороженно поинтересовался он. — Я не прогуливала биологию в школе и жила в семье, где двое человек увлекались медициной, — закатила глаза Китнисс, — так что представляю весьма хорошо. — А что насчёт практического опыта? — Не думала, что его наличие обязательно, — произнесла несколько раздражённо. — Не обязательно, но оно бы здорово облегчило жизнь нам обоим, — задумчиво протянул Хеймитч, — я не лучший партнёр для первого раза… в силу анатомических особенностей, — добавил он, предвидя её вопрос. Китнисс фыркнула, разгадав намёк. — Смерть от скромности тебе явно не грозит. На это он пожал плечами. Помолчав, уточнил: — Итак, об опыте. Ты же… прикасалась к себе? — Ты имеешь в виду помывку в душе или мастурбацию? — дерзко блеснула осведомлённостью она. — Какие умные слова ты знаешь, — усмехнулся Хеймитч. — Второе, солнышко, второе. То, что они находились довольно близко друг к другу, и весь их разговор странным образом взволновали её. Китнисс почувствовала, что её сердце начало биться чуть быстрее, когда она подалась к Хеймитчу и негромко сказала ему на ухо: — Давай так: я поделюсь своим секретом, если ты поделишься своим. — Торгуешься со мной? — он посмотрел на неё так, как никогда до этого. Сердце пропустило удар. — В честь нашей свадьбы я не буду спорить, но тогда дамы вперёд. — Ладно, — она приняла условия. — Вот мой секрет: я понимаю мастурбацию в техническом отношении, но у меня нет практического навыка. Хотя не то чтобы я пыталась его получить — так, пару раз попробовала больше из исследовательского интереса, — её несло, и Китнисс отчего-то не могла остановиться: — Вышло не очень, да и Прим, мама, голод, нищета, Игры и страх не способствовали желанию совершенствоваться. — И неужели не было поклонников, готовых помочь тебе? — Это тянет уже на другой секрет, — покачала указательным пальцем. — Твоя очередь. Я хочу знать, были ли у тебя отношения. — Я так понимаю, ты хочешь знать о долгосрочных? — получив её кивок, Хеймитч ответил: — Нет. Может, до Игр я и думал о чём-то подобном, но моя победа поставила крест на постоянных отношениях. — Но кратковременные были? — докапывалась Китнисс. — То есть, чисто теоретически, у тебя уже могут быть дети? — У тебя очень странные вопросы, солнышко, — на саркастичный комментарий она не обратила внимания. — Нет, не могут. Я, конечно, бывший алкоголик, но не полный идиот. К тому же я не связывался с женщинами из Двенадцатого — когда-то давно, по молодости лет, я, скажем так, пользовался определёнными услугами в Капитолии. — Фу, — предельно честно выразила она свою позицию по этому поводу. — Звучит ужасно. — Уж как есть, — он развёл руками. — Я никогда не говорил, что я хороший человек. Это был взаимовыгодный обмен. А ты, между прочим, должна мне ответ. — Ну хорошо, — произнесла на выдохе. — Толпы поклонников за мной никогда не бегали, да и я не интересовалась отношениями: мне нужно было сначала довериться человеку, прежде чем сближаться с ним. Признание Пита по-настоящему шокировало меня, я не ожидала, что кто-то может быть в меня влюблён. — На самом деле это легче, чем ты думаешь, — пробормотал Хеймитч и уже громче спросил: — А что с Гейлом? Мне казалось, парень тоже любит тебя. — Конечно, любит, — краем губ ухмыльнулась Китнисс, — как сестру, поэтому я и представляла его своим кузеном — это проще, чем объяснять, почему у парня и девушки такие близкие дружеские отношения. Незадолго до окончания школы Гейлу действительно померещилось, что я для него больше, чем подруга, да и он мне вроде бы нравился. Один раз, в день выпускного, мы всё-таки проверили себя поцелуем, и… ничего. Нам обоим не понравилось, поэтому мы не вспоминаем об этом и продолжаем просто дружить. Нам этого