Ты - мой Яд

Теодор зашёл в свою пустую квартиру, погружаясь в полнейшую тишину. Он закрыл глаза и растворился в ней. Её здесь не было. «Этого не может быть, — мысль, которая первой принеслась в его голове. — Она должна сюда вернуться, именно сюда». Теодор медленно снял свою кожаную куртку и, удержав её на указательном пальце, уронил её на пол. Не открывая глаз, он снял сначала один ботинок, затем другой и, открыв глаза, подобно коту, отлично ориентируясь в темноте, пошёл в сторону ванной комнаты. Распахнув дверь, включил воду, при этом не включая свет. Он долго всматривался в полной темноте в зеркало и видел очертания своего лица, словно в этом тёмном зеркале кроме него было что-то ещё. То, что он непременно хотел рассмотреть. Вымыв руки, он встряхнул их и начал снимать всю свою одежду. Раздевшись полностью, он вошёл под душ, словно мытьë рук не принесло ему нужного результата. Вода была ему необходима и он включил её и вошёл под искусственно созданный дождь. Темнота, вода и слишком громкие мысли и это всё, что сейчас было вокруг него. Теодор насильно вытеснял все картинки, которые видел за сегодняшнюю ночь. Всё то, что могло разрушить то хрупкое, что было у него. Но сегодня оно разобьëтся, и он это знал наверняка. «Больше ничего не будет как прежде, сегодняшняя ночь станет последней», — на этой мысли он открыл глаза и прислонился к матовому стеклу ладонью, после лбом. «Это конец! Всё, что у тебя было, это было временно. Чёрт», — он уже занёс руку и хотел разбить это стекло, ему хотелось разбить всё, что находилось в этой комнате. Теодору хотелось разодрать на себе кожу, впервые за долгое время он почувствовал такую боль, что она заглушала его рассудок, но он сжал руку в кулак и, зажмурив глаза, простоял так ещё какое-то время. Выйдя из душа, он открыл шкаф и взял тонкие тёмно-синие брюки и надел их на голое тело. Открыв дверь комнаты, увидел, что входная дверь была закрыта. Но ведь он этого не делал. Свет горел везде, все торшеры были включены. «Она пришла», — мысль, которая смела всё, что было в его голове, и даже боль, которая собиралась поселиться в его организме. Теодор улыбнулся, но лишь уголком губ. Свет — это то, что всегда оставляла за собой Гермиона. Она боялась темноты и где бы не находилась в тёмное время суток, всегда включала свет. Он посмотрел на лестницу и молниеносно среагировал. Теодор перепрыгивал через ступеньки и, преодолев расстояние, оказался у собственной спальни и открыв дверь, увидел её. Гермиона лежала на кровати животом вниз, а её голова и руки свисали. Кудрявые волосы не давали рассмотреть её лица, скрывая его. Он распахнул дверь слишком громко, и та стукнулась о стену. На этот звук Гермиона издала свой. Теодор закатил глаза и поджал губы. А девушка сделала попытки подняться, но они были нелепыми, отчего она снова рухнула вниз, но не сдалась. Она никогда не сдавалась и, опираясь на руки, попыталась снова, и на четвёртую попытку ей удалось перевернуться на спину, и она громко икнула и, засмеявшись, начала пальцами убирать свои прилипшие волосы с лица. — Я знаю, ты здесь. Слышу, как ты дышишь, — каждое слово давалось ей с трудом, но она говорила. — Иди сюда. Но он не пошёл, а продолжил стоять, не сводя с неё взгляда. — Ну же, совёнок. Теодор даже скрипнул зубами, но не сдвинулся