Мы наброски стихов, мы штриховки пунктирными ливнями

Барбатос — дьявол в ангельской шкуре. В центре поляны взметается кострище, больше похожее на погребальное. Пламя тянется к звёздам, отбрасывает оранжевые блики на едва-едва проклюнувшуюся траву и зелёные от мха стволы дубов. Блики скачут по поляне, в глазах отдаваясь резью. Сяо вертит в руках деревянный кубок; внутри плещется вино, смешанное с их кровью. Вокруг его левой ладони затянута тугая повязка из какой-то тряпки. По руке Барбатоса течёт тёмная капля и оставляет за собой кривой след. На фоне почти белой кожи дорожка крови кажется почти чёрной. Поляна тонет в звуках: хруст травы под сотней ног, то ли сбитое, то ли размеренное дыхание, шелест ветра, скольжение кожи по коже. Барбатос танцует среди смертных, все, как один, обнажены, но сливаются в неспокойное пятно, а общая нагота почти не замечается, ведь смертные обнажили не только тела, но и души. Сяо смотрит, как Барбатос позволяет своему народу касаться его, скользит вместе с ними в диком, но неспешном танце, сплетает свои пальцы с их, следит со слабой улыбкой, когда его плеч касаются чьи-то губы, но Сяо видит только его самого — десятки смертных как будто растворяются в полумраке поляны. Сяо просто хотел узнать, что творится у Анемо Архонта в голове. Сяо просто спросил его, почему Моракс предупреждал держаться подальше от Мондштадта в день летнего солнцестояния. Теперь Барбатос пляшет вокруг костра, испачканный собственной кровью, глаза его подёрнуты мутной и одновременно искристой дымкой от огня и вина, перья белоснежных крыльев трепещут от малейшего дуновения ветра, на босых ступнях чернеют грязь и пепел. Танец Барбатоса совсем не похож на что-то естественное. Его руки изламываются, запястья закручиваются и уводят локти за спину, лопатки торчат, как острые морские скалы, капюшон отбрасывает тень на опущенное лицо, колени подгибаются, стопы вычерчивают на сухой земле полукруги, прикрытые короткими белыми шортами бёдра заворачивают всё тело. Его кости хрустят почти неотличимо от треска поленьев в костре. Над лесом проносится гармония флейты Пана и барабанов, но она как будто меркнет перед этими хрустом и треском. Барбатос пляшет вместе с огнём, и Сяо никогда не видел ничего подобного: языки пламени никогда не двигались в унисон с человеком. Но и Барбатос не был человеком. Кончики крыльев проходят в опасной близости от костра, когда Барбатос опускает руки на землю и садится, отставив в сторону левую стопу. Он вырисовывает ладонями на земле странный узор без какой-либо системы, переносит опору с правой ноги на левую, закручивается и снова поднимается. Размазывает пыль дорожную и пепел по открытой коже шеи, смешивает с кровью и расплывается в улыбке, запрокинув голову. — В день летнего солнцестояния, говоришь? — протянул Барбатос, когда Сяо нашёл в себе смелость задать вопрос. — Это время, когда в Мондштадте празднуют освобождение от тирании Декарабиана. Чествуют свободу танцами, вином и любовью. Ребра ладони Барбатоса касается бледная рука. Незнакомая девушка склоняется над ним, языком проводит по кровяной дорожке от запястья до середины ладони. Анемо Архонт мягко улыбается ей и одними костяшками оглаживает её пухлую щеку, не прекращая ни на миг изгибаться в тягучем танце. Сяо сразу становится интересно, какова на вкус кровь Бога Свободы. — Любовью? — переспросил Сяо. — Как это? До последних нескольких дней Сяо знал о Барбатосе лишь по рассказам Властелина Камня. Тот называл его легкомысленным безответственным пьяницей, который, обретя божественную силу после восстания жителей Старого Мондштадта, предпочёл бездарно позабыть о её существовании. Знал бы Моракс, насколько сильно тот Барбатос, что белым пятном тянется среди десятка обнажённых тел, отличается от описанного им. Сяо начинает думать, что в мире есть два Анемо