достаточно. Из-под ресниц она следила за реакцией Хеймитча на свой рассказ, и его искренний интерес ей льстил. — Получается, мы пришли к тому, что сократить необходимый контакт не выйдет, — вздохнув, резюмировал её муж. — Даже не мечтай, что я выполню всю работу за тебя, — подтвердила Китнисс. — И знаешь… у нас не получается противиться воле Сноу, но мы всё ещё можем сделать это на своих условиях. Давай… давай притворимся, что мы вместе добровольно. Что мы на самом деле этого хотим. — Если ты этого хочешь… Его слова повисли в воздухе. Не отрывая своих глаз от её, он плавно наклонился вперёд, ближе к её лицу, и замер в полудюйме от губ. Китнисс ощутила, что всего лишь от этой близости ей стало жарче, а её пульс участился. Его правая ладонь легла на левую сторону её головы, и Хеймитч, ещё несколько секунд помучив ожиданием, прикоснулся губами… к уголку её рта. Почти невесомое касание было не тем, что она ожидала. Её разочарованный вздох заставил его улыбнуться. — Терпение, солнышко, — проговорил он около её губ, — я планирую идти медленно. Хеймитч помог ей лечь на кровать и, нависая над ней на локтях, снова принялся дразнить: целовал быстро, поверхностно, проводил губами по её губам — распалял её, но не давал желаемого. Очень скоро ей это надоело. — Ну хватит, — когда он в очередной раз приблизился к ней, Китнисс притянула его к себе, удерживая за плечи, и перекатилась на него сверху. К счастью, Хеймитч поддался ей — она не была уверена, что иначе смогла бы поменять их позиции. Оседлав, прижимая его тело своим, Китнисс поцеловала сама — так, как хотела: глубоко, долго, смешивая их дыхания и получая столь нужную отдачу. Подол её платья сместился, оголяя левую ногу, и тёплая рука Хеймитча переместилась на её бедро, мягко поглаживая и усиливая приятные ощущения. Она оторвалась от желанных губ — решила, что на её муже слишком много одежды. Слезла с него, позволяя сесть. — Наверное, не очень удобно целоваться в пиджаке, — сказала со сбитым дыханием и слегка затуманенным взглядом. После её замечания пиджак оказался на полу, и Китнисс, желая, чтобы за ним последовал жилет, помогла Хеймитчу бороться с пуговицами. Когда он остался в одной рубашке, она потянулась к воротнику, чтобы расстегнуть и его, однако Хеймитч перехватил её руки, вынуждая не торопиться. — Говоря о неудобствах, — он опустился на пол, к её ногам. Её мимолётное недоумение испарилось, когда Хеймитч, приподняв подол платья, потянул пальцами край ленты, неспешно развязывая бант на её ноге. Стоило ленте свободно повиснуть, он снял босоножку, но её ногу не отпустил. — О да, — не сдержала Китнисс своего восхищения, почувствовав, как Хеймитч растирает её икру и бережно надавливает на неё. После целого дня в обуви на каблуках такие прикосновения казались волшебством. — Если бы ты не был моим мужем, я бы наняла тебя личным массажистом. — Это всегда можно устроить, — поймав её взгляд, он улыбнулся, и Китнисс помимо воли пропустила вдох. Закончив с левой, он поцеловал её чуть выше лодыжки и переключился на правую ногу. Китнисс прикрыла глаза, теряясь в наслаждении. Нежные прикосновения погружали её в негу предвкушения, заставляли нуждаться в большем. Новый резкий вздох вырвался у неё: она ощутила поцелуй на своём колене. Румянец окрасил её щёки, когда Хеймитч, избавившись от обуви и носков, занял место позади неё. Китнисс попала в кольцо его рук, прижалась спиной к его груди — ловушка, в которую она пошла добровольно. Понимала, что теряет контроль, и соглашалась с этим. Было приятно в кои-то веки перестать быть ответственной за всё и передать управление тому, кому она доверяла. Её кожа покрылась мурашками: Хеймитч сдвинул рукав платья, и его горячее дыхание коснулось её