Темное пламя

      Лест стоял, опустив голову, перед гранитным памятником с фотографией молодой миловидной женщины, на которую был очень похож.       «Надежда Михайловна Смирнова. 08.07.1963-25.04.2003»       Могила была ухоженной: на ней росло несколько видов цветов, которые, правда, уже отцвели, земля была тщательно прополота от сорняков, вокруг зеленела подстриженная трава, а темно-зеленая оградка была совсем недавно покрашена. Этим всем занимался Лест — никто больше сюда не приходил. Пространства внутри было совсем мало: никакие скамейки и столики здесь поставить не представлялось возможным.       — Привет, мам, — тихо сказал Лест и положил четыре белые лилии на могилу, поближе к памятнику, — Вот, купил тебе лилии — ты же их любила. Но никто тебе их не дарил… Только я теперь приношу. Когда уже не нужно.       Он сел на траву и прислонился плечом к оградке так, чтобы смотреть на памятник.       — Мам, так плохо без тебя… — прошептал он и почувствовал, как слезы выступают на глаза.       Уже пять лет прошло, а он всегда плачет, когда приходит.       Мама была очень теплой, заботливой и красивой. Такой он ее запомнил. Яркая, улыбчивая, с пышными каштановыми волосами до плеч, с веселым, словно искристым смехом — такой она осталась для него навсегда. Хотя на самом деле к концу жизни она превратилась в тихую женщину, которая никогда не смеялась и ходила с вечно опущенной головой. Поредевшие волосы с сединой всегда были собраны в небрежный пучок, под глазами залегли темные мешки от постоянного недосыпания, а лоб пересекали глубокие морщины. Но глаза оставались теплыми и добрыми, а руки ласковыми.       Лест хотел помнить ее другой — молодой и веселой. Поэтому на памятнике было такое старое фото. Памятник он поставил буквально неделю назад. Он был дорогой и красивый: большой, из темного гранита и с резными белыми цветками, обрамляющими его с левой стороны и сверху.       И теперь так непривычно, но так приятно было смотреть на лицо матери, когда он с ней разговаривал. А она будто улыбалась в ответ своей нежной любящей улыбкой.              Они играли в машинки — запускали их в пирамидки из кубиков и смотрели сколько пирамидок развалится. Это было весело, и они громко смеялись, наслаждаясь игрой.       Мама была очень доброй. Она всегда была рядом, когда он падал, чтобы помочь подняться и пожалеть. И боль сразу отступала. Она почти никогда не ругалась, а Лест был послушным мальчиком, потому что любил маму. Он не скандалил, когда нужно было идти домой. Он не выпрашивал игрушки и вкусности в магазине, потому что знал, что у мамы не так уж много денег — мама не может покупать ему все, что он хочет. Зато она его любит.       Дома они вместе смотрели мультики и играли. Мама помогала лепить из пластилина и советовала, какими фломастерами раскрашивать раскраски. И уже в пять лет научила читать, и с тех пор Лест читал, не переставая.       Мальчик очень удачно запустил одну из машинок в кубики — упало целых пять пирамидок! Мама захлопала в ладоши, а Лест звонко рассмеялся.       Хлопнула дверь, и оба затихли. Мир померк.       Мама сразу встала с пола и торопливо пошла в прихожую. Лест побежал за ней, а внутри задрожало какое-то тревожное чувство.       — Привет, Коль. Как твой день прошел? — улыбнулась мама своей теплой улыбкой, обнимая мрачного мужчину с неопрятной щетиной и выпуклым животом.       — Нормально, — буркнул он, — Ужин готов?       — Конечно, готов, Коленька, — мама поспешила на кухню, — Сейчас погрею тебе покушать.       Отец прошел мимо стоящего в коридоре Леста, словно не видя сына, но по дороге на кухню заглянул в его комнату:       — Надя! — недовольно крикнул он, — Почему у него игрушки опять раскиданы?       — Коль, ну он же ребенок! Он играет, — оправдалась мама.       Отец чуть пошатнулся, потом прошел на кухню, грузно приземлился на стул и строго посмотрел на жену мутными глазами:       — Ты плохо следишь за ним.       Мама ничего не ответила, суетясь у плиты. Лест побежал в комнату и быстро собрал в коробку кубики и машинки, уничтожая следы увлекательной игры. Он не хотел, чтобы папа опять ссорился с мамой.       — И зачем я вообще на тебе женился? — сказал отец в никуда, закатывая глаза, — Можно было бы сразу догадаться, что ты будешь херовой женой. И матерью. Ты сидишь с ребенком дома, а я впахиваю. И ты даже не можешь за ним уследить.       Мама опять ничего не ответила, продолжая смотреть на греющийся в небольшой кастрюльке суп. Лест вышел из комнаты и остановился на пороге кухни:       — Пап! Я все убрал, пап!       — Молчи, когда взрослые разговаривают! — рявкнул отец, — Иди в свою комнату и не высовывайся оттуда.       Лест тут же спрятался за стенкой, но продолжил украдкой выглядывать, со страхом наблюдая за тем, что происходит на кухне. Мама налила суп в тарелку и поставила ее перед отцом. Тот попробовал его, потом посмотрел на маму своими светлыми водянистыми глазами:       — У бабы одна задача — стоять у плиты и нормально готовить своему мужу. Это же легко, да? Я же не требую кулинарных шедевров, — начал он медленно и угрожающе, потом перешел на крик, — Но ты настолько тупая, что даже нормальный суп сварить не можешь! Почему суп пересолен?!       — Коль, нормальный суп, — пролепетала мама, испуганно глядя на отца, — Мы ели его сегодня.       Да, Лест его ел — было вкусно.       Отец вдруг метнул в маму ложку. Та попала ей в плечо, а потом со звоном упала на пол. Отец продолжал смотреть на маму, тяжело дыша от ярости.       Лест, дрожа от страха, скрылся в комнате и опустился на пол у стены, сжавшись в комок и обхватив себя за плечи. Слезы беззвучно текли из глаз.       Такие ссоры случались все чаще и чаще. И каждый раз, когда они ссорились, часть его умирала. Какая-то светлая часть. Та часть, что любила жизнь. Она отмирала медленно, по кусочкам.              Лест вытер слезы и посмотрел на памятник, на эту улыбающуюся красивую женщину. Так хотелось снова почувствовать ее теплые объятия.       — Я ведь должен был вырасти и защищать тебя… А я просто стал шлюхой. И даже себя защитить не могу.       Долго плакать нельзя было — надо ведь с нормальным лицом приехать к Райану. Да и время уже подходило. Лест встал и снова посмотрел на фото. Он немало денег отдал за этот памятник, он долго копил. Точнее несколько лет после ее смерти денег хватало только на себя, откладывать не получалось. Но теперь с помощью Влада — с его советами, связями и клиентами, которые приходили от него, — деньги появились. Не то чтобы много. Тем более Влад нещадно его обирал. Но все равно хватало и на шмотки, и на косметику, и на атрибутику. Хватало на напитки в клубах и на такси. И даже ходить на крупные концерты мог теперь себе позволить. И еще оставалось. Вот и получилось скопить на памятник. Правда, все равно немного не рассчитал, и в этом месяце не смог отдать Владу сразу всю плату за проживание. Но еще пара недель — и отдаст. Но пока придется очень жестко экономить. Поэтому и сидел на скамейке все утро, а не в кафе.       — Я ведь знаю, что ты меня не слышишь. Я ведь знаю, что тебя просто нет, — тихо сказал Лест, не отводя глаз от могилы, — Но так хочется поговорить с тобой… Я так тебя люблю, мама. Да, это я виноват в том, что ты меня оставила. Но мне так плохо без тебя…       Он снова смахнул слезы, вышел за оградку и тихо прикрыл за собой калитку.