Ирина

В темноте густого мартовского вечера цвет штор было не различить. А жаль. Отличный цвет. Ира сама их выбрала, как и все в этой чёртовой квартире. И квартиру эту Ира тоже сама выбирала, ездила с риэлтором, ходила по пустым комнатам, приезжала днём и вечером, чтобы взглянуть, как будет выглядеть их новое жилье в разное время суток. А потом сама руководила ремонтом, выбирала цвет ламината, плитки, стен, разбиралась в хитростях плана проводки. Решала, что лучше: душевая кабина или ванна? Убрать эту стену между кухней и коридором или оставить? Навесные потолки или обычные? Делать ли тёплый пол на лоджии или это уже излишек? Где сделать вытяжку на кухне? Какую мойку лучше взять - поменьше или побольше? Их же всего двое и у них точно будет посудомоечная машина. И обставляла Ира её тоже сама. Пролистывала бесконечные каталоги мебели, выбирала ковры, картины, лампы. Настоящие цветы взять или искусственные? У них ведь Люк. И будет ли время за ними ухаживать? Ира выбрала всё: начиная от двуспальной кровати и заканчивая ароматом диффузора в ванной комнате. Она выбрала для этой квартиры всё. Но не она её покупала. И в ней нет ничего её. И зачем ты так носишься? Вы же даже не расписаны. Разбежитесь — вышвырнет тебя оттуда и не вспомнит. Дура. Быстро мотнув головой, Ира вновь присмотрелась к шторам. Да, цвет был отличный. Ира влюбилась в него, как только увидела. В остальном же шторы были не фонтан. Слишком тяжёлые, они своим видом давили на комнату. Но цвет… Она купилась и даже на цену внимание не обратила. А шторы были дорогие, преступно дорогие. Настолько дорогие, что, когда Ира заполняла на сайте данные карточки, чтобы провести транзакцию, она ощущала, как в ней то ли от восторга, то ли от ужаса визжала двенадцатилетняя воронежская девчонка. Та самая, которую силком оттаскивали от уродливого пластикового манекена на рынке, на котором были джинсы с заниженной талией и розовой вышивкой. У тебя уже есть джинсы, пошли. Сколько таких джинсов по стоимости могли поглотить эти шторы? Хотя, это было совсем неважно. Те джинсы были бесценны. И Ира, чёрт его дери, не имела ни малейшего понятия, как их стирать. Что-то подсказывало, что они слишком хороши для стиральной машинки. Нет. Только химчистка. И не какая-нибудь в подвале дома жилого расположенная, а такая, где сотрудницы ходят в отутюженной форме с золотыми бейджиками на груди. Да и зачем их стирать? Их повесили-то месяца два назад. Ни пятнышка на них не было. Их даже Люк не подрал. Видно почувствовав своей шерстяной душонкой статусность покупки, он пошёл драть когтеточку, как послушный котяра. И вместятся ли они в машинку? Такие громадные. Глупость какая. Ира это понимала. Но не могла остановиться. Она просто не могла остановиться. Сколько часов прошло? Десять? Двенадцать? Сколько часов прошло с тех пор, как за Антоном захлопнулась дверь? Ира ещё раз оглядела шторы. Недостаточно. И пошла за стулом. Чтобы постирать эти чёртовы шторы, их требовалось для начала снять. Хоть в темноте это и займёт чертовски много времени. Но она, видел Бог, сегодня никуда не торопилась. И не могла остановиться. Правда. С того самого момента, как захлопнулась входная дверь утром, Ира не могла остановиться. Вздрогнув от звука, она встала с кровати, прошла на кухню и с тех пор не могла остановиться. Да, до того, как туда зайти, она точно думала о чём-то важном. Прогоняла, наверное, свой план в голове, готовилась к тому, какое решение примет вечером, но, зайдя на кухню, она увидела грязную тарелку, оставленную на столе. И с тех пор не могла остановиться, да. Из-за этой