Туман рассеивается

***

Первая часть спектакля подошла к концу. Светлый образ святого семейства увековеченный ещё кистью Гандольфино да Рорето застыл на сцене вместе с актёрами. Иосиф и Мария замерли по разные стороны от новорождённого Христа, а между ними два ангела заняли свои места, созерцая настоящее чудо. Цветастые яркие одежды всех присутствующих меркли перед божественной чистотой Иисуса. Необходимые мгновения тишины продолжали до поры до времени окутывать залу, чтобы дать всем смотрящим спектакль проникнуться минувшей сценой, перед тем как затеять следующую. Чуть погодя как по щелчку пальцев оба лицедея, играющие ангелов, кинулись в стороны вместе с лицедеем, играющий Иосифа. Ты, что играла Марию, свою тёмно-синюю накидку обернула вокруг плеч, сокрыв красноту платья, подхватила на руки "Христа" и уселась на муляж камня, принявшись ожидать. Чего ожидать? Волхвов, конечно. Благо в спектакле они были много расторопнее, потому ждать долго ей не пришлось. Престарелый царь, голову которого уже в полности захватила седина, шёл первым. Его силы были на исходе, ноги еле держали его, потому, подойдя поклониться Божьей матери и сыну её, он пал на колени и положил к ногам женщины золото, а затем сложил ладони в молящем жесте, надеясь, что дар его будет принят. Сразу за ним шёл второй восточный гость. Голова его, несмотря на статус, была также простоволоса как и у невенчаного на царство иудейского царя. На драгоценном подносе гость приподнёс свой дар, ладан. Слегка поодаль дожидался своей очереди третий волхв, внешний вид которого привлёк особое внимание зрителей, вздох удивления прокатился по зале. Кожа его была цвета беззвездной ночи, а волосы вились самым невообразимым образом. В шкатулке, что он держал в руках, лежал третий дар, смирна. Покамест из их уст звучали строки, прямиком со страниц Нового завета, из-за кулис начали выглядывать другие участники действа. Справа стали выглядывать зеваки, а вместе с ними и хозяин хижины, из которой по сюжету вышла Мария. Первым делом взгляд его упал на женщину с ребенком, и негодование ясно поступило на мужском лице. В руке своей он держал стрелу, видно, иного оружия не нашлось. И пустил бы её в ход, коли бы взор его не привлекли богатые одежды волхвов, заставив обомлеть, остановиться и прислушаться к разговору. Слева же, из того места, что служило хижиной в спектакле, тоже повылазили лицедеи-зеваки. Один страшнее другого. Кто с носом, подобным поросячьему пятоку, кто с ликом сухим до мертвецкого, кто с носом-крюком. Б-р! То всё черти, не люди. А во главе их дьявольской братии стояло существо особого толка. Замерев в проходе, он принял развязную позу, все остальные осмеливались лишь выглядывать наружу, а вот он предстал перед зрителями в полной красе. Голова его была покрыта, да ничем нибудь, а подобием короны. Ещё одну такую же он держал на руках (чья она была, для кого предполагалась? Неисповедимо). А тело его было нагим, подобно телу юного Иисуса, укрытым лишь накидкой, царственно красного цвета. Но все эти монаршии атрибуты были жестоким обманом. Ибо его лицо с бесовскими чертами, обожжённое ярким загаром ясно говорило о том, что он видел адовый огонь. А белоснежное тело было лишь насмешкой, подражанием, как и рана на его ноге, выставленная напоказ и сокрытая стеклом, подобно экспонату. Остальные черти за его спиной продолжали корчить рожи. Один из них бесцеремонно примостился на шкатулке со смирной то ли желая осквернить подношение, то ли показывая его эфемерную святость. Волхв не обращал на это вопиющее обращение с его даром никакого внимания. Поэтому зрителям была предоставлена возможность додумать самим.