с места. Если нужно, он простоит здесь час, если нужно — даже два. До тех пор, пока она не придёт в нужное состояние и пока не поймёт, что он — это он, а не кто-то иной. Гермиона закрыла глаза, и Теодор уже подумал, что она уснула, но с места не сдвигался. Он знал её и был уверен в том, что это не так. Но ведь он может ошибаться? Гермиона пролежала так около десяти минут, а потом резко поднялась на локтях. Она сделала это ловко, лишь немного дрогнув, и склонила голову набок. — Ну и что ты встал? Он не мог ошибаться, и Гермиона не могла уснуть, только не сегодня, только не сейчас. — Ты пьяна! На что она засмеялась, а потом закашляла. — Не будь ханжой. Это просто суббота. — Ты говоришь так слишком часто. И это не просто суббота, это день из твоей жизни, а ещё, уже воскресенье. — Ты будешь так стоять до утра? Что ты хочешь услышать от меня? — её голос будто бы дрожал. — Я уже ничего не хочу слушать. — Уже ничего, уже ничего, — передразнила его Гермиона. Она сделала странное движение и упала спиной вниз, пролежав так несколько секунд. А потом на локтях, помогая ногами, стала ползти в конец кровати. И потом, свалившись на пол, снова издала странные звуки. Гермиона встала на четвереньки и, не поднимая головы, поползла в его сторону. И только возле его ног она села и вскинула голову вверх. — Давай поиграем, — девушка обняла его за ноги и, прижавшись, приподнялась и от её неловких и неуклюжих движений его брюки приспустились, и взору Гермионы приоткрылось то, что скрывала ткань. — Ты не в духе? Ну, впрочем, я могу тебе помочь, — её голос больше не дрожал. — Ну же, совёнок, — от неожиданности она вскрикнула. Теодор наклонился и схватил её за волосы, сильно откинув назад. — Больно, твою ж мать! Больно, больно… — Больно? — заорал он. — Что ты творишь? Ты хочешь трахнуться? Хочешь, чтобы я тебя трахнул, а у тебя в этот момент в голове будет он, — и он ещё сильнее откинул её голову назад, сильно натягивая волосы. Гермиона закрыла глаза и от неожиданности резко распахнула их. Больше она не издала ни звука и смотрела в его глаза, которые стали чёрными, и она точно знала, о чём он говорит. Теодор резко отпустил волосы и поймал её за плечи, схватил, и она даже не сопротивлялась. Он попытался её перекинуть через плечо, но ему это не удалось, и он просто держал её за талию, а она поджала ноги и закрыла глаза. Ей даже не хотелось думать, куда он её несёт. Теперь ей было всё равно. Слова, которые он сказал, были страшными, и они больно ударили ей в грудь. А ещё ей стало гадко за то, что она хотела сейчас сделать с ним. Теодор ногой открыл ванную комнату, которой так часто пользовалась она, и скинул её, лишь придерживая за одну руку, чтобы девушка не ударилась. Он включил воду, и она даже не успела среагировать. Гермиона вскрикнула, когда поток холодной воды ударил ей в лицо. Теодор поливал её водой, ледяной водой с ног до головы, до тех пор, пока она не стала мокрой до глубины души и ей казалось, что вода повсюду: в носу, во рту, в глазах, в ушах и каждый её орган будто бы плавал в этой воде и в этот момент, пока сильный поток воды мешал ей даже дышать, она плакала и было плевать, что он видит её слёзы. Он выключил воду и ушёл, а Гермиона осталась сидеть на этом холодном кафеле в ледяной луже и в луже собственных слёз.