долбанной грязной тарелки. И почему она не засунула её в посудомойку? Или не оставила стоять там, где нашла? Какая разница по сути? Но Ира вымыла её сама, в раковине. А, открыв шкафчик, заметила, что поддон под тарелками в разводах. Помыла и его. Затем и весь шкафчик, расставила посуду, опустила голову и увидела, что и плиту неплохо бы протереть. Позавчера она готовила, но сил убраться за собой не было. Вымыла и её, потом холодильник, из которого начало потягивать, все горизонтальные поверхности, потом плюнула и вымыла все шкафчики. Зачем оставлять один чистый? Так дело дошло и до мойки, а потом и до полов. Дальше отправилась в спальню, содрала постельное белье, перебрала шкаф, протёрла зеркало. Потом уронила что-то и обнаружила, что под кроватью невозможное количество пыли. Пропылесосила. Чтобы бросить белье в стиралку, пришлось зайти в ванную. Там тоже отдраила зеркало, раковину, душевую, туалет, даже вычистила швы между плитками. Так она и провела весь день. Переходила из комнаты в комнату. Тёрла, мыла, протирала, убирала. И не могла остановиться. Иногда поднимала голову, замирала на пару секунд, но потом снова склонялась обратно, чтобы вычистить, перебрать, протереть. Так чисто в квартире не было даже после ремонта. Ира и входную дверь протерла. Причём, с обеих сторон. Зачем-то дважды сменила Люку и без того чистый лоток. Из-за чего бедный кот пережил небывалый до этого стресс. И не могла остановиться. Разве могли её остановить какие-то там шторы? Ну уж нет, придумает потом, как их сушить и вешать обратно. А сейчас она стояла на стуле в темноте не своей квартиры и на ощупь снимала крючок за крючком. Время у неё было. Когда стиральная машинка уже в который раз зашумела в ванной, Ира прошла к дивану, присела на самый краешек и потянулась к тумбе. Взяла пару спиртовых салфеток, затем свой айфон, вынула его из чехла. И протерла. Сначала его, а потом и чехол внутри и снаружи. Всё. Она не могла остановиться. Но квартира кончилась. Нечего больше убирать. Она перемыла всё. А значит… Ира сглотнула. Положила руки на колени. Поза такая неестественная, будто бы она какая-то дамочка с обложек американских журналов пятидесятых годов, которая сидит в широкой, пышной юбке, сложа покорно руки на переднике, и дожидается мужа с работы, пока в духовке готовится пирог к ужину. Бред. Пора. План она составила ещё вчера. После того, как просидела под душем добрых полтора часа, прогоняя раз за разом в голове свежеполученную информацию. Та укладываться в этой самой голове никак не хотела. Потому что казалась абсурдом, сюром, несмешной шуткой, жуткой и бессмысленной нелепицей. Поэтому ей и потребовал план. Ей требовалось убедиться в том, что она и так знала. И теперь настала пора приступить. Но Ира медлила. Внутри оставалась какая-то поганенькая надежда. Надежда не на то, что всё это окажется неправдой. Нет. Надежда на то, что она сможет сейчас подняться, доковылять до спальни, залезть под одеяло и уснуть, чтобы проснуться завтра и всё забыть или, хотя бы, сделать вид, что забыла. Надежда, в общем-то, дурацкое чувство. Поэтому Ира взяла вновь телефон в руки, разблокировала и зашла в журнал звонков, проигнорировав несколько пропущенных и штук двадцать сообщений. С этим она разберётся завтра. Как завещала Скарлетт О’Хара. Она подумает об этом завтра. Почти сразу же наткнулась на нужный контакт. Любимый. Надо переименовать. Нет, всё потом. Потом. — Да? — он взял трубку с третьего гудка. Услышав голос из динамика, Ире потребовалось приложить огромные усилия, чтобы не отбросить телефон прочь. Именно так. Не сбросить