***

Так и не пришла в себя графиня в тот вечер. Спектакль прошёл мимо неё как и всё остальное. Всё теперь оказалось таким неважным. Всё уже произошедшее с ней смазалось, а всё ныне происходящее утекало сквозь её тонкие пальчики, облачённые в такие красивые перчаточки, которые Аэлфлаед больше не радовали. Все эти люди вокруг, то встающие и направляющиеся куда-то, то садящиеся на свои места для беседы али чтобы откушать явств со стола растоптали девочку своими каблуками, раздавили её шириной своих улыбок. Когда наконец случилось графине оказаться в своих покоях, Базилда немедля протащила её за собой до постели, сама уселась, нет, упала на перину и прижала дитя к своей груди. Долго причитала она, расходясь злобой, но на деле едва не заливаясь слезами. Среди грубых женских черт, искаженных гневом, можно было заметить, коли хорошенько приглядываться, как то и дело дрожат губы и скулы, напряжённые до предела от чувства горького сожаления. Женщина самонадеянно утверждала, что деточку свою не отдаст, что Говарды эти ей не нравятся, что не бывать этому, хотя сама понимала, что не способна повлиять ни на что. А Аэлфлаед тем временем застыла, совсем обмерла и даже когда Базилда вскочила, отпустила её и принялась ходить из стороны в сторону в возмущении, девочка осталась на месте, стоя неподвижно на деревянных ногах и держась маленькими ладошками за высокую перину. Тишина звоном отдавала в виски, погружая её всё глубже в пучину, которую сопровождало, также как и в ночь перед первой исповедью графини, кромешная тьма за окном и судорожные молитвы камеристки. Утро случилось будто бы только через тысячи лет. Возможно, оно пришло и раньше, однако следующий день оказался таким тёмным да неприветливым, что заметить приход утра раньше обеда было едва ли можно. Но, дождавшись нового дня, ожиданию Аэлфлаед не пришёл конец, ему лишь было положено начало. Хотя раньше девочке случалось ждать милорда и неделями, и даже месяцами, следующие несколько дней показались ей вечностью. Бесконечной вечностью, которая по-настоящему знакома разве что неприкаянным душам грешников, что обречены томится в ней до скончания веков. Она неохотно позавтракала, потом несколько часов к ряду потратила на латинский, затем сама не заметила как проглотила обед, после занималась танцами, но не особенно стараясь, а заносчивые замечания наставника на этот раз не слушала с ужасной грустью, равнодушно пропустив их мимо себя, далее была игра на арфе, от струн которой всегда так больно было нежным графским перстам, а сегодня ей было никак. От столь любимой ею музыки сегодня страшно разболелась голова и, отказавшись от ужина, Аэлфлаед рано легла спать, чтобы пропустить остаток ненавистного дня, но уснуть не сумела и пролежала до глубокой ночи, всё-таки в конце концов уткнувшись в подушку и расплакавшись от бессилия. Следующий день повторил предыдущий. Сменялись инструменты, языки и то, что все последующие ночи графиня засыпала на руках камеристки. Не отмоленное уныние оставалось неизменным. Наконец Осбеорн снова пожелал присутствия племянницы перед гостями. Её вновь долго-предолго выряжали, и прежнее волнение снова захватило Аэлфлаед, заставив её даже поторапливать служанок, приговаривать умоляющим шёпотом: "Быстрее-быстрее!..". Такой смелости от госпожи они ещё не видывали. Непозволительно высоко поднимая подол платья от пола, дабы случайно не наступить на него и не запнуться, девочка почти бежала по коридорам. Камеристка только успевала её одёргивать, как та снова переходила на дюже быстрый шаг. Утихомирить графский пыл нынче было под силу только одному человеку. Аэлфлаед уже успела себе понапридумывать, что это её последняя встреча с дядюшкой, что лишь на короткое мгновение ей будет позволено увидеть его лицо в конечный раз, что не дозволено будет сказать ему и слово, она попросту не успеет, а затем их разлучат на долгие года, десятилетия. Сердце колотилось прямо в девичьем горле, она захлёбывалась таким отчаянием, что готова была повалиться на месте и начать остервенело молиться, однако мысль, что ежели она быстрее придёт, то у неё наверняка будет лишняя минутка с маркизом, заставляла графиню нестись вперёд, отбросив всё остальное. Они столкнулись у двери в главную залу. Осбеорн был так спокоен, словно бы ничем не обременён. Совершенно беззвучно мужчина переступал с ноги на ноги. Его