***

Теодор включил музыку и сидел на диване, смотря в одну точку. Закрыв глаза, он погрузился в темноту и больше ни о чём не думал. Он не хотел ни о чём думать и просто уснул, но сну суждено было быть коротким, и он почувствовал, как ему становится мокро, и открыв глаза, увидел, что на его коленях устроилась Гермиона. Девушка была обнажена, а её волосы всё ещё были мокрыми. Он вздохнул и коснулся лишь кончиками пальцев её ледяного тела, а другой рукой он нащупал рядом с собой сложенное шерстяное одеяло то, которое она никогда не любила, но привыкла к тому, что было в этом доме, в его доме. Она привыкла к нему, к его музыки, его порой грубым рукам и резким фразам и к этому колючему шерстяному одеялу. Теодор накрыл её им, и девушка съёжилась, сильнее прижимаясь к нему. Влага от её волос дошла до его кожи и охладила его. — Прости меня, — прошептала она. — Я не знала, что ты там был. Но ведь ничего не произошло. Я вернулась сюда. Я ведь вернулась. — Ты ведь могла меня позвать и ты же знаешь, что я всегда рядом. Ты не можешь не знать. — Меня это бесит. — Я знаю. — Не ты бесишь, а то, что ты мне не доверяешь. Следишь за мной. — Это не так! — Тогда что ты там делал? Он ничего не ответил на это, потому что этот разговор был не первым и не последним. Она всегда была против, а он всегда был рядом. Потому что знал, что она подошла к краю пропасти, и когда-нибудь она упадёт, а он… Он не даст ей разбиться. И он никогда не отвечал ей на этот вопрос, да потому что она делала всё, чтобы упасть и разбиться, ведь все эти годы она так и не смогла избавиться от яда, который привезла с собой из Лондона.

***

Гермиона провела всё воскресенье в бессознательном состоянии. Её мысли путались, и она не могла понять, что происходит с ней и почему встреча с человеком, которого она старалась забыть, пришла подобно болезни. Её знобило, и она чувствовала, что силы покинули её. Теодор был рядом, она знала, что он внизу и слышала музыку, а иногда он заходил, чтобы поставить ей горячий чай и воду, к которым она не притрагивалась. Каждый раз, когда он заходил, она закрывала глаза, боясь дышать. Ведь она хорошо помнила вчерашний разговор, как помнила и то, что хотела сделать, и его чёрный взгляд, который даже в полной темноте она продолжала видеть. И видела по сей час. Открыв глаза, чувствовала, как слёзы бегут по щекам. Всё это время он был рядом вопреки всему и никогда не спрашивал о том, что она чувствует. Теодор был тем, кто никогда ни о чём вообще не спрашивал, а просто делал и приходил. Он просто вторгся в её жизни, и с тех пор она не пыталась его выгнать и он знал, что с ней происходит, как и знал всё это время о её чувствах и о том, о чём она не говорила. О том, что они всё ещё были живы. Как сказать человеку, который был с тобой столько времени, что ты никогда не сможешь его полюбить? Они уснули на диване, а вскоре, проснувшись, перешли в спальню. Гермиона легла на спину и долго смотрела в потолок, а потом осторожно перевернусь на бок и невесомо прикоснулась к нему. Тео был тёплым и, прижавшись к нему, уткнулась ему в руку носом и дышала им. Сон пришёл не сразу, постепенно забирая её сознание и отключая каждое воспоминание, которое так и норовило вылезти из-за угла. — Грейнджер, — этот шёпот заставлял мурашки бежать по коже. — Где ты? И она знала, кто это говорит. Она узнала бы этот голос из тысячи, нет, из миллиона людей, даже в громкой толпе. Она узнала бы… — Иди ко мне, почему ты не идёшь ко мне? Ты бросила меня, оставила одного. Ты предала меня, предала, предала, предала, предала, — эхом разносило последнее слово. Слова не стихали, всё растворялось в темнота и она не видела ничего, но слышала этот голос, который был будто бы повсюду. Гермиона распахнула глаза, было утро. Сон, это был сон и голос был во сне… Картинки вчерашней ночи вернули ей память. Он не был сном, а действительно, она его встретила. Гермиона снова закрыла глаза. Малфой снова застал её врасплох, пришёл в её реальность, в мир, который она создала в другой стране, а он взял и вошёл. Но ему стало и этого мало, и он пришёл к ней снова, но во сне. — Вставай, — другой голос, которому вопреки своему разуму, она всегда подчинялась. И, открыв глаза, она откинула одеяло и встала. Теодор был одет. Он кинул в неё свитером, курткой и там было что-то ещё. — Мы куда-то уезжаем? — сипло спросила Гермиона. — Да. — Ты устроил мне ледяное купание, и я думаю, что это из-за тебя я заболела. — Нет, это стресс. — Стресс? Да я могла заболеть, например, воспалением лёгких. — Это было лёгкое закаливание от глупости. Гермиона разозлилась и хотела кинуть в него этой одеждой, а ещё лучше стукнуть его чем-то. Она встала полностью обнажённой перед ним и одела свитер прямо на голое тело, потом джинсы. — Ты забыла трусы. — Я одела то, что принёс мне ты? После этого он подошёл к кровати и уже из уменьшенной кучи достал чёрные кружевные трусы. Гермиона фыркнула и выхватила, кинув их на пол. — И так сойдёт. — Ну, хорошо, — спокойно произнёс он.