Архонта, одинаковых внешне и совершенно разных внутри. Один действует Мораксу на нервы, другой зачаровывает толпу подобно заклинателю змей в Сумеру, вот только в движениях его есть что-то опасное и угрожающее. Барбатос для Сяо был дьяволом в ангельской шкуре. И всё равно он не мог оторвать взгляда. — Думаю, тебе понравится, — уклончиво отозвался Барбатос и тихо рассмеялся. Когда Барбатос наклоняется так низко, что едва не касается лбом собственных втянутых коленей, а затем медленно выпрямляется и разводит руки в стороны, флейта Пана и барабаны постепенно затихают, пока на поляне из всех звуков не остаётся только треск костра да сбитое дыхание. Он переводит взгляд с одних людей на других, а затем касается пухлого бедра ближайшей к нему женщины, проводит большим пальцем по сети растяжек и целует её в губы. Та льнёт к нему всем телом, благоговейно касается его волос, проводит пальцами по сгибу крыла, тянется за ним, когда он отстраняется, а тот медленно и мягко берёт её ладонь в свою и подводит к ближайшему мужу. Остальными это движение воспринимается как сигнал. Сяо не может оторвать взгляда от Барбатоса, но так и подмывает зажмуриться и потрясти головой, когда десятки нагих людей вразнобой льнут друг к другу, бьются ногами и руками, когда укладываются на траву и сливаются телами. Когда раздаётся первый стон откуда-то с другой стороны поляны, стоять остаются двое. Барбатос медленно ступает меж сплетающихся тел на одних мысках, почти не смотря себе под ноги. Кто-то изредка касается его кожи или кончиков крыльев, кто-то не сдерживается и целует его грязную лодыжку — там, откуда выпирает косточка. Сяо хочет отступить на шаг, чувствуя подбирающийся к щекам жар, но продолжает стоять на месте и смотреть Анемо Архонту в глаза. Барбатос мягко забирает деревянный кубок из его рук, отпивает вина с их кровью, а затем подносит его к губам Сяо и чуть наклоняет. Сяо смотрит на него поверх деревянной каймы, растрёпанного и раскрасневшегося, и допивает остатки. Он едва успевает проглотить, когда Барбатос кладёт ладонь ему на шею и целует, слизывает с губ застывшие капли. Кубок с тихим стуком падает в траву, Сяо едва ли подстраивается под чужой темп. Чужие вздохи, стоны и шлепки тел друг о друга заставляют его залиться краской. — Не думаю, что мне стоит… — шепчет Сяо, чуть отстранившись. Руки его безвольно свисают вдоль тела, и Барбатос чуть склоняет голову, не отрывая взгляда от его лица, обводит им покрасневшие губы, спускается к горлу, притягивается к глазам. — Боишься, что твой господин будет против? — с пониманием угадывает Барбатос и издаёт горловой смешок, когда Сяо смущённо кивает. — Или боишься, потому что не знаешь, что делать? Сяо чувствует, как горят его щёки пуще прежнего. Он не собирался лгать Анемо Архонту, но правда смущает его больше, чем первая ложь. Может, виной всему вино, но трепет перед предупреждением Моракса уходит куда-то на второй план, на третий, теряется среди пыльных и забытых воспоминаний. Барбатос видит это, льнёт к нему всем телом, проводит ладонью от плеча к загривку и склоняется, касаясь губами уха: — Здесь чествуют свободу, Сяо, — шепчет он, и дыхание его отдаётся дрожью в теле. — Ты волен делать всё, что только захочешь. Даже уйти. Сяо ловит себя на мысли, что не хочет уходить. Он стискивает пальцами в перчатках полуобнажённые бёдра Барбатоса и слизывает его кровь с бледной шеи. На зубах скрипит земля, а в горло стекает сладко-солёное. Барбатос выдыхает тихо ему в ухо и зарывается пальцами в волосы. Язык у Сяо сухой и шероховатый, больше кошачий, нежели человеческий, и язык этот плашмя проходит по ключицам, сменяется губами на перекате плеча и шеи. Сяо едва сжимает зубами толстую кожу, он не знает, что делать, и следует завету Анемо Архонта, пока тот тихо выдыхает ему в ухо, прижимает ближе к себе, пальцами проходится по