вызов, а бросить телефон. Прямо в стену, разбить его к чертям и потоптаться. Но вместо этого она лишь до боли прикусила щёку. Одно обнадёживало. Антоновское «Да?» чаще всего означало, что она крайне не вовремя. И, о горе, господину Шастуну не с руки разговаривать. А, значит, разговор будет коротким. — Да, привет. Ты как? Вы уже закончили? — Привет, я… Сейчас… Секунду. Сказал то ли ей, то ли кому-то из окружающих. На фоне были слышны голоса. Кажется, она даже расслышала его голос. Хотя, могло и показаться. Чёрт, нужно сосредоточиться. Давай, Ириш, мы сможем. — Да, я тут. Уф, вот недавно последний мотор отсняли. Я нормально. Устал только. А ты? — Я тоже хорошо. Хотела спросить. Тебя ждать? Могла ли она написать? Конечно. Но, чёрт, ей требовалось услышать. Наверное, это была какая-то странная форма мазохизма. Давай, родной, соври мне ещё раз. Хочу послушать, как хорошо у тебя это получается. В предыдущие моменты, прости, не могла оценить за незнанием того, что мне, собственно, врут. Даже нагло пиздят, можно сказать. — Не, я сегодня поздно. Я же говорил. Или нет? Говорил. Вчера. Ещё до того, как я полтора часа сидела, за запертой дверью в душе. До того, как я… — Мы с Позовым хотели по пиву выпить. Там обсудить кое-что надо. Хуй его знает, когда приеду. — Ой, точно. Я забыла, прости. Смотри-ка, я тоже потрясающе вру, оказывается. — Всё в порядке? Ничего страшного? Конечно, ничего страшного. В этой ситуации вообще нет ничего страшного. Страшного ничего. Отвратительного с лихвой. — Нет-нет, конечно. Я спать пойду, устала очень. До завтра тогда. Рот наполнился солоноватым вкусом. Как так? Умудрилась до крови прокусить? — Да, давай. Люблю тебя. — И я тебя. Кажется, на последнем слове голос у Иры все-таки дрогнул. Но она неплохо держалась, вроде бы. Учитывая обстоятельства, так вообще отлично. А? Надо было идти в актрисы. Может быть тогда… Это потом. Положив трубку, Ира зашла в приложение такси. Пункт отправления: Главкино. Пункт прибытия: адрес Позова. Почти час. Возьмём с запасом. Полтора. Что ж, у неё есть полтора часа. Заблокировала телефон. Подняла голову и поняла, что не может встать. Ровно, как полчаса назад Ира не могла остановиться убирать квартиру, сейчас она не могла встать. Чёрт знает, что это такое. Надо ведь что-то делать, наверное. Только что? В данный момент ей ничего не осталось делать, кроме как ждать и стараться не думать. Изо всех сил стараться не думать. Потому что, если начнёт, то не сможет остановиться, а там есть вероятность, что вновь окажется на полу в душевой кабине. Нет. Так нельзя. Поэтому она до боли сжала кулаки. И принялась ждать. Полтора часа. Не так много. Сейчас даже фильмы идут дольше. Она подождёт. Ей нужно. Нужно последнее доказательство, иначе она просто сойдёт с ума. Рехнётся. Съедет крышей. А за сумасшествие в их семье отвечала тётя Жанна. Так что роль занята. Ира должна отыгрывать мамину надежду на безбедную старость. В прямоугольнике окна виднелось тёмное, в оранжевый перелив небо. За окном были слышны голоса, машины, обрывки жизни. Люди спешили домой, возвращались уставшие, загнавшие себя в бесконечной суете. И шлагбаум, ведущий в их ЖК открывался и закрывался с лёгким писком. Ира слушала его и ждала, сжимая кулаки, чувствуя, как ногти впивались в ладони. Это помогало. Помогало не думать. Ровно через девяносто минут, как по будильнику, она встрепенулась и вновь разблокировала телефон. Димка Позов. — Привет, Ир. Чёрт, ответил почти сразу. Даже подготовиться не дал. — Да, Дим, привет. Извини, что так поздно. Не отвлекаю? — Да нет. Я, вот, только домой