вместе

Недостаточно. Скарамучча вырывает исписанный лист из тетради и безжалостно комкает свои мысли в ладонях, выбрасывая на пол. Недостаточно. Настольная лампа боязливо мигает и подскакивает, желая уже наконец покинуть непутевого хозяина каждый раз, когда Скарамучча, не сдержавшись, ударяет кулаком об стол. Недостаточно. Мыслей, крутящихся в голове разноцветным калейдоскопом, слишком много — они давят, скручиваются внутри и не выходят наружу разумными словосочетаниями и предложениями. Бумага будто впитывает в себя всю их красноречивость, оставляя после только бездушные чернильные записи. Недостаточно. Скарамучча перечитывает сумбурно написанные предложения, морщась. В мыслях они звучали и мерцали своей эмоциональностью, на бумаге же выглядят серой ни капли не выделяющейся массой. И если он хочет поравняться в этом мастерстве с ним, то ему срочно нужно сделать что-то со своей бездарностью. Иначе он никогда не станет лучше него. И навсегда останется в том моменте, когда он безжалостно бросил его, исчезнув из жизни. Мысли о нём снова возвращают Скарамуччу к неприятным, кровоточащим и отдающим болью в сердце воспоминаниям и слабостям. Первая — сам Казуха, вторая — его чувства к нему. Последние не прекращают щемить в груди с того самого момента. Момента, который он бы хотел забыть, вырвать из своей памяти как… сорняк. Которым Казуха априори не мог быть, будучи слишком прекрасным для такого ничтожного сравнения. Скарамучча не был силён в ботанике, зато внимательно слушал рассказы Казухи о цветах. И… у него была одна ассоциация для Каэдехары — белая камелия, которая, как однажды обмолвился Казуха, означала: «ты — огонь в моём сердце». Скарамучче тогда это значение вскружило голову, хоть и сказанная другом фраза не была обращена лично к нему. Он запомнил этот цветок, который, со временем, стал значить для него ещё больше, оставляя на кончике языка привкус горечи. В юношеской груди белые камелии трепетали ожиданием и верой в правильный — для эгоистичного Куникудзуши — исход, но, услышав последние слова Казухи, они начали постепенно окрашиваться в ярко-алый, означающий осознание влюбленности для Куникудзуши. Он не мог сдвинуться с места в их последнюю встречу. Стоял, чувствуя как лодыжки щекочут лепестки кровавых ликорисов, шепчущих: «…мы никогда не встретимся снова», — а перед глазами размывался силуэт Казухи. Именно тогда внутри что-то сломалось и перевернуло жизнь юного Куникудзуши с ног на голову. Он… не мог отпустить Казуху. Скучал, горевал, плакал, когда оставался один, разбивал кулаки о стену и срывал голос, пока не притронулся к чернилам. В тот день бумага впитала и запечатлела в себе всю горечь, испытываемую Куникудзуши. Постепенно, долго и мучительно размышляя о поступке Казухи и не находя оправданий его поступку, Куникудзуши вдруг озлобился на него. Надел на себя маску некого «Скарамуччи», который являлся полной противоположностью ранимому Дзуши — агрессивный, тщеславный, самоуверенный, ведомый желанием стать лучше Казухи и показать ему, кого он потерял. И этот образ работал, помогал держаться юноше на плаву, пытаясь пробиться в карьере айдола. Вот только иногда трескался, возвращая прежнего Куникудзуши. Как сейчас. Потому что он снова вернулся к тем самым записям, рассматривая их в уже тысячный, миллионный, но ощущающийся как в первый раз. Как я мог быть так недальновиден Для того, кто даже себя предать способен? Собственные строки — каждый грёбанный раз — отдают в груди режущей болью, и Куникудзуши задыхается, захлопывая тетрадь. Всё происходящее с того момента давит на него, пригвождает к земле и не даёт возможности по-настоящему отпустить Казуху. Он понимает, что обманывает себя и что идёт на поводу у мести. Так быть не должно, но Куникудзуши не знает, что ему делать, оставшись одному. Хейдзо, конечно же, помогал ему и помогает, как только может, и слова благодарности так и застревают в горле Дзуши, потому что это не то. Он не хочет забывать Казуху. Не хочет искоренять его из своей жизни и забывать любой момент, проведенный с ним. Он хочет снова стать его другом. Но не может.