холке и торчащим позвонкам. Кто-то под ногами громко стонет, и Сяо резко отстраняется. Не смотрит на Барбатоса, не глядит под ноги или Архонту за спину, сверлит впадинку между покрытыми грязью и кровью ключицами. Слышит тихий смех, чувствует, как с него стягивают перчатки и бросают на землю. — На тебе так много одежды, — цыкает Барбатос, давит ладонью на плечо Сяо, и тот сам не замечает, как оказывается на коленях. Справа вплотную к нему лежат две женщины, они целуются, их руки кружат между слившимися бёдрами, они стенают друг другу в губы. Сяо заворожённо смотрит на них и повинуется следующему толчку. Он лежит на земле и смотрит, как Барбатос опускается на его бёдра, выставляет ладонь справа от головы, склоняется над ним и прижимается к губам. Сяо чуть приоткрывает рот, и Барбатос едва кивает, а затем проводит своим языком по его. Отстраняется совсем ненамного, Сяо мог бы податься вперёд и вновь слиться с Анемо Архонтом в поцелуе, но продолжает лежать, не отрывая от лица напротив взгляда. — Чего бы ты сейчас хотел, Сяо? Слова застревают где-то в горле, и Сяо заводит обе руки Барбатосу за спину и касается основания его крыльев. Чувствует кончиками обнажённых пальцев толстые кости, короткий пух, крупные узлы суставов, поднимает ладонь выше и оттягивает длинное перо. Барбатос тихо смеётся, мажет кончиком носа по его, кружит им по лицу Сяо, но не касается губами, позволяет почти полностью сосредоточиться на изучении божественного крыла. Сяо ловит себя на мысли, что хочет большего, но не знает, чего именно. Косит взгляд на женщин рядом, чувствует, как его босой стопы касается чьё-то голое бедро. В ушах совсем глухо от наполняющих поляну стонов, и Барбатос, сидящий на его бёдрах, сейчас ощущается главной защитой и главной опасностью. — А чего хотите вы? — спрашивает Сяо, и Барбатос расплывается в улыбке. Он кратко касается его губ своими, языком спускается к линии челюсти и обхватывает губами выпирающий кадык. Сяо запрокидывает голову и тихо стонет, всё тело будто колет затупленными иглами, и он бы и подумать не мог, что это ощущение окажется настолько приятным. — Хочу, чтобы тебе было хорошо, — бормочет Барбатос ему в шею, касается кончиками пальцев правого запястья и вырисовывает круги. Чуть смеётся, когда Сяо вздрагивает. — Но мне нравится, когда меня касаются под коленом и внутри бедра. Сяо тут же тянется руками к коленям Барбатоса, аккуратно проводит пальцами по задней части, чуть сжимает тонкую кожу, очерчивает круг, укладывает ладонь целиком и поднимается к бёдрам. Цепляется с силой, аккуратно оцарапывает ногтями и вздрагивает, когда тот кусает мочку его уха, тяжело дышит и стонет. Воздух наполняет его голову, дрожью бежит по всему телу, обжигает шею, и Сяо остро чувствует давление на свою грудь, когда Барбатос прижимается к нему сильнее. Когда Барбатос отстраняется, чтобы отстегнуть наплечник и стянуть его майку, а затем касается холодной правой ладонью разгорячённой кожи груди и вдавливает сосок, Сяо неожиданно стонет и стискивает пальцами жилистые бёдра. Барбатос чуть не падает и едва успевает выставить удобнее левую руку. Смеётся мелодично и тихо, склоняется над его лицом. — Сделайте так ещё раз, — просит Сяо, сгорая от смущения. — Пожалуйста. — Тебе не обязательно называть меня на «вы», Сяо, — отзывается Барбатос, обхватывает двумя пальцами сосок, чуть выкручивает и тянет на себя, снова смеётся и наблюдает. У Сяо рот приоткрывается, а в глазах встаёт мутная пелена. К низу его живота приливает жар, член бугорком выпирает под штанами, к нему ужасно хочется прикоснуться, дёрнуть вверх-вниз, как делает девушка своему партнёру слева. Барбатос перехватывает его за запястье и укладывает руку на землю. — Позволишь мне? Сяо не отрывает взгляда от его глаз и медленно кивает. Хочется зажмуриться, когда Барбатос развязывает тканевый