плеча. Его губы замерли там на несколько долгих мгновений — первый поцелуй из той дорожки, которую он провёл до её уха. Дрожь трепета прокатилась по её телу, когда Хеймитч отвёл её волосы в сторону и расстегнул цепочку, освобождая её шею и отправляя украшение к вещам, уже лежащим на полу. Его руки обвили её талию, а сам он продолжил оставлять россыпи поцелуев на её шее, оголённых плечах… Из горла Китнисс вырвался слабый стон, когда Хеймитч сомкнул губы на её мочке уха, слегка посасывая. — Ты прекрасна, — его нежный шёпот и ласки пробудили в ней какое-то сладостное чувство. Она ощутила томительную тяжесть внизу живота, то, как между ног скапливается влага. Пальцы Хеймитча прочертили линии по её груди — пока ещё сквозь ткань, играя, дразня. Ей было мало. Китнисс хотела, чтобы его руки дотронулись до её обнажённой кожи. Словно считав её желания, он переместил правую руку ей за спину и перевёл молнию платья в нижнее положение, однако снимать его с неё не спешил — постепенно стягивал, доводя её вожделение до предела. Хеймитч поцеловал её линию челюсти, и вместе с тем его ладони легли на её грудь, туда, куда она и хотела. Её соски уже затвердели — вся она была напряжена, — однако он вновь мучил её: гладил, несильно сжимал, обводил подушечками пальцев ареолы, вынуждая сжимать бёдра. Хеймитч прервал свою чувственную пытку для того, чтобы раздеть её. На миг Китнисс почувствовала себя неуверенно: легко было строить из себя опытную и быть бесстрашной в ласках, поцелуях и игривой борьбе, но предстать перед мужчиной без одежды, за исключением нижнего белья, — совсем другое дело, абсолютно новый уровень. Внезапно она забеспокоилась, понравится ли ему вообще её тело. — Не переживай, — он уловил её волнение, — ты самая красивая женщина в Панеме. Идеальная, — подарил глубокий затяжной поцелуй, влажно провёл языком по её нижней губе. — Желанная. Твой запах сводит меня с ума, — Китнисс позволила ему скользнуть в свой рот, сделать поцелуй ещё более страстным. В отличие от неё, Хеймитч всё ещё был в одежде, и она решила это исправить. На этот раз он не стал препятствовать, когда Китнисс избавляла его от рубашки. Трогать его брюки она пока что не рискнула. У неё не было опыта раздевания мужчин в интимном смысле. Она не знала, правильно ли поступает, но не смогла удержаться от того, чтобы провести руками по его плечам, почувствовать под пальцами светлые волоски на его груди, очертить старый шрам на его животе. Китнисс помнила, откуда он — вечный след Игр, который либо не сумели, либо не захотели убрать. Хеймитч едва заметно вздрогнул, стоило ей коснуться шрама. — Не надо, — он мягко остановил её от поглаживаний, — я знаю, что видеть это неприятно. — Почему? Это часть тебя, и я хочу её видеть, — поцеловала его в шею, будто подтверждая. — Шрам не делает тебя менее привлекательным в моих глазах, — нарисовала невидимые узоры на нём и попросила: — Наклонись, пожалуйста. Я хочу тебя поцеловать. Её каблуки уравнивали их в росте, но теперь Хеймитч снова был выше неё, так что до его губ приходилось тянуться. К счастью, он выполнил её пожелание и дал вовлечь себя в обжигающий поцелуй, заключить в объятия. Они целовались так много, что её губам потребовалась передышка. Китнисс разорвала поцелуй, тяжело дыша. Она была возбуждена — насколько она могла судить, Хеймитч тоже, — ей отчаянно хотелось большего. Ей это было необходимо. Китнисс была готова обжечься этим огнём, лишь бы не останавливаться. Казалось, Хеймитч разделял её мнение. Подхватив на руки, он отнёс Китнисс к кровати и аккуратно уложил её на шёлковые подушки, однако долго находиться в таком положении не дал — сам устроился в изголовье и перетянул её на себя, так, чтобы она села на