зашёл. Что-то случилось? Вот и всё. Что, Ир, стало легче? Ты же это хотела узнать. Нет, не стало. Нихрена не стало. Только плечи опустились. Оказалось, что все это время она видела, сжавшись, будто на морозе. — Я там Катюхе написала, а она мне что-то не перезванивает. Конечно, написала. Только в инсте, зная, что директ Катя проверяет в последнюю очередь. — Да, она детей уложила и спать улеглась. Дрыхнет. А что? Разбудить? — Нет-нет, конечно. Пусть спит. Ты ей напомни только, чтобы завтра мне набрала, ладно? Могла ли Ира спросить напрямую? Дима, гад такой, признавайся, куда моего дел? Где потерял по пути? Могла. Только вот Ире до болезненного ощущения в груди хотелось верить, что Дима бы врать не стал. Какой ему смысл? Так бы и ответил. Мол, Антоха с Арсом куда-то умотали после съёмок. Потому что разве есть в этом что-то странное? Совсем нет. И проверять эту веру на деле Ире не хотелось. Потому что, если бы и Дима врать начал, то могла бы и не выдержать. Это же Дима. Оплот человечности. — Да, конечно. Точно все в порядке? — Да, в полном. А что? — Просто голос у тебя какой-то странный. Дима, солнышко, знал бы ты. — Просто устала. Ладно, не буду отвлекать. Спокойной ночи. — И тебе. Ира открыла было рот, чтобы ещё что-то сказать, что-то очень важное, что-то, что понял бы только Дима. Но тот положил трубку. А она так и осталась сидеть с приоткрытым ртом, прижимая телефон к уху. Ну, что ж. Теперь она убедилась в том, что знала и так. По сути всё сегодняшнее предприятие было лишено всякого смысла. Себя только помучила, последние нервы измотала. А теперь… Что теперь? Ира встала. Это она точно помнила. И даже сделала пару шагов, вроде бы. А потом очутилась на полу. Как и каким образом она не имела ни малейшего понятия. Вряд ли она упала. Когда люди падают, это обычно больно. Больно не было. Значит, сама улеглась. Ну, кажется, придётся тёте Жанне сойти с Олимпа безумства. Тут кандидатура получше образовалась. Ну и славно. Пол был чистым. С него сейчас хоть ешь. Можно было и полежать. Свернувшись калачиком, Ира прижала колени к груди и замерла. По законам жанра ей сейчас полагалось реветь в три ручья, размазывать слёзы и сопли по лицу, драматично съезжать вдоль стены, прижимая руку к груди, туда где обычно сильнее всего болит. Только до стены не добралась. Или в гневе носиться по квартире, собирая вещи, чтобы уехать к маме, подруге или на другой конец света. Или носиться и собирать его вещи, чтобы скинуть с окна. Вот ведь удивились бы на утро жители их элитного ЖК. Зато какой-нибудь дворник стал бы счастливым обладателем кроссовок Булгари как у самого Киркорова. Только ни реветь, ни носиться не хотелось. Хотелось лежать на полу и скулить. Да, скулить. Как в самые болезненные месячные, когда забиралась с головой под одеяло, прижимая грелку к низу живота, и тихонько скулила от боли, проклиная весь человеческий род и тот факт, что ей не повезло родиться женщиной. Скулить… Скулить, как побитая собака. Так ведь говорят? Побитой собакой Ира себя не чувствовала. Скорее выпотрошенной рыбой, которую поймали на крючок, вытащили из воды, разодрав нёбо в клочья, а потом оглушили одним ударом об камень, чтобы вспороть брюхо и вытащить все внутренности. А она, вопреки законам жизни, природы и мироздания, после всего этого зачем-то выжила. Немая, с остекленевшим взглядом и пустая. Прикусив губу, Ира позволила себе слабость и издала тихий звук, сама себя испугавшись. Не должны живые люди такие жалкие звуки издавать, а мёртвые — тем более. Господи, как же она позволила себе очутиться в подобной ситуации? Как допустила