пояс, приспускает штаны совсем ненамного и обхватывает ладонью чужой член. От холода его ладони Сяо вновь издаёт стон, гораздо более громкий, чем был до этого, вновь цепляется за бёдра Барбатоса, притягивает к себе, чувствует кончиком большого пальца выпирающий член, хочет к нему прикоснуться точно так же, хочет целовать под коленями и внутри бедра, всей поверхностью языка проводить по шее, впиваться клыками в толстую кожу переката плеча и шеи. Барбатос видит это в его глазах, второй рукой обхватывает его плечо и тянет к себе. Сяо садится до того быстро, что больно врезается носом в жёсткую скулу Анемо Архонта, но тут же оставляет поцелуй на щеке, подбородком заставляет Барбатоса приподнять голову, прижимается языком к солёной от пота и крови шее, ладонями скользит по коже бёдер, задевает пальцами мошонку, оттягивает край шорт, приспускает и обхватывает чужой член. Капюшон спадает с его макушки, когда Барбатос неожиданно толкается Сяо в кулак, стонет сквозь сомкнутые губы и сильнее сжимает пальцы на основании чужого члена. Сяо сходит с ума от ощущения мягких пальцев на головке, от того, как предсеменную жидкость размазывают по твёрдой плоти, как подцепляют отверстие уретры и дёргают несильно сжатым кулаком вверх-вниз. Он старается повторять, чувствует, как его плеч касаются крылья, закрывают от всей поляны. Жарко дышит в тонкую шею, аккуратно кусает кожу, потому что не хочет оставлять следов на идеальном теле. — Тебе нравится? — спрашивает Барбатос совсем тихо, и Сяо бездумно и мелко кивает, едва ли расслышав полностью вопрос. Он стонет так, что заглушает все остальные звуки по ту сторону белоснежных крыльев, выгибается в спине, когда Барбатос свободной рукой массирует ему затылок. — Тебе понравится, если я сделаю кое-что? Сядь на колени. Сяо беспрекословно подчиняется. Барбатос обхватывает губами два пальца, проходит по ним языком, обильно смазывая слюной, смотрит Сяо прямо в глаза, пока делает это, и у того дрожь проходит по всему телу от одного этого вида, а член дёргается в чужом кулаке почти с болью. Барбатос заводит руку ему за спину, приспускает штаны до середины бедра, аккуратно проводит одним пальцем между ягодицами и совсем ненамного толкается внутрь. Сяо хватается за основание его крыльев, прижимается всем телом и сжимается, не понимая, какое ощущение ставить на первый план: дискомфорт от проникновения или чумное наслаждение от ласк внизу. — Скажи, если не нравится, — шепчет Барбатос и толкается на вторую фалангу. — Я всё прекращу прямо сейчас, если будешь молчать. — Нет, пожалуйста, не останавливайся!.. Сяо будто оглох и приобрёл чувствительность ко всему происходящему вокруг него одновременно. Громкие стоны, смешивающиеся с криками и дыханием по всей поляне, вдруг перестали казаться смущающими; они подстёгивали стать равным им, присоединиться к этой вакханалии, впасть в неистовое безумие. До звёзд в глазах толкнуться бёдрами и ощутить, как головка проезжается по голому животу напротив, опустить взгляд и увидеть, как Барбатос обхватывает их члены одной рукой, застонать так громко от контакта горячей кожи к такой же раскалённой, что едва не охрипнуть, почувствовать, как к одному пальцу присоединяется второй. — Пожалуйста, пожалуйста… — иступлено шепчет Сяо, царапает ногтями основание крыльев, слышит громкий краткий стон в ухо, вновь толкается вперёд бёдрами, насаживается на пальцы. Сяо хочет всего и сразу, хочет большего, хочет сам не знает чего. — О чём ты меня просишь? — сбивчиво спрашивает Барбатос и выгибается в спине, приоткрыв на выдохе рот, когда Сяо массирует его лопатки, зарывается пальцами в волосы, оттягивает и приникает губами к мокрой шее. Барбатос сильнее сжимает кулак, их члены врезаются друг в друга до того сильно, что становится больно и одновременно настолько хорошо, что Сяо изнутри вскипает. — Пожалуйста, быстрее, — стонет