его бёдра. Цель этого стала ясна, как только он положил правую ладонь ей на спину, поддерживая, и склонился к её левой груди. Китнисс затаила дыхание… и простонала, когда Хеймитч прикоснулся языком к кончику её соска. Дразняще распалял, специально выбрав лишь одну точку, побуждал ёрзать в попытке получить больший контакт. Другой рукой он работал с её правой грудью: ласкал нежную кожу, осторожно сдавливал пальцами напрягшийся сосок. — Пожалуйста, — она была на грани мольбы, не в силах выносить слишком неторопливый темп, — я хочу ещё. И он внял ей, полностью всасывая затвердевшую плоть и усиливая нажим левой руки. Облизывал, покусывал, вызывая в ней волны наслаждения, разливающиеся по телу. Китнисс запустила пальцы в волосы Хеймитча, прижимая его к себе сильнее, массируя кожу головы, оттягивая длинные пряди. Его рука поглаживала её спину, пока он уделял равноценное внимание другой её груди. Туман вожделения застил её разум, и она даже не поняла, в какой момент снова оказалась лежащей на подушках, а с Хеймитча пропали брюки. Китнисс сглотнула, глядя на его эрекцию, пока ещё скрытую бельём. Кажется, тот миг, к которому они шли, настал. Боже, она хотела его, действительно хотела, и тем не менее не сумела изгнать из себя толику опасений. Вопрос о том, как это будет и что она ощутит, терзал её. Хеймитч, однако, не спешил избавлять от последнего элемента одежды ни её, ни себя — вместо этого бережно раздвинул её ноги и сел между ними. Пристально отслеживая её малейшие реакции, провёл костяшками пальцев между её ног, наверняка чувствуя, насколько влажным стало её бельё. Кровь мигом прилила к её щекам — почему-то она смутилась из-за этого простого действия. Пульс Китнисс ускорился ещё сильнее: Хеймитч левой рукой передвинул её трусы в сторону, открывая её своему взгляду. Ткань белья натянулась, причиняя небольшой дискомфорт, однако Китнисс это отчего-то показалось сексуальным. Проведя пальцами по её скользким половым губам, он раздвинул их и нашёл большим пальцем набухший клитор, вызывая у неё тем самым низкий стон. Медленными круговыми движениями Хеймитч потирал его, иногда меняя направление прикосновений и их темп, постоянно повышая напряжение в её теле. Она дышала поверхностно, часто, а её сердце заходилось, словно сумасшедшее. Стимуляция оказалась слишком интенсивной, и у Китнисс возникло ощущение, что она на грани. Ей пришлось сжать в кулаках покрывало, когда Хеймитч плавно ввёл в неё палец и начал постепенно двигать им, точно так же, как будет потом его член. Тогда она думала, что внутренний жар заставит её взорваться. Китнисс не знала, сколько продержалась и сколько ещё смогла бы: добавленный второй палец, ещё больше растягивающий её, и непрерывные ласки клитора подтолкнули её к краю. Дрожь оргазма настигла её, стоило Хеймитчу по-особому согнуть пальцы и попасть в то место, о наличии которого она не подозревала. Китнисс слегка выгнулась, чувствуя быстрые сокращения внутренних мышц и волну долгожданного облегчения, прокатившуюся по телу. Хеймитч прилёг рядом с ней и, дав ей отдышаться и прийти в себя, сладко поцеловал. Она с готовностью ответила, уже привычным жестом запуская пальцы в его волосы. — Спасибо, — выдохнула ему в губы, — это на самом деле было чудесно. — Устала? — спросил он, всматриваясь в её глаза с непривычной мягкостью и заботой. Китнисс покачала головой. Слабость потихоньку проходила, да и было ясно, что их ночь не завершена. — Боюсь, нам придётся ещё кое-что сделать, — озвучил её мысли Хеймитч. — Тогда нам стоит тебя раздеть. Снятие белья не заняло много времени, но даже это короткое ожидание взбудоражило Китнисс. В реальной жизни до этой минуты она не видела голых мужчин, да и не стремилась к этому — противоположный пол в принципе занимал её ничтожно мало. Но сейчас было совершенно другое дело. Сейчас перед ней был её законный муж, и Китнисс с интересом принялась рассматривать его. Член Хеймитча определённо отличался от тех, что рисовали в книгах и учебниках. Он был настоящим, полноразмерным, объёмным. Её впечатлительная часть задумалась, как именно ему удастся проникнуть в неё. Китнисс облизнула пересохшие губы до того, как задать вопрос: — Я могу… потрогать его? — Конечно. — Но, знаешь, я никогда раньше этого не делала, — напомнила чуть неуверенно, повернувшись к Хеймитчу, — так что будет неплохо, если ты направишь меня. — Я верю в твои способности, дорогая, — сказал он со скрытой усмешкой, стараясь сохранить серьёзный тон. — Вряд ли ты сделаешь что-то неправильно. Для начала просто… коснись. Она так и поступила. Села как можно ближе и, поколебавшись пару секунд, поднесла руку к члену и осторожно коснулась его. На ощупь кожа была гладкой, тёплой. Китнисс осторожно провела пальцами по всей длине твёрдой плоти, нерешительно обвела большим пальцем головку. — Я всё правильно делаю? — уточнила, не прекращая поглаживать. — Да, — голос Хеймитча звучал более хрипло. — Но он… дёрнулся, — заметила она, опасаясь, что сделала больно. — Потому что это очень приятно. Можешь ещё сжать его, — она последовала совету и обхватила член, стараясь не причинять боли, — чуть сильнее. Слегка усилив хватку, Китнисс повела рукой вверх и вниз, увлечённо наблюдая за движением и за тем, как реагирует Хеймитч. Его дыхание стало более затруднённым, тяжёлым, а на головке члена выступила прозрачная капля предэякулята. Она растёрла вязкую жидкость, вызывая у Хеймитча рваный вздох, — теперь была её очередь заставлять его терять контроль от удовольствия. Впрочем, долго продолжать он ей не позволил — убрал её руку от своего члена и поцеловал в губы, возвращая то чувство, которое Китнисс уже не раз испытала за ночь. Похоть. Она не думала, что когда-либо так сильно сможет захотеть иметь его в себе. Самостоятельно сняв с себя бельё, откинулась на подушки и приглашающе развела ноги. — Китнисс, послушай, — заговорил Хеймитч, одновременно двигая членом по её раскрывшимся половым губам, мешая сосредоточиться, — если тебе будет больно или ты просто захочешь остановиться, скажи мне. Обещай, что не будешь молчать. — Обещаю, — покорно повторила, с трудом различая смысл слов. Её сердце замерло, когда она почувствовала, как головка его члена, ставшего скользким от её смазки, прижалась к её входу. Китнисс была влажной, что должно было облегчить проникновение. Более того, она хотела принять его в себя. Одна рука Хеймитча работала с её клитором, а другая, придерживая, ласкала бедро, отвлекая и даря наслаждение. Он вошёл в неё медленно, только головкой, и Китнисс задохнулась от того, как он растянул её. Больно ей было на арене. Больно было узнать о смерти матери. То, как член Хеймитча наполнял её, было… необычно. Она знала, что первый раз может быть болезненным, и морально готовилась перетерпеть неприятные ощущения — в конце концов, ей было не привыкать. Однако основательная подготовка, которую она так желала сократить, пошла на пользу, и Хеймитч давал ей время привыкнуть к себе: продвигался вперёд постепенно, аккуратно, неторопливо, вытягиваясь назад, и постоянно ласкал её. — Можем остановиться сейчас, — предложил он, когда был примерно наполовину в ней. — Этого вполне хватит. — Я хочу всё, — чётко, едва не по слогам проговорила Китнисс, удерживая зрительный контакт, и закусила губу, стоило движению возобновиться. У неё вырвался облегчённый вздох, когда Хеймитч наконец полностью погрузился в неё. Позволяя ей адаптироваться, он остался неподвижен внутри