***

Ветер хлестал её по лицу, но Гермиона не закрывала глаз, ей нравилась ощущение потери контроля дыхания, нравилось дышать ветром и чувствовать, что ещё немножко и ты задохнёшься. Вот уже несколько лет ветер был её другом, а скорость была тем допингом без которого она не могла прожить и неделю. Так же, как и музыка, которая словно вынимала из неё чувства, которые накопились в ней, встряхивала их, и после того, как она останавливалась и тело отдыхало от танца, ей становилось легче. Гермиона уткнулась носом в кожаную куртку Теодора. Она не знала, куда он её везёт, ведь он всегда делал спонтанные поступки и озвучивал предложения, от которых она никогда не отказывалась. Потому что доверяла ему и знала, что если даже они пойдут на конец света и встанут у края пропасти, то он всегда вытянет её. Гермиона привыкла к этому и всегда оглядывалась, чтобы убиться в том, что он рядом. Это был новый уровень болезни. «Я конченая, я не могу быть одна, не умею так, не научилась. Мне всегда нужен кто-то, а он… Он всегда рядом, но когда-то и он исчезнет и тогда… Я наконец-то разобьюсь, упаду, и всё это закончится», — думала она. Гермиона зажмурилась и сильнее прижалась к Теодору. Они покинули Марсель. Не смотря по сторонам, девушка чувствовала, как ветер становится вольнее, а солёный запах проникал в ноздри. Гермиона поняла — они ехали в бухту. Он везёт её скалам. Они остановились, и Гермиона разжала руки. Теодор встал, но она так и осталась сидеть позади него. — Пойдём. — Куда? — Поговорим. Гермиона проследила за тем, как он уходит по скале к самому её началу. Ветер стих, как будто тоже приготовился слушать, и Гермиона слезла и погладила железного коня, устало улыбнувшись. Девушка накинула капюшон и плотно затянула шнурки. Медленно подойдя к Теодору и встала за спиной, скользнув по ней взглядом. — Нам нужно расстаться. Это выстрел в висок. Всё это был конец, и Гермиона знала, что слова, которые вылетают из его уст не с проста. Они никогда не бывают пустыми, и Теодор был человеком наполненным, а говорил только то, что решил. Ничего пустого, никаких слов на ветер. И это был последний их разговор. И Гермиона это поняла, она тяжело сглотнула, а руки дёрнулись. Девушка хотела обнять его и прижаться к его спине, засмеяться и сказать что-то вроде того: «Ты серьёзно? Да хватит! или А мы разве встречались? А я то думала, что ты просто человек, с которым я…», — она зажмурилась от собственных мыслей. — Вчера ничего не произошло, — тихо сказала она. — Я просто встретила человека из своего прошлого. — Ты не справилась со своими эмоциями. Ты не выдержала этой встречи. — Что ты видел? Да я просто ушла, уехала, а потом пришла к тебе. — Он появился снова в твоей жизни, но это не совсем так. Гермиона, а ведь он никогда из неё не уходил. Всё время он был рядом, стоило только присмотреться. Я всегда чувствовал его присутствие. А теперь он появился во Франции. Этот мираж превратился в настоящий источник и ты можешь врать кому угодно, даже самой себе, но не мне. Сейчас мы уедем, придём в университет, и больше ты никогда не придёшь на порог моей квартиры. Всё кончено, Грейнджер. Когда