волосы, вившиеся ныне до плеч и колышимые сквозняком, казалось совсем не беспокоили милорда. А как он был красив в тёмно-синем бархатном дублете. Этот глубокий оттенок вместе с золотым блеском его перстней самым наилучшим образом подчёркивал бледность мужской кожи, подчёркивая также и голубые сосуды, слегка выступающие под ней. Заворожённой юной графине желалось ещё немного, ещё чуть-чуть понаблюдать сей милый сердцу образ, запечатлеть его в своей голове, хорошенько запомнить, а потом с благородным спокойствием расстаться... Но она не смогла. И не смогла бы никогда, потому что лишко сильно любила его, потому что он, всё, что у неё было. В миг растеряв всю уверенность, Аэлфлаед вся задрожала, сызнова сорвалась на бег, вцепилась в руку маркизу и вопросила. - Дядюшка, неужели вы меня отдадите?... Неужто нам придётся расстаться? - она бы расплакалась, но излишне хорошо знала, что дядя этого не любил. - Что? О чём ты? - даже поначалу не понял мужчина, но затем его лико просветлели пониманием. - Раны божьи, конечно нет. Нет смысла печалиться, ты можешь забыть о том, что слышала, это всё формальность, пустая договорённость, - легко донельзя слетело с его уст, он не знал в какую цену встали эти слова для девочки, оказав непозволительное великодушие, маркиз присел перед племянницей. - Не принимай близко к сердцу, сокровище моё. Дабы ты знала, власть у нас, к сожалению, в последние годы была не Богом ниспослана, а избрана и подкреплена также лишь пустой договорённостью. На этом явлении держится очень многое, - огладив детское личико, успокоил девочку он и на всё ещё вопрошающий, неверящий взор кивнул, для пущей уверенности. Тогда мигом опали прежде напряжённые плечи графини она закивал всё ещё немного нервно в ответ. Ужасно трудно было поверить, что все её метания оказались детской недалёкостью, простой глупостью. Аэлфлаед всё боялась, что милорд сейчас рассмеётся, скажет, что все, только что сказанные им слова, ложь, да прогонит её. Однако, этого не всё не происходило да так и не произошло. Они прошли в залу, и их вновь сожрал страшный гул, бушующий во чреве Левиафана, что довольно журчал в унисон, и сей инцидент растворился в общей суете этого вечера и последующих дней. Так прошёл весь предрождественский месяц. Иногда маркиз отзывал её, и вновь череда занятий и самой что ни на есть повседневной жизни затягивала графиню, тогда они совсем не виделись. Конечно, Осбеорн был занят гостями. А иногда снова призывал, желая видеть её подле себя, и они проводили вместе целые вечера, неспешно впитывая амбьянс праздности и отрешённости от всех тягот мира, в том числе душевных. Королева в окружении пэров гостила в их резиденции так долго, что Аэлфлаед казалось, они больше не уедут. Она испытывала некое жгучее чувство при мысли, что они отбирают у неё время с дядюшкой. Хотя водоворот новых образов и событий то и дело затягивал девочку, и это чувство её оставляло. Минуло рождество. А столица тем временем жила собственной жизнью. Тлетворный туман сгустился над югом страны. Англия замерла в ожидании.

***

Жизнь в доме коменданта Тауэра текла размеренно да гладко. И тем была хороша. Никаких волнений, отравляющих душевный покой. Никакого давления надежд и ожиданий, за которые её готовы были сожрать, которые, Джейн знала, она не сможет оправдать. Тревоги и терзания насчёт всего вокруг её совершенно оставили. Теперь был только этот дом и внутренний двор, на которой выходили его окна. Был только владелец дома да её семья. И больше никого. Больше ничего. Общества матушки, отца, слуг да лорда Джона леди Грей хватало сполна. Оно было ей достаточной отдушиной. Бумаги и перья с чернилами у девушки никто не отбирал. С их помощью она вела беседы с теми, чьё слово было добрым подспорьем её семейству и ей самой. Несколько огорчать её послушную душу могло лишь то, что выходить на свежий воздух воспрещалось, но это мелочь, по скромному мнению Джейн, это можно было пережить, как и многое другое. Заместо прогулок она смотрела в окно. Видела в нём как день сменяла ночь, как на смену осени приходила зима. Эти изменения заставляли помнить, что жизнь продолжается. Девушка почти не думала как ей дальше быть, она думала лишь о том чтобы просто быть, большего ей теперича не оставалось. Только по ночам, когда сонная нега уже окутывала её с ног до головы, оседала приятной