Сяо и срывается на краткий вскрик, когда Барбатос проезжается кончиками пальцев по простате. Хнычет, насаживается на пальцы, царапает чужую спину. Барбатос быстро двигает пальцами внутри него, сгибает их, разводит в стороны, кружит вокруг чувствительной точки, как бы случайно задевая её время от времени. Наращивает темп другой рукой, от ласк с обеих сторон Сяо не знает, чего хочет больше. Он подмахивает бёдрами, проезжается своим членом по чужому, головкой мажет по впалому животу, не сдерживается, кусает Барбатоса в плечо, обхватывает правой рукой его яички, чуть сжимает, пальцами давит на мошонку, слышит длинный прерывистый стон. Перед глазами у него всё плывёт от звука чужого голоса, его ведёт, в нос забиваются запахи тел и секса. Кто-то цепляется за его колено с неистовым криком, а сам он почти этого не замечает: Барбатос дрожит в его руках, сбивается с темпа, часто и быстро стонет ему в ухо, мажет губами по щеке, целует в губы. Сяо ловит каждый его звук, их голоса вплетаются в единое целое. Сяо царапает ягодицы Барбатоса, прижимает ближе. Каждый раз, когда чужие пальцы надавливают на чувствительную точку, в голове будто что-то взрывается, всё тело предаётся колотящей дрожи, он чувствует, что стоит на грани. — Я сейчас… — шепчет он, и Барбатос тут же сжимает основание его члена. — Нет, — обрывает он, продолжая двигать пальцами внутри него. Сяо хнычет, жмурится, ластится. Он готов умолять. — Пока рано. Барбатос толкается пальцами ещё глубже, Сяо рефлекторно подкидывает, но внутри становится сразу до неприятного пусто. Он насаживается на пальцы, едва не кричит, когда Венти вновь давит на простату без единой ошибки, в самый центр. Тот перестаёт дразнить, движется быстрее и быстрее, постоянно нажимает на чувствительную точку. Из глаз Сяо едва не льются слёзы от боли в колом стоящем члене и от удовольствия. — Пожалуйста, дай мне кончить, пожалуйста, — мечется он, слепо мажет рукой по мошонке Барбатоса, безумно царапает его бёдра. Того колотит, тот стонет от каждого прикосновения, но продолжает сжимать рукой основание его члена, хотя ладонь вся ходит ходуном от дрожи. Стоны людей вокруг наполняют их, шлепки тел друг о друга звучат громче выстрелов баллисты. — Пожалуйста, Барбатос, прошу!.. Барбатос издаёт смешок, который тут же смазывается о громкий стон, когда Сяо ненамеренно проезжается с силой пальцами по мошонке. Он вновь обхватывает рукой их члены, ведёт быстро кулаком вверх-вниз, чуть сдавливая у основания и ослабляя хватку на головках. Ладонь его мокрая от предэякулята, вязкая жидкость стекает к яйцам и мошонке. Сяо прижимается лбом к плечу Барбатоса, смотрит вниз, дрожит всем телом, подаётся бёдрами вперёд и тут же насаживается на пальцы. — Кончай. Сяо хватается за толстые кости крыльев Барбатоса, когда слышит краткое и тихое разрешение, и изливается в чужую руку со вскриком. Его неистово трясёт, ногти царапают грубую кожу крыльев, едва не вырывая пух, весь мир сливается в одно смазанное пятно, в ушах набатом стучит кровь в унисон с бешеным сердцем. Он смотрит, как собственное семя попадает на бледный живот Барбатоса, на то, как тот кончает следом, как его тонкая ладонь пачкается, но продолжает слабые движения вверх-вниз. Сквозь кровь в уши проникает долгий стон — сладкий и измученный. Только тогда пальцы перестают двигаться внутри Сяо и бесшумно выходят из него. У Сяо ноги дрожат, и не повалиться на землю ему не даёт только рука, сжимающая его бедро с необычайной силой. — Хороший, хороший… — шепчет едва слышно Барбатос и убирает с их членов руку. Сперма на ней чуть блестит от пламени костра. Сяо ужасно жарко, ему хочется раздеться до конца, присоединиться к общей полной наготе, но мышцы всего тела вдруг стали совершенно вялыми и тяжёлыми. — Я напишу про тебя стихи, Сяо… В голове его совсем пусто. Он сверлит взглядом