это? В какой момент это произошло? Это же чушь. Бред. Это не могло происходить с ней. Нет-нет, только не с ней. Она не могла. Не могла же? Как она не заметила раньше? Как Ира тут оказалась? На полу не своей квартиры, прижимая колени к груди и тихо поскуливая, пока где-то там, в темноте мартовского вечера ей изменяли с Арсением Поповым. Как же больно, до омерзения беспомощно и унизительно. *** Когда Антон вернулся, Ира уже не валялась на полу. Она сидела за барной стойкой на кухне, сгорбившись над тарелкой с овсянкой быстрого приготовления. И методично ложкой за ложкой впихивала еду в себя. Помирать она уж точно не собиралась. Наверное, сыграло воспитание матери. В чём этой женщине не откажешь, так это в умении возвращаться к жизни, когда, казалось бы, сделать это совсем невозможно. Ире шёл седьмой год, когда умерла бабушка. «Скоропостижно», — так бы, наверное, написали в некрологе, если бы этот самый некролог у Нины Семёновны был. Да, всё случилось очень быстро. Вечером бабуля маялась, шаркая по квартире, жаловалась на погоду, глупых врачей и вспышки на солнце. Ночью Ира проснулась, потому что в их квартире были чужие, они говорили что-то за стенкой, ходили из комнаты в комнату. Ира испугалась и спряталась под одеяло. На утро ей сказали, что бабушка приболела и попала в больницу. Ира даже не испугалась. Её близкая подружка, Юлька, тоже как-то лежала в больнице. Потом рассказывала, как они по ночам бегали от медсестёр и рассказывали друг другу страшилки. Для Иры в больницах ещё не было ничего страшного, больше незнакомого. Вечером того же дня мама сказала ей, что бабушка умерла. Она разревелась в тот же миг. Слёзы, крупные и горячие, обжигали горем щёки и застилали глаза так, что мамино лицо превратилось в размытое пятно. Мама уложила её, зарёванную, к себе в постель и обнимала, пока та не успокоилась и не забылась детским лёгким сном. Утром Ира проснулась от какого-то странного ощущения, незнакомого ей и чужого. Она лежала, слушая мамино дыхание, и не могла понять, что же с ней творится. Смотрела на солнечные лучи, падающие из окна на кровать и морщила лоб. «Бабушки больше нет, — вдруг подумала она. — вообще нет. Нигде. А всё остальное есть». И это испугало её. Когда мама проснулась, Ира без обиняков, прямо спросила у неё, как они будут жить в этом странном и новом мире без бабушки? Как дальше продолжат существовать? Это же больше не их мир. Мама задумчиво посмотрела туда же, куда до этого смотрела Ира, на лучи солнца, пробивавшиеся в комнату через тюль. И Ира точно знала, что мама тоже это чувствует, чувствует, что с миром что-то не так. Она дёрнулась как-то неестественно, прогоняя наваждение и ответила: — Я не знаю. Но сначала мы поедим. И они пошли на кухню завтракать. С тех пор Ира уяснила одно. Если мир уходит из-под ног, если он рушится, засыпая тебя обломками, то цепляйся, хватайся и не отпускай обыденное. Вечером у её мамы умерла мама, а утром они завтракали. Потому что бабушки больше не было, а всё остальное осталось. Поэтому Ира впихивала в себя плохо заваренный геркулес с клубникой. Она не ела больше суток. Нужно поесть, поспать, а потом… Потом она что-нибудь придумает. Звук захлопывающейся за Антоном двери оглушил её ровно так же, как и утром. Она чуть ложку не уронила. — Ты чего тут? — кожа у него была холодной с улицы, как будто бы мерзко-неживой. Он прижался сзади, обнимая её за плечи. — Не спится? И поцеловал в затылок. — Проголодалась. — Вот оно как. Кажется, он улыбался. Даже не видя, Ира могла представить эту улыбку, мягкую, довольную, растёкшуюся по физиономии. — Пойдём