тяжестью в телесах, а явь смешивалась со сном, совсем не позволяя отделить одно от другого, леди Грей бывало схватывали очень яркие и явные видения её прошлой жизни и складывались в образы эфемерного будущего, далее вмиг растворяясь в черноте забытья да вспоминаясь лишь на утро, возникая в сознании тихими отголосками. Неужели когда-то в её жизни было что-то кроме этих смиренных стен? Неужто столь буйная цветастая роскошь когда-то сопровождала каждый её шаг? Неужели в прежние времена её постоянно преследовал этот проедающий повсеместный шум, состоящий из голосов, сотен, тысяч людей? А то неземное счастье, которым владела Джейн когда-то, те горячие слёзы, что она так рьяно проливала после... Неужто всё это было взаправду? Всё это случалось с ней на самом деле?.. Там за стенами тауэра одно событие затмевало другое, жизнь била ключом и не оставляла возможности замедлиться. Мысли о том, что будет когда она снова окажется в плену всего этого иногда всё же посещали девушку, нечего тут таить. Однако они были лишь навеяны краткими рассказами матери и до отца о их планах, дальнейшие действия. И все эти размышления заканчивались всегда подведением одного и того же непреложного итога: "Homo proponit, sed deus disponit". Что-что, а за свою жизнь Джейн не боялась. Она верила в божью помощь и защиту, в его милосердие по отношению к ней. Леди Грей свято верила в те крупицы людского благоразумия, в их благоговение перед высшим судом, перед главным судьёй рода человеческого. Ибо сама она сие благоговение ощущала непрерывно, представить не могла, что у кого-то иначе. В этом заключалась её правда. Потому когда внутренний дворик за окном мрачный декабрь припорошил снегом, а стражи, облачившиеся в теплую одежду, продолжали свой извечный марш, когда рождество ступило на порог Тауэра точно также как и на порог домов многих англичан, Джейн была спокойна как никто. Рано с утра прибыли родители. Они вместе помолились да вкусно отзавтракали, затем недолго побеседовали. Вскоре отец, сославшись на дела, покинул их.

***

Покинув Тауэр Генри Грей немедленно направился ко двору. Ноги его чеканили шаг, а руки столь уверенно ходили взад-вперед при ходьбе, что, казалось, не они разрезают воздух, а он сам расступается перед ними. И это всё несмотря на то, что буйство прежних юных лет в этом человеке уж поугасло. Огня тщеславия, полыхающего в этих глазах, было не отнять и сейчас, а дух, волею которого уже был принят ряд судьбоносных решений, способных изменить самое ближайшее будущее, сломить не представлялось возможным. По крайней мере, такой вывод приходил на ум, вспоминая всё, что на него уже свалилось, не единожды порушив все планы герцога. Как он распинался перед Марией, чуть ли не в ногах валялся, прося всего лишь вызволить дочь, а ей хоть бы что! На сей раз он молча снёс такое оскорбление, однако оно оставило в нём неизгладимый болезненный след, по ощущениям, настоящий ожог, мучающий жгучей болью, что не давала успокоиться, постоянно напоминая о том, как Грей был унижен на глазах у всего королевского двора. Он умолял отпустить ребёнка, боле не представляющего опасности, ныне и впредь совсем ненужного королеве, но увы. А ведь эта просьба была сильным приуменьшением от истинных желаний мужчины! О божьи раны, как же Грей желал вернуть хоть бы крупицы того величия, которым он обладал совсем недавно. Аж желчь к горлу его подступила при мысли об этом. Сначала Френсис, его дорогая супруга, была лишена права на престол, а за ней и Джейн лишились божьего благословения, и путь их семейства к трону оказался перекрыт со всех сторон. Божья смерть! Будто их голубая кровь совсем ничего не значила! Мужчина уже почти дышал огнём от гнева, ох, надо было зайти к медикусу это ведь нестерпимо, а ещё поменьше вспоминать о дурном пошлом да поболе смотреть в грядущее светлое будущее. Сподручнее всего добраться от Тауэра до Плацентии можно было вплавь, и потому как его святейшество позаботился обо всём заранее, ныне его уже ожидала лодка на берегу Темзы. Пройдясь по короткому помосту, Генри подошёл вплотную к краю и аккуратно перенёс сначала одну ногу в лодку, а затем и вторую. Ибо всё-таки свалиться сейчас в ледяную реку, захворать и умереть было бы некстати. Впрочем, как и всегда, но именно сейчас такой расклад был бы особенно неприятным. Когда мужчина устроился на своём месте