испачканную руку Барбатоса и думает о неправильности этого вида. Перехватывает чужое запястье, подносит ладонь к лицу и бездумно слизывает их общее семя. Барбатос едва не скулит. Прижимается своим лбом к его, жмурится со всей силы, отдирает руку, целует слепо и так яростно, как никогда до этого. — Архонты, Сяо, что ты со мной делаешь, — шепчет он в перерывах между поцелуями. Он кусает его губы так, что Сяо почти больно. — Пожалуйста, не надо, я же захочу ещё. Сяо не уверен, что выдержит второй заход, но все эти ощущения для него были совершенно новыми. Он хотел бы испытать их снова. — Давай, — говорит он, и Барбатос тихо смеётся и качает головой. — Не сегодня, — отзывается он и медленно встаёт. Тянет наверх шорты, скрывает под ними вялый член, размазывает по животу сперму. Он кивает в сторону, и Сяо оглядывается. Только сейчас он осознаёт, что крики, стоны, шлепки тел и копошение закончились. Одни смертные обессиленно лежат в объятиях друг друга и неспешно и тихо переговариваются о каких-то своих делах, другие медленно поднимаются, выискивают с краю поляны свою одежду. Третьи же и вовсе спят — в основном те, кто лежат у костра. Сяо отчего-то думает, что финал Анемо Архонта знаменует окончание странного праздника свободы. Свобода в Мондштадте — не просто способность идти, куда только захочется, и заниматься тем, к чему душа лежит. Свобода в Мондштадте — это пугающие в своей неестественности ритуальные танцы, вино с кровью их Архонта и их собственной как символ принадлежности божества своему народу, а ещё отсутствие какого-либо стыда и условностей. Сяо теперь понимает это и удивляется такой крайности. — Может, в следующий раз? — предлагает Барбатос и улыбается. В этой улыбке Сяо видит желание залезть в воду и медленно и неуверенно кивает. Барбатос протягивает ему руку, поднимает на ноги и надевает до конца штаны, завязывает тканевый пояс и оставляет аккуратный и невесомый поцелуй на потной щеке. — Кстати, — говорит он и с неприкрытым обещанием проводит большим пальцем по коже над штанами Сяо. — Зови меня Венти.

***

Снова они встречаются в доме Властелина Камня во время Праздника морских фонарей. Все Семеро собираются под одной крышей во имя окончания ещё одного мирного года, а Сяо в компании других Защитников Якса присоединяется к ним только под утро, когда основная угроза в виде падших Архонтов оказывается устранена. Почти всё время он чувствует себя не в своей тарелке, не знает, стоит ли кланяться другим богам так же, как он кланяется своему господину, а потому всячески избегает чужих взглядов и сразу исчезает на балконе. Дом Властелина Камня находится почти на отшибе Гавани Ли Юэ, там, куда почти не захаживают простые смертные, а потому Сяо может позволить себе немного расслабиться. Он опирается локтями о деревянную балюстраду и поднимает подбородок. Мерцающие в небесах фонари почти исчезли, только их небольшой след едва виднеется на горизонте. Слуха касаются далёкие, практически неслышимые звуки празднования и веселья. — Я уже начал думать, что ты до нас не доберёшься, — раздаётся позади, и Сяо вздрагивает, опускает низко голову и отчаянно краснеет. Краем глаза он замечает, как Венти кладёт руки на ограждение, взмахивает крыльями и усаживается на балюстраду. Сидит он к нему лицом, поднимает правую ногу и ставит её на дерево так, что кончиками пальцев касается чужого локтя. — Не упадёшь? — спрашивает Сяо медленно, и Венти смеётся. — И не подумаю! Сяо всё равно аккуратно касается ладонью обнажённой стопы. Глупо, наверное, но так ему гораздо спокойнее. Венти видит это в расслабленных плечах и улыбается. Какое-то время они молчат. Сяо пытается углядеть некоторые знакомые ему созвездия в ночном небе и не краснеть от ощущения чужого взгляда на своём лице. Венти склоняет голову, улыбается чему-то и тихо произносит: — Я пишу к тебе, друг