Моё счастье

      Хосок ненавидит зеркала. Ненавидит настолько, что дома нет ни одного примерно с лет 16, разве что осталось какое то треснутое от старости в ванной, без которого ну уже никак не обойтись при стандартных ванных процедурах. Когда приходит к кому-то в гости — всегда старается мимо них не задерживаться, чтобы лишний раз не видеть себя.       Осознание пришло где-то ближе к 15, когда навязанные телевизором стандарты ну никак не хотели отображаться в его зеркалах. Хотелось видеть маленькое круглое лицо, большие глаза, но, сколько ни смотрел он в эти зеркала, он видел только… себя? Совсем невзрачного, как казалось ему, с худым продолговатым лицом, не очень-то и большими, как того хотелось, глазами, с слишком острым носом и тонкими губами. Слишком худого, слишком «не такого», каким хотелось бы себя видеть. Задаваясь вопросами: «Ну, почему именно мне досталась такая внешность, что и когда я сделал не так? " — срываясь на истерики и слезы, Хосок какое-то успокоение находил в нанесении тонких полос на свои руки, находя какое-то извращённое удовольствие в том, как руку начинало щипать, как стекали капли крови по тонкой бледной коже.       Занимаясь танцами с самого детства, Хосок не мог похвастаться чётко очерченными мышцами, как у ребят с его танцевальной группы. Ему казалось, что он выглядит слишком слабым среди них всех. Хотя это было далеко не так: он с легкостью удерживал на сложных поддержках парней, выглядевших крупнее его раза в два. Несмотря на то, что двигался и танцевал едва ли не лучше всех раза так в четыре в своей группе, он всегда прятался позади ребят, чтобы лишний раз на себя не смотреть.       Промучившись в тренажерных залах и сменив нескольких тренеров, Хосок отчаялся и просто начал прятать себя в оверсайз. Чем больше была одежда — тем увереннее чувствовал себя в ней Хосок, несмотря на то, что смотрелся в ней ещё хрупче, чем он на самом деле был. Да и можно было спрятать свои руки, на которых уже начинали появляться шрамы из-за того, что зачастую перебарщивал с порезами, и стало уже намного тяжелее их прятать.       Своё лицо Хосок спрятать не мог, как бы того ни хотел. Он стеснялся в свои 16 почти всего: своего смеха, своей слишком широкой улыбки, своих глаз, своего… всего.       Долго мониторил услуги пластических хирургов, но ему было всего 16. Родители не понимали и не хотели принимать его ненависть к себе, соответственно денег никаких не давали. Да и в принципе, отмахивались от него: мол, это всё молодое, перерастет, успокоится.       Не перерос.       Вопросы о деньгах прекратились, прекратились поиски врачей — осталась только ненависть к себе. С его комнаты постепенно исчезли все зеркала, в гардеробе прибавилось ещё больше безразмерных толстовок, каких-то странных шапок, через которые были почти не видны его глаза, и куча масок на разный вкус, благо в Сеуле их ношение всегда приветствовалось из-за постоянного загрязнения воздуха. На правой руке практически не было уже нетронутого живого места: старые белые шрамы перекрывались более новыми розовыми, которые перекрывались, в свою очередь, уже свежими и зажившими порезами.       Спустя какое-то время к Хосоку пришло осознание его ориентации, когда он понял что помимо длинноволосых девушек ему нравятся и симпатичные высокие парни. Хосок ещё больше закрылся в себе, практически перестал выходить из дома помимо университета и зала, где он продолжал заниматься танцами. Игнорировал своего лучшего друга, который постоянно переживал за ментальное состояние Хосока и подкидывал ему визитки и контакты разных психологов и психотерапевтов, однажды заметив криво перебинтованную руку. Хосок открещивался, говорил, что в порядке, что просто порезался, затем кутался в шапку, маску и очередную огромную толстовку и уходил танцевать, даже там предпочитая прятаться в куче одежды, снимая разве что маску. Даже если был в зале совершенно один.       Второй переломный момент случился, когда ему было 25, на последнем курсе университета. Один из одногруппников, напившись на вечеринке и поспорив с такими же не менее пьяными сотоварищами, громко заявил, что сможет заполучить «этого недотрогу в нелепых шапках себе в кровать», поставив на кон слишком много, как ему показалось, — свой новенький макбук, подаренный родителями. На утро, получив видео доказательства от собутыльников, что сказали, что пьяный/трезвый не имеет значение — поспорил: либо выполняй, либо давай сюда приз.       