поудобнее, круги на водной глади, вызванные его возмутительным появлением, уже затухли где-то на подступах к берегу. Однако это воцарившееся спокойствие продержалось лишь считанные секунды, потому как несколько мгновений спустя мужик, обязанный везти герцога, взялся за вёсла, и они отправились в путь, держа курс на восток. Чем дальше они продвигались, тем сильнее берег Темзы обрастал лодками самого разного вида. Были среди них совсем старые пошарпанные судёнышки, вовсе серые, с подгнивающим днищем; бока их были в трещинах, через которые, по всей видимости, дерево впитало воду и, по этой причине, нещадно разбухло. Как на таких плавать, спрашивается? Знали, наверное, только владельцы сих лодок да сам Господь Бог. Но были и другие, не просто ухоженные, ладные. Из дорогих материалов со всякого рода украшествами, по чему сразу можно было понять, что их хозяина средствами обделены не были. Не замученные старостью, не скромные в своих габаритах. В общем, они имели всё то, за что мог ухватиться цепкий взгляд местных воришек. Как раз сейчас, проплывая совсем недалеча, наш герцог спугнул одного такого нерадивого вора. Мужчина отвлёкся от своих дум, дабы посмотреть кто же посмел нарушить его покой, но к тому моменту вора уже и след простыл, а ощущение реального мира холодными ладонями вцепилось в него, заставляя Генри с силой передёрнуть плечами да подобрее запахнуть плащ. Ночной мороз ещё не отпустил туманный Альбион. Хотя всё ли дело крылось в холоде? В последнее время Грей стал не в меру нервным. Может это придуманные им самим или вполне настоящие взгляды нынче заставляли его то и дело поддаваться противной дрожи? Туман стелился по воде так плотно, что можно было бы даже помыслить, что они не плывут, а летят, но это лишь до тех пор, покуда его пелену не разрезал нос лодки и плоскость вёсел, тихий плеск воды также не давал окунуться в эту иллюзию с головой. Тьфу, что за бредни! Угрюмое небо закручивалась вихрем облаков подобно мыслям в голове герцога. Их было столь много, что они наглейшим образом налазили друг на друга и становились вовсе не описуемыми. Дабы не тонуть в этом, Грей отвёл свои очи от небесного свода и устремил взор к Лондону, всё больше оживающему с каждым часом. Приближаясь ко дворцу, незадолго до достижения своей конечной цели, мужчина приметил с дюжину людей, столпившихся по правому берегу. Казалось бы, что тут такого? В конце концов, столица дюже многолюдная. Может, какой-нибудь простак, прибывший из Богом забытых, совсем глухих далей, и насторожился бы, завидев этакое скопление людей, подумав: "Мало ли что у них на уме, а ежели разбойники?". С чего бы ему, первому герцогу Саффолка, напрягаться в недоверии? А всё это потому что он знал, что нынче бурлит в головах многих из тех, кого он ненароком или же специально встречал и встречает на своём пути. Оттого Грей так пытливо присматривался, заглядывал в глаза и пытался читать по губам. Воодушевление, связанное с тем, что сие бурление - его заслуга, и одновременно страх, основанный на том, что раз одно волнение смогло захватить эти умы, то они с лёгкость подхватят и другое, которое, возможно, обернётся против него самого и погубит, погребёт под собой, накрыв мужчину лавиной, подстёгивало того не терять бдительность ни на секунду. Разговор меж той группы столпившихся был не слышен герцогу, однако было понятно что один мужчина рассказывал что-то другим, а заметив Генри пристально да твёрдо посмотрел в его глаза и склонил голову. Жест пропитанный уважением, даже пресмыканием, однако не широкий, дабы не привлекать излишнего внимания. Уверенная надежда сквозящая в этом человеке успокоила разум Грея и потому он твёрдой походкой сошёл с лодки, даже забыл о своей прежней разумной осторожности, и направился к вратам Плацентии, которые, как ему показалось, распахнулись настолько радушно, как никогда до этого. (Хотя кто со стороны можно было почти заметить тёмную фигуру Гибрис, придерживающую герцогу створки дверей заместо стражи). Несмотря на ранние часы, внутренний двор уже пропитался суетой. Всё это из-за слуг, снующих туда-сюда, ибо им не было даровано блаженство, возможность нежится в постели, да пускай даже не в постели, а на полу, устеленном сеном, в собственном углу. Гнев хозяев подгонял, крысы покусывали за пятки, голод скручивал живот. В общем, всё вокруг подталкивало их вскакивать