вместе

Куникудзуши тянет Казуху ближе, на себя, довольно улыбаясь после от ощущения оголенного тела на собственном. Приятно, жарко, желанно. Перемещает ладонь с предплечья на шею, и водит тонкими пальцами по почти потерявшим свою яркость засосам. Казуха подставляется под нежные прикосновения и прикрывает глаза, растягивая губы в легкой улыбке. Куникудзуши внимательно разглядывает партнёра, растаявшего в его руках, будто в первый раз. Ведёт ладонью выше, к щеке, и гладит её большим пальцем. Казуха склоняет голову в сторону, и пряди, выбившиеся из низкого, неаккуратного и такого привычного хвоста, следуют за этим движением, щекоча руку Дзуши. Он смешно морщит нос и тянется к Каэдехаре, чтобы оставить лёгкий, почти не ощутимый поцелуй на щеке. Казуха приоткрывает глаза, и Куникудзуши теряется в их глубине. Алый, преобладающий цвет сейчас теряет свою яркость, уступая карамельному, который с лихвой затягивает Дзуши дальше и глубже в себя. Туда, куда возвращаться не хотелось бы; туда, где всё пропахло морской солью и наэлектризованным воздухом; туда, где красная прядка смешивалась среди русых, а не блондинистых волос, всегда выделяясь. — Куни-кудзу-ши, — мягко тянет по слогам такой привычный и давно позабытый голос. Названный вздрагивает, когда поверх дзушиной ладони укладывается его. Куникудзуши вновь ощущает её шероховатость, тяжесть и множество мозолей. — Куни-кудзу-ши, — повторяет, но теперь в его голосе слышатся радостные нотки. Он улыбается. Той самой мягкой улыбкой, кружащей голову. Улыбается, а Куникудзуши не может поверить в происходящее. Он ведь… умер. — Куникудзуши! — обеспокоенный голос Казухи возвращает Дзуши в горькую реальность, где по его щекам стекают непрошеные слезы, а Каэдехара смотрит озадаченно и обеспокоенно, склоняясь над парнем. Ведёт подушечками пальцев по коже, нежно и аккуратно стирая дзушины слёзы. Куникудзуши отмечает, что руки Казухи другие, не такие как у него — ощущаются легче и мягче, не смотря на россыпь мелких шрамов и мозолей. — Тебя что-то беспокоит? — в обычно мелодичный голос закрадываются нотки переживания за партнера, молча подставляющегося под его касания. Куникудзуши притягивает Казуху ещё ближе к себе за шею, засматриваясь на подрагивающую алую прядь прежде, чем ответить: — Нет, — врать Куникудзуши приходится не впервые, но, если быть честным, в его словах есть и доля правды. — Тебе не нужно беспокоиться обо мне, — тихо проговаривает Дзуши в чужие губы, сверкая электрическими молниями в прояснившихся глазах. Казуха недоверчиво кивает, поддаваясь дзушиному натиску в виде сжавшихся ладоней на шее, и целует. Медленно, непривычно, но чувственно. Не успевшее сорваться с губ Куникудзуши «Нива», тонет в поцелуе, оседая где-то возле сердца тянущим вниз чувством сожаления. Потому что когда-то он целовал Дзуши также; потому что Дзуши хотел бы вернуться в прошлое и спасти его; потому что Дзуши по-настоящему вновь влюбился в Казуху, отпустив его и оставив в прошлом. Пока Куникудзуши хранит память о нём, тот будет жить, а красная прядь, передающаяся от него уже несколько поколений, станет самым лучшим напоминанием о том, кто стоял у истоков семейного древа, послужившего поздним, но долгожданным воссоединением Куникудзуши и Нивы.