Пришлось выполнять. Хосок очень долго не поддавался: всячески бегал, его интуиция вопила в рупор, что нужно держаться от всего этого подальше. Но Сокджин говорил очень много красивых слов, постоянно звал куда-то с собой, постоянно заполнял его жизнь собой так, что Хосок начал ему верить, незаметно вытесняя из своей жизни даже Тэхёна, единственного лучшего друга. Тэхён видел, что что-то не так, что слишком подозрительно этот Сокджин шепчется по углам с друзьями, постоянно показывая что-то в телефоне, а потом выискивая глазами в толпе худую фигуру, закутанную в очередную безразмерную футболку и нелепую шапку. Находил, смеялся, кидал в сторону друзей, что уже скоро, вот-вот, почти и убегал на встречу к Хосоку, который начал понемногу ему открываться.       Спустя какое-то время Сокджин добился своего, после слишком громко оповестив о своём успехе друзей снятым видео. Улыбающийся Хосок, переступая порог универа, явно не ожидал этих громких свистов в свою сторону, криков и Сокджина, который смеялся едва ли не громче других. В тот момент как будто всё остановилось, он просто стоял и смотрел на кучу распечатанных скринов с видео, которыми махали как победными флагами Сокджин и его друзья. Он смотрел на то: как сорвался с места Тэхён и бросился в драку, разбивая лицо Сокджина; как, ругаясь, проходила уборщица, комкая и, не глядя, бросая все разбросанные бумаги в мусорное ведро; как драчунов разнимали декан и ректор; как вызывали милицию; как Тэхёна уводили в какой-то кабинет. Хосок просто стоял и смотрел, пока Тэхён не вышел из того кабинета и потянул куда-то за руку. Он просто шёл туда, куда его вели, погрузившись будто в какой-то глубокий сон, видя свои действия как со стороны, механически делая повседневную рутину и пытаясь наконец просто это все прекратить. Но не получалось, рядом всегда оставался его лучший друг.       Спустя время, сняв Хосока с очередной крыши, Тэхен затащил его всё-таки к психотерапевту. Доктор Кан был хорошим специалистом, не давил на Хосока и потихоньку смог помочь победить желание смерти и прогрессирующую депрессию. Через несколько лет усиленной терапии Хосок перестал постоянно носить маску и прятаться за спинами, хотя с ним ещё оставалась любовь к странным безразмерным кофтам, нелепым шапкам и принцип — никаких зеркал доме. Перестал бояться людей и смог наконец-то устроиться работать по специальности — учить молодежь танцам, научился с большего принимать себя. Стал более жёстким, не подпускал к себе никого ближе чем на несколько метров, не считая доктора и Тэхёна.       В свои теперь 29 Хосок определился, как он хочет прожить свою жизнь — в одиночестве, в своей, подаренной родителями ему, квартире, с периодическими встречами со своим другом и очень редкими — с доктором. Он всё ещё продолжает посещать эти сеансы, но уже не так часто: примерно раз в два или три месяца, да и то, эти встречи уже не напоминают сеансы, а просто разговор давних друзей.       Хосока устраивала его скучная и однообразная жизнь и всё было хорошо до того самого дня, когда всё полетело коту под хвост.       Сначала он проспал на встречу с Тэхёном, с которым предварительно договорился встретиться. Понимая, что чертовски опаздывает, он просто схватил самокат, стоявший во дворе, быстро оплатил его использование и что есть силы помчался в сторону кафе, в котором уже примерно скоро вот-вот его будет ждать Тэхён.       После он, конечно, себя риторически спросит: а почему не такси, — но это будет потом. А сейчас он летит по дороге, почти не видя её из-за налезшей на глаза шапки, до тех пор, пока его самокат во что-то не врезается, и он, перелетая через руль, катится кубарем, утягивая ещё кого-то за собой сверху.       Ощутимо приложившись спиной по асфальту и выждав пару секунд, пока в голове прояснится шум от удара, он остолбенел. На нём кто-то лежал, уткнувшись ему в губы… настолько тяжёлый, что попытка пошевелиться закончилась, толком не успев начаться. Ничего не придумав более оригинального, Хосок цапнул лежащего на нём за губу, оказавшейся неожиданно мягкой.       