как можно раньше и бежать, бежать, пока смертельная усталость не свалит. У людей же повиднее таких стимулов не имелось, но, несмотря на это, кое-кто из них уже скинул сонливость вместе с пуховым одеялом, не побоявшись ледяной воды, сполоснул ею разомлевшую кожу и вышел в морозное утро, вдыхая мокрую кусачую зиму. Именно такого человека сейчас выглядывал Грей, одного конкретного. Тот нашёлся почти сразу, ибо в этой каше из мельтешащих, натужно краснеющих от труда и спешки людей, его кричащее умиротворение бросалось в глаза за милю. Чтобы столь развязно стоять и так непринуждённо вдыхать воздух, истинно наслаждаясь миром, надо было иметь над всей этой челядью вокруг настоящее преимущество. Впрочем, коли говорить о спокойствие, которым владел этот человек, то стоит отметить, что в этом он имел преимущество и перед самим герцогом, хотя в статусе ему, конечно, уступал. Генри был уверен, что всё это чистой воды лицедейство, то ли потому что был убеждён, что такая непринуждённость с их-то жизнями рука об руку идти не могла, то ли попросту не желая ему в этом уступать. Из-за сих размышлений, Грей едва не упустил его из виду, посему, как только случилось заметить, что объект внимания ушёл с прежнего места и уже заворачивал в сторону конюшен, мужчина сразу же двинулся следом. Нагнав Уайетта, его светлость остановился у случайной лошади, соседствующей с лошадью Томаса, которой тот был занят на данный момент. Интересующий герцога человек, конечно же, давно заприметил своего наблюдателя, но виду не подал и сейчас, когда они уж были на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Они не должны были здесь быть, и глубоко внутри себя Уайетт всё-таки боялся, боялся, что нарушив тишину, он даст понять всем вокруг, что есть нечто противоестественное в их нахождении здесь и сейчас. Хотя в этой правде не было ничего очевидного, это было очевидно лишь в пораженном изменой сознании Томаса, что теперича видел измену всюду и вся, меряя по себе каждого встречного. На деле же, никого постороннего рядом с ними не было, только немногочисленная прислуга, которой до понимания господ и их целей было ох как далеко, оттого и дела им никакого не было до размышлений, что опутывали головы лордов. - Приветствую, как считаете будет ли сегодня снег? - наконец начал беседу Грей, и для этого, на самом деле, ему понадобилось всего пара мгновений, мужчина был слишком воодушевлён, чтобы медлить. Это сознание Томаса играло с ним злую шутку, заставляя думать, что прошло непозволительно много времени. - На всё воля Божья, - скинув наваждение ответил Уайетт. - А что говорят приметы? - А приметы говорят, - на полуслове застопорился мужчина, но быстро уловил суть диалога, с силой заглушая ненужные чувства внутри. - Что будет - помяв свою острую бороду, произнёс Томас и стрельнул мимолётным взглядом в своего собеседника, тот и не обратил никакого внимания на заминку. - Сильный снег? Размочит ли дороги так, что всем всё станет ясно? - чуть понизив голос, проникновенно испросил герцог, встречаясь очами с Уайеттом. - О, всё станет настолько ясно что божий свет разрежет ночную темень, и все кто ещё не прозрел, прозреют, - заверил Грея мужчина, переняв его живой энтузиазм. Затем они кивнули друг к другу. Ещё мимоходом перекинулись парой фраз и разошлись. Для обоих теперь было предельно и окончательно понятно, что ночной встрече, назначенной ранее, точно быть. Когда поздно вечером в покои уже почти собранного Генри постучали с посланием, он удивился. Казалось, все вопросы, по которым его в теории могли побеспокоить, были разрешены ещё днём. По этому поводу он уж расстарался. С тех пор как тьма окутала Плацентию, никто не смел его беспокоить, никому он был не надобен. Что за насмешки судьбы, ради всего святого! Неужели что-то пошло не так, и коли пошло то что? Поразмышляв об этом мужчина ускорил шаг, проявляя необычайную прыткость, пересёк покои одним махом и быстрее распахнул двери. А в коридоре его ждал посланник от, кто бы мог подумать, Гардинера. Да, что-то определенно шло не так. Гардинера здесь и сейчас не должно было возникнуть даже в мыслях, а он, черт подери, тут как тут. Грей попытался отмахнуться от непрошенного гостя, как от мухи, грубо отодвинул его с прохода и направился туда, куда собирался изначально, отходя от своего изначального плана лишь в том, что теперь