она открыла глаза, внутри что-то щёлкнуло. Гнев захватила её, и она, не обдумывая своё действие резко толкнула ладонями его. Он немного пошатнулся, но удержался на ногах. — Бросаешь? Так ты не можешь этого сделать, потому что я никогда не принадлежала тебе. Я никогда тебе ничего не обещала, но знаешь, я никогда тебя не предавала, не обманывала. Я была такой, какая есть. Я пыталась жить. Ты знал, что я не могу тебя полюбить. На что ты рассчитывал? Он резко развернулся и схватил её за горло, притянув к себе, а она смотрела в его глаза и не боялась. — Я тебе тоже ничего не обещал. Никогда ничего не говорил. Знаешь, Грейнджер, а мне только одно интересно, ты когда-нибудь говорила ему о своих чувствах? Ты говорила, что любишь его? — его глаза стали тёмными, а зрачки словно сожрали радужку. Гермиона открыла рот и почувствовала солёный вкус на губах. — Нет, — практически прошипела она, облизывая солёные губы. — Почему же все эти годы ты ненавидела человека, которому ничего не говорила? Он ничего не знал о том, что переживает такая глупая девчонка, как ты. — Что? Теодор резко отпустил и оттолкнул её назад. Гермиона закашляла и, сгорбившись, посмотрела на свои ноги. — Ты говорил с ним? — Да, я говорил с ним. — Что ты ему сказал? — Неважно. — Неважно? — закричала Гермиона. — Что ты ему сказал? — слёзы покатились по её щекам. — Я сказал правду. — Твоя правда, она заставляет людей страдать. — Правда не может заставлять страдать. Она помогает подняться и выжить. Сначала больно, а потом станет легче. Нужно уметь отпускать, Грейнджер. Если ты живёшь без него, то ты живёшь без него, а не внутри с ним. Ты жалела себя все эти годы. Ты пыталась забыть его, но любовь не проходит, она не забывается. Ты просто заглушила её. Но я не хочу больше так. Я хочу, чтобы меня любили, и я смогу любить на расстоянии, ведь любовь — это не такой уж и недуг. Но жить втроём я больше не хочу. Гермиона молчала, просто закрыла рот и перестала кричать, вытирая слёзы и размазывая их по лицу. Она понимала, о чём он говорит и слышала его слова. И она не имела права заставлять его их сказать. — Прости меня, — и она резко обняла его и прижалась к спине, да так сильно, насколько могла. — Прости меня, что позволила быть рядом, что приходила, не спрашивая, что я ничего у тебя никогда не спрашивала. Прости меня. — Ты должна всё это закончить. — Я не знаю как, ведь я сделала всё для того, чтобы забыть. — Нет, ты должна с ним поговорить. — Зачем? Он всё сказал и хотел, чтобы мы остались друзьями. Ну как можно дружить с человеком, с которым… Вот ты… А если я тебе сейчас скажу: давай останемся друзьями, ты сможешь со мной дружить? — еë голос дрогнул. — Ты знаешь ответ на этот вопрос. — Вот и я не смогла. — Ладно, — он развернулся и, посмотрев ей в глаза, коснулся пальцами её щеки, её влажной щеки. — Перестань убегать от самой себя. Просто пусти это чувство. Пусть оно наконец-то живёт в тебе. Не отравляй себя. — Ну как? — прошептала она. — Живи, Грейнджер. Просто живи. И он ушёл. Гермиона слышала рёв мотора, звук шин и эхо, которое всё ещё разносило его слова по округе: Живи Грейнджер. Просто живи.