Парень подскочил и с криком «Какого хрена» уставился на Хосока, который уже начал просто кипеть от злости: к Тэхёну уже опоздал, спина болит, губы болят, шапка улетела непонятно куда, а этот бугай, здоровый, ещё и предъявляет что-то. Обматерив неуклюжего парня, что стоял и глупо на него таращился, всеми матами, что знал, и теми, которые придумал только что, окончательно подгорев от злости, Хосок контрольно выругался на очередной тупой взгляд и не менее тупую фразу «Вот я попал», пожелал ему успешного лечения, схватил самокат и погнал со всей дури дальше, понадеявшись, что они никогда больше не пересекутся.       В кафе, одновременно извиняясь перед ждавшим Тэхёном за опоздание, пытаясь что-то сделать с волосами, которые без шапки оказались слишком длинными и лезли буквально везде и всюду, и рассказывая причину опоздания, описывая в красках того самого психа, Хосок махал руками так, что пару официантов даже отпрыгнули подальше, серьёзно опасаясь за разбитую посуду.       — Слушай, судя по тому, что ты тут наговорил, этот парень около 3х метров ростом, весит, примерно, 200 тон, и губы у него такие, как будто он ботокс рекламирует… я ничего не перепутал? — Ржёт на всё кафе Тэхён, впервые видя своего друга таким взбудораженным и слишком что ли… живым? — Знаешь, Хосок, если бы я знал, что, чтобы тебя заставить быть таким, надо всего лишь шандарахнуть тобой об асфальт — я бы сделал это ещё лет 5 назад. — Да ты не понимаешь! — Хосок продолжал что-то эмоционально рассказывать, а Тэхён впервые за очень много лет смотрел на своего друга, раскрасневшегося, растрёпанного, который наконец-то не прятал свои глаза не потому, что ему сказали так не делать, а потому, что забыл и про свою потерянную шапку, и про все остальные комплексы, с которыми он усиленно боролся всё это время; на громкость голоса, на смех и на прочие, казавшиеся сейчас неважными, факты.       Просидев половину дня с Тэхёном в кафе, заехав ещё в несколько аптек, чтобы отыскать тот самый крем, про который вычитал в интернете, что помогает убирать шрамы, и наконец найдя его и отвалив за него приличную кучу денег, Хосок на своём самокате уже направился в сторону дома.       В процессе движения, Хосок почувствовал, что самокат едет как-то странно, поэтому он спустился и присел на обочину, чтобы найти причину. Увидев налипший комок грязи, Хосок, ноя себе под нос от несправедливости и желания поскорее оказаться дома на своём диване под одеялом, начал его счищать салфетками и каким-то прутом, найденным на дороге. Увлёкшись своим занятием, Хосок не слышал ни шагов, ни звуков вокруг, и даже не сразу понял, что на него наступили. Когда, наконец, до него дошло, он рванулся с места как ошпаренный, естественно падая вместе с человеком, наступившим на него. Зажмурившись со всей силы и переждав страшный грохот непонятно чего вокруг, залитый чем-то вонючим и мокрым, обсыпанный чем-то ещё более непонятным, Хосок открыл глаза и увидел над собой то самое глупое выражение лица, которое уже видел несколькими часами ранее.       И тут Хосока просто накрыло невероятной волной ярости, казалось, впервые за всю его жизнь. Что бы с ним ни происходило ранее — вот так он ещё не злился и, когда сбивший его парень попытался на него наехать, мол зачем он сидит на земле, Хосок не выдержал и просто бросился на него с кулаками, матерясь и шипя как королевская кобра.       Ударить не получилось, Хосока с лёгкостью поймали и, обхватив его запястья просто огроменными руками, попытались явно успокоить. Получалось плохо, Хосок буквально дымился от злости, казалось, вот-вот и пар пойдет из ушей. Окончательно накрыло яростью, когда тот исковеркал его имя, назвал каким-то будто издевательским «Хоби».       Хосок гнал от него подальше на самокате, трескаясь по швам от непонятной ярости. Этот парень просто каким-то образом невероятно выводил его из себя. «Налью кофе, принесу новые эйрподсы, да какой с тебя Хосок?» — как на репите повторялись в его голове фразы и Хосок гнал ещё быстрее, будто пытаясь выветрить этот хриплый голос из своей головы и грызя себя за то, что всё-таки дал ему свою рабочую визитку.       Залетев домой так, будто за ним гнались, и, наконец, стоя в душе и смывая с себя приключения этого дня, Хосок смог нормализовать дыхание, после чего решил прогуляться в ближайший бар и побаловать себя бутылкой пива. Нужно было окончательно успокоиться и, дав себе установку просто не снимать трубку на незнакомые номера, он пошёл собираться.