планировал немного попетлять, дабы отвязаться от прислужного. Однако, когда тот посеменил за ним, уверяя, что дело очень важное и срочное, герцога настигли сомнения, а не явится ли епископ сам, если он в конечном итоге не покажется ему на глаза. Да, такой исход был возможен и очень опасен, ведь Гардинеру упрямства было не занимать. Впрочем, как и самому Генри, хотя на этот раз ему этим упрямством лучше было поступиться. Посему, сжав зубы от негодования, герцог прикрикнул на присланного, что он вообще-то и направлялся к Стивену, чтобы тот наконец замолчал и не думал себе чего лишнего, да резко сменил курс, припоминая, где находятся покои епископа. Замерев лишь на пару мгновений перед надобной дверью, мужчина громко да требовательно постучался. А далее, не дожидаясь ответа, сразу отворил её, заходя на порог. Действия его так и сквозили нетерпением. - Приветствую вас, прошу, - в полголоса пригласил в свою обитель Стивен прибывшего гостя, снял очки и протёр устало глаза. - Приветствую, лорд-канцлер, что вам понадобилось от меня в такой поздний час? - почти не отходя от двери, сразу перешёл к волнующему вопросу герцог, руки его стальной хваткой сжали бока - Не только по нужде, понятной поверхностному людскому уму, сталкивает и разводит Господь наши дороги, мой друг, он зрит глубже. Не желаете ли вы отужинать со мной? - совершенно неспешно, по сравнению с Греем, спросил в ответ Гардинер и отложил очки в сторону, сцепил пальцы и уложил на них подбородок. Излишне задумчив был его вид, заметил для себя герцог, взор его блуждал. - Вынужден отказать, медикус, к которому я направлялся за лекарствами, посоветовал мне покой, в следующий раз я обязательно соглашусь, - отклонил предложение Генри. Это удалось сделать даже не так резко. К медикусу и вправду стоило зайти, возможно он когда-нибудь это сделает, а не только будет думать об этом. Однако, произойдёт это лишь тогда, когда жизнь его отяжелят оковы бездейства, разум погрузится в праздность и уныние, а дух иссякнет, то есть - никогда. - О, здоровье, понимаю вас, но, раз так, буду говорить коротко и прямо, - в сей момент, взор епископа поймал взгляд герцога, и стал столь пронзителен. По быкновению, такие взгляды бросают из-под сощуренных век, лицо же Стивена было расслаблено, словно он не нёс никакой угрозы, и тем пугало. - Сколько вы ещё собираетесь гнуть свою линию? Неужели вы не задумывались чем может, чем обернётся ваша упрямство для вас, для вашей семьи? Неужто цель, которую вы стремитесь, стоит той цены, которую вы заплатите? Вы замечательный образованный человек, нужный при дворе, ваш опыт и ваши умения могут нам ещё послужить. Подумайте над этим, прошу вас, - Стивен правда верил в силу тех слов, что его устами глаголил Господь, но он знал герцога Саффолка не первый год, он знавал и других, подобных Грею, людей, имел возможность наблюдать, каким образом сложилась их судьба от и до, а посему надеялся, что его святейшество хотя бы дослушает его речь, может, застынет на миг-другой, прежде, чем покинуть эти покои, да перед самым сном припомнит что-то из сказанных слов. В то, что Генри опомнится, Гардинер, конечно, не верил. - Бог с вами, покойной ночи, лорд-канцлер, - едва дослушав, почти перебил епископа Грей, шмыгнул в оставленную щель, уязвлённый не на шутку, и, уже не слыша тихого ответного пожелания, прибавил ходу. Его ждал Томас. Его ждали люди. Его ждало будущее. Тихо ускользнув из Плацентии, минуя главные ворота, герцог встретил уже ожидавшего его верного слугу и, приняв из его рук поводья, забрался на лошадь да поскакал в кромешную тьму, к заветному месту встречи. Холод стоял ужасный, однако мужчина в запале сего обстоятельства совсем не замечал, летел к цели, лавируя меж задумчиво наблюдающими домами, скрываясь по узким улочкам. А лико его тем временем обжигал искрящийся ветер, благо, только его, ибо ладони спасли перчатки, а шею - меховой ворот. Глаза страшно слезились, но моргать Генри соглашался скрепя сердцем и через раз, боясь упустить что-то, кого-то, и то, соглашение это было продиктовано нежеланием ослепнуть по приезде на место, то есть обыденной необходимостью, не более. Хотя, по итогу, в этом бараньем упрямстве оказалась доля смысла, потому как он чуть не проехал нужный дом. Тихо, почти не слышно, выругавшись себе под нос, мужчина спешился, снова огляделся вокруг и, привязав