неё, вовлёк в поцелуй. Оторвавшись от губ, спустился ниже, целуя её горло, побуждая извиваться под собой. Всё её тело задрожало, едва он снова вобрал в рот её грудь, а затем легонько прикусил, вознося её к новой вершине удовольствия и добиваясь ещё одного стона. — Давай, — Китнисс чуть дёрнула бёдрами, подталкивая Хеймитча к действию, — я хочу чувствовать тебя. В её словах было лукавство: она уже чувствовала его, просто не могла не ощущать его пульсацию внутри себя. Однако его движения принесли совершенно иной опыт. Поначалу неглубокие, размеренные, они каждый раз сбивали ровность её дыхания, вынуждали искать опору. И Китнисс нашла её: положила ладони на плечи Хеймитчу, гладила его кожу. Через какое-то время он понял, что она привыкла, и стал двигаться сильнее. Устойчивый ритм установился между ними, и Китнисс прикрыла глаза, растворяясь в ощущениях. Хеймитч не позволял себе резких и грубых движений, хотя для него это наверняка было непросто, за что она была ему благодарна: всё-таки сомневалась, что смогла бы справиться с ними в первый раз. Время словно изменило свой бег, и Китнисс не была способна сказать, как долго он был в ней, — в какой-то момент ей начало казаться, что так было всегда, будто они с Хеймитчем всегда соединялись этой наиболее глубокой связью. Она поняла, что он близок к краю, когда его толчки ускорились, стали более хаотичными. Его тело напряглось, и со стоном Хеймитч замер, лишь продолжая поглаживать её клитор. Знание того, что прямо сейчас её муж переживает кульминационный момент, возбуждающе подействовало на Китнисс, понуждая стремиться к собственному освобождению. Закончив, он сделал ещё несколько слабых толчков, прежде чем выйти из неё. Последовавшее ощущение пустоты внутри ей не понравилось. Хотя сам он уже получил необходимое удовлетворение, Хеймитч не забыл про неё: его пальцы на её клиторе стали двигаться с невероятной скоростью, а сам он запустил другую руку в её волосы и притянул её для поцелуя. Их языки соприкоснулись, и Китнисс, еле справляясь с натиском ощущений, старательно копировала действия Хеймитча. Через некоторое время гораздо более слабая волна удовольствия, удивительная самим своим наличием, принесла приятное чувство опустошения. Мокрые от пота, обессиленные, они лежали в объятиях друг друга. Хеймитч оставил поцелуй на её волосах, и его улыбку Китнисс скорее почувствовала, чем узрела. — Ты очень чувствительная, — его ладонь рисовала круги на её спине, — так отзываешься на прикосновения. — Ты хороший любовник, — вздохнула она, — мне понравилось быть с тобой. Его молчание тянулось чересчур долго. — Я слишком наслаждался тобой, — наконец произнёс Хеймитч, — так не должно было быть. Мы вместе только из-за приказа семейки Сноу, это наше наказание, а не благо. Ты могла бы встретить достойного мужчину, будь всё иначе, полюбить его. — Но мы здесь, друг с другом, — вернула его к реальности Китнисс. — И ты будешь единственным мужчиной в моей жизни, а я — единственной женщиной в твоей. На это он хмыкнул. — Что? Я не потерплю измен, так и знай, — на всякий случай угрожающе предупредила. — Я поражаюсь твоему воинственному чувству собственничества, — ответил и тут же перевёл тему: — Давай, ревнивая моя, вызывай доктора — нам с тобой ещё осмотр проходить.

***

После осмотра, на котором капитолийский врач похвалил их обоих и пообещал передать все результаты президенту и мисс Сноу, она приняла душ. С наслаждением очистила тело, однако свой мозг не смогла. Абсолютно разные мысли крутились её голове, не давали покоя, но по-настоящему пугала только одна, связанная с пророчеством, сделанным Реджиной. Китнисс проглотила подкативший к горлу комок. Она действительно могла бы полюбить Хеймитча.