спать? Он потянул её за собой, и она поддалась, позволила себя увести, хотя внутри все орало: «Ты хоть душ-то прими!». Но уже в постели она поняла, что душ он как раз принял. Там. Обычно после секса так делают. И ей отчаянно захотелось расхохотаться данному открытию. Ну да, так ведь это и происходит. Вы трахаетесь, моетесь, а потом едете к своей девушке, чтобы лечь с ней в одну кровать. Элементарно. Дело раскрыто. Ира еле сдерживала себя, чтобы не рассмеяться в голос. Конечно, он сходил в душ. Кто бы не сходил? Кажется, она не просто столкнула эксцентричную тётю Жанну с того самого Олимпа долбанутых, она разрушила Олимп к чертям, выстроив на его месте гору собственного безумства, в два раза выше и мощней. Теперь она, одинокая в собственном сумасшествии и горе, взирала оттуда, с высоты, на простых смертных и готова была расхохотаться им в лицо. Мужчины, по сути своей, весьма просто устроены. И вечно прокалываются на мелочах. Вот, он же, по его словам, был на съёмках, потом поехал пить пиво с Димой, а оттуда домой. Ну, любой же нормальный человек после такого сложного дня вприпрыжку побежал бы мыться. А он — нет. Потому что очевидно, что там был, а затем сразу — в такси и к любимой женщине. Какая же нелепость. Всё это. Одна сплошная нелепость. Ира кусала губы в широкой улыбке, когда Антон поцеловал её в висок. — Спокойной ночи. И уткнулся носом в подушку. Ира же уснуть не могла. Истеричный хохот, не найдя выхода, схлопнулся в ней, а на пустом месте сразу же образовалась дурацкая и абсурдная мысль: «Интересно, а они целуются?». Как будто только это и могло волновать воспалённый разум после самых ужасных двух суток её короткой жизни. Ира слышала, что некоторые мужчины не целуют своих любовниц. Представить секс без поцелуев Ира не могла. Это ж извращение какое-то. И это любовниц. А любовников? Мужчины целуют своих любовников? Но представив в голове лицо Антона и Арсения по отдельности, Ира не смогла эти два изображения никак сопоставить в нужную картину. Какая ж дурость. Она лежала без сна и смотрела в потолок, пока Антон рядом мирно посапывал. А на потолке бледными голубыми тенями видела их лица. Такие отвратительные и ненавистные сейчас. Слёзы, которые так упорно не хотели к ней приходить ещё пару часов назад, сейчас пережали комком горло, не давая даже вдохнуть свободно. Она давилась ими, пока рядом с ней мирно спали. Антон шевельнулся во сне, перекатился на бок и, не просыпаясь, положил свою руку ей поперёк живота. Вздрогнув от этого движения, Ира медленно перевела взгляд на знакомую до узоров вен руку и судорожно еле слышно всхлипнула. Он никогда не обнимал её во сне. Часто они засыпали в обнимку, но рано или поздно он переворачивался на спину, выпуская её из объятий. Но она знала, что очень скоро он вот так закинет на неё руку. Раньше Ире казалось, что это от того, что даже во сне он стремился коснуться, убедиться в том, что она рядом. И она клала свою ладонь поверх, переплетая с ним пальцы, а затем падала в сон. Сейчас же она чувствовала себя подушкой, которую Антон случайно нащупал во сне. Предметом неживым. И ей вдруг отчаянно захотелось отпилить ему эту чёртову руку. Взять пилочку и медленно пилить, разрыва кожу, мясо, сухожилия, пилить, пока рука тоже не станет мёртвой, неживой, и тогда откинуть прочь с себя. Ира почувствовала, как по лицу потекли слезы, они скатывались вдоль висков в волосы, противно затекали в ушные раковины. Плакала беззвучно, стараясь, чтобы ни одна мышца живота не дрогнула от рыданий. Ведь эта чужая конечность почувствует её слабость и обхватит сильнее.