лошадь, прошёл к неприметной двери. - Снег пошёл, впустите, - проговорил Грей в самую щель между створкой двери и косяком, касаясь ссохщегося дерева усами. Хотя это и была окраина города, не стоило расслабляться. А снег и вправду шёл, но это было не самое главное. Засов по ту сторону с глухим звуком сдвинули в бок, а затем мужчина просочился внутрь, и тишина опустевшей улицы поглотила шуршание, с которым деревяшку задвинули назад, вновь запираясь. В центре захудалой избушки расположился широкий стол, а на его поверхность были раскинуты карты, освещали их лишь пара уже изрядно оплавленных свечей, они же, будучи расставленными по краям географических полотен, не давали им обратно свернуться в рулоны. Даже сам чёрт мог сломить здесь ногу, но, даже несмотря на заколоченные окна, никто из присутствующих ни за что бы не позволил себе зажечь хотя бы ещё одну свечу. Во главе собравшихся был Уайетт. Он стоял оперевшись на стол, ладони его властно распластались по поверхности карты, будто бы те земли, что под ними были изображены, уже принадлежали ему. В отличие от остальных, голову в сторону прибывшего он не поднял, только взором зениц стрельнул из-под опущенных редких бровей. Всё его утреннее умиротворение осталось в королевской конюшне, кануло в Лету, после разговора с герцогом. Теперича была только сосредоточенность, на смену дрожи в ногах, что оставили за собой ночные размышления, не дававшие спать, пришло ощущение твёрдости почвы под ними. Томас был наконец полон истинной, не напущенной уверенности. Елизавета уже была оповещена, задолго до этого дня, ещё перед отъездом в Нортумбрию, о их ужасно страшной, однако такой желанной умами и сердцами многих затее. Ха... Затея... Звучит словно они затеяли какую-то игру, а не восстание. Но с другой стороны, это тоже игра. Политическая. Хотя ответа леди Тюдор никакого не дала и действий никаких не предприняла, она и противодействия никакого их плану не оказала. И это молчание с её стороны стало для них всех не менее говорящим, чем словесное согласие. Оставалось обсудить окончательно путь их продвижения, а для этого впереди была целая ночь.

***

Столь скорый уход Грея не возмутил и уж точно не разочаровал епископа. Но копошащаяся в груди тревога нарастала, этого отрицать было невозможно, да и чревато последствия. Всё-таки именно равнодушие породило такое множество бед и горестей, оно зачастую оказывалось ужасней и ненависти, и корысти, и зависти. Ибо, совершая акт равнодушия, люди потом нисколько не стыдились себя оправдывать, а другим на эти оправдания вроде бы и нечего было возразить. Прошёл мимо, не обратил внимания, ну что с того? Ничего плохого, вроде как, не сделал. Но лорд-канцлер знал наверняка, что руками равнодушных прокладывался путь злодеяниям в этом мире, а он не был равнодушным, отнюдь. Потому кое о чём позаботился заранее и, когда в двери его покоев постучали, отвлёкся от ужина да велел войти. Ранее посланный Стивеном человек вошёл внутрь, плотно закрыл за собою дверь, на ухо нашептал, что герцог покинул Плацентию, а затем удалился. Епископ не удивился, но тяжёлый вздох всё же сорвался с его уст. Он знал, что помолвка Филиппа и Марии вызовет не шуточные волнение, и вот это их настигло, даже быстрее, чем епископ предполагал поначалу. Теперь никаких сомнений у него не осталось, Гардинер был более чем убежден в своих доводах, но их, к несчастью, было мало. Оставалось сидеть, сложа руки, и ждать, пока Грей сделает следующий шаг. На счастье али на беду, ждать долго не пришлось. Через неделю Генри отлучился в Лестер, где уже давно не появлялся. И тогда епископ решил, что молчать больше нельзя. Он встретился с Ренаром, и, тот в ходе беседы, разделил его опасения. Они были согласны в том, что её высочество необходимо оповестить как можно скорее, однако оба понимали, что дело может недотерпеть, даже если мчаться изо всех сил и не жалеть ни себя, ни коня. Посему оповещение королевы взял на себя посол, а лорд-канцлер взялся созвать тайный совет. В скором времени были опубликованы условия брачного контракта. И все-все они, образно говоря, ходящие до этого вокруг да около в полной темноте, теперь основательно присели на бочку с порохом. В попытке пролить свет на ситуацию, в чьих-то руках о камень чиркнуло огниво, но кто разберёт, в чьих же, когда искры уже подпалили взрывчатый порошок?

***