мой, пишу прям с порога, клятву держу за дверями балкона. Сяо оборачивается к нему и застывает. Венти взмахивает крыльями, поднимается с ограды, цепляется за дерево руками, переходит ещё ближе, заставляя Сяо отстраниться от балюстрады, а затем снова садится. Он протягивает руку, хватает Сяо за рукав и молча подзывает к себе, улыбается, когда ему подчиняются, и сжимает коленями чужие бёдра. А Сяо не может оторвать от него изумлённого взгляда, позволяет неспешно поглаживать себя по локтю и бездумно касается ладонями голой поясницы в аккуратной поддержке. Венти тихо смеётся и продолжает: — На балконе звёзд россыпь, их сотни и сотни. Небо тёмное, влажное, от руки написано карандашными, отчего-то всё кажется жутко домашним. Голос у него тихий, несколько меланхоличный — хотя, скорее, с характером элегии. Печальной, но слабо радостной. Сяо большими пальцами выводит круги на костлявой пояснице и теряется в глубоких глазах напротив. — Я смотрю на тебя, на в глазах позабытые искры — янтарные с капелькой рыжего, весь ты отчего-то мне кажешься сказочно-книжным. Венти проводит ладонью по плечу Сяо, касается тёплой щеки, улыбается. Тот молчит, не понимая, как реагировать на исполнение обещания, которое он тогда мысленно отнёс к послеоргазменному бреду. Лишь продолжает легонько водить пальцами по пояснице, молча коря себя за то, что не снял перчатки. — Я думаю, это — моё, характерное всё это. Я люблю своё море, свой свет, своё небо, отчего-то хотелось бы мне называть тебя ветром… Наверное, глупо всё это. Венти хрипло смеётся, разрывает зрительный контакт, опускает подбородок. Сяо быстро стягивает перчатку и касается его щеки, проводит по ней большим пальцем, бессловесно просит продолжать смотреть и продолжать говорить. Венти ластится к его тёплой ладони, невесомо целует запястье и продолжает, на мгновение прикрыв глаза: — И ночь вся как влагой наполнена мыслями, любовью пропитана, творчеством. Друг мой, мы наброски стихов, мы штрихи карандашными ливнями. Мы сломаем завесу, что держит нас силой, мы крикнем свободе остаться надолго, руками сожмём, по карманам, чтоб дома выслушивать — пока строчки горят, будем слушать их, слушать… Венти наклоняется, оставляет короткий бесшумный поцелуй у него на губах — лёгкое касание. Сяо выдыхает в его рот, прикрывает глаза, чувствуя, как руки немножко дрожат. Из дома доносится след чужих разговоров, но никто не стремится выйти на балкон. Наверное, оно и к лучшему — Сяо вот-вот готов растаять, как снег на солнце. — Я зову тебя другом, а хотелось бы большего. И мысли как влагой наполнены творчеством, стихами кричать и шептать у меня получается. Я пишу к тебе, друг мой, пишу… И мне нравится. Венти замолкает, несмело поднимает взгляд. Пугается немного, завидев в глазах напротив влажный след, растерянно ойкает в чужие губы и едва не падает с балюстрады, когда Сяо резко подаётся вперёд, целует его, хватает руками за поясницу, придерживает, языком осторожно по зубам проводит. В груди у него — неестественные ритуальные танцы и жар вина, Сяо хочет, чтобы это ощущение никогда не заканчивалось. — Спасибо, — шепчет он в чужие губы, и Венти улыбается в поцелуй. — Это… Это потрясающе, спасибо. Венти тихо смеётся. Отстраняется немного, проводит пальцами по щеке Сяо и зарывается в волосы. — Хочу, чтобы ты стал моей музой, — произносит он совсем тихо и на краткий миг смотрит куда-то за его макушку. Под узкой щелью между дверью балкона и полом видится тень, но ручку никто не дёргает. — Наверное, нам пора возвращаться? Сяо медленно кивает. Через силу, нехотя. Он отстраняется, расцепляет руки, смотрит, с какой грациозной лёгкостью Венти соскальзывает на пол и поправляет единственный чулок. И только перед тем, как дёрнуть на себя ручку балконной двери, он оборачивается и говорит: — Я бы хотел стать твоей музой. Венти широко улыбается.