Ultraviolence/Ультранасилие

      На Литейном проспекте три лучших места: сад Ахматовой, дворик перед театром и «Подписные издания». В двух из них Антон курил, в книжном только рассматривал и, если получалось, читал по несколько страниц любых книг. Есть истории, которые резонируют, есть те, что просто хорошо написаны, есть те, которые бесят. Большая часть из университетской программы Антона раздражала. До зубовного скрежета — нравоучения Толстого, однотипный Островский, сексистский Стриндберг, и это не говоря уже о научных текстах.        Пальцы коснулись мягкой обложки, прошлись по переплёту, чуть сжались на корешке. Потянули. «Это должно было быть доброе утро» — почти вслух прочитал Антон, вдыхая запах печатных листов. Чуть шершавые листки, то, что называют «газетной бумагой», мелкий шрифт, маленькие иллюстрации.       «Привет! Это должно было быть доброе утро,       Но я не спал уже четвёртые сутки» *- вместо эпиграфа. Про себя Антон проворчал что-то вроде «Ну опять херню издали», но продолжил. Мало ли почему автор выбрал настолько идиотские строчки, может, прямо подходит?       «Привет! Пожалуйста, не закрывай книгу, я хочу говорить с тобой. Меня зовут Арсений. Я ищу дом».       Антон пролистал книгу, но следующие листы были как будто нечитаемы.       «Хей, наше знакомство ещё не зашло так далеко)» — всё ещё первая страница, — «Может, сходим в кафе? Я расскажу тебе что-то, что хочешь. Кажется, ты студент, так? На Моховой есть отличное кафе, хочешь туда?»       «Да я только что оттуда, блин» — Антон думал закрыть книгу, но успел прочитать больше: «Но я же не в твой вуз тебя зову, и в библиотеку ты не пойдёшь».       На обороте цена, ровно столько, сколько стоит кофе, если покупать по студенческому. Шастун тяжело выдохнул, приложил карту, и книга в руке отдалась тяжестью и теплом, золотые буквы перелились. «Спасибо» — отпечаталось на пустом до того авантитуле, и подпись: «от автора». Кто автор? Решение печатающих книгу было филигранно постмодернистским: вместо подписи — маленькое зеркальце.        Он покупал случайные книги часто, чаще, чем это привычно студенту. В конце концов, это интересно. Разные издания, авторы, между которыми не выявить связь никак. Лишь бы не учебное.       Антон Шастун, ученик третьего курса редкой — он даже убеждён, что не слишком полезной, специальности, — театроведческой. Единственный парень, за что ему многое прощалось, будущий театральный критик. Умный, уверенный, в чёрном пальто. В широких карманах Бродский, пачка сигарет, конечно же, «Мальборо», зажигалка, пропуски. В телефоне тоже маленькая библиотека.       «Отличное соседство» — высветилось на странице, — «Всегда хотел быть средним между поэзией и смертельной болезнью». «Не выпендривайся» — проворчал Антон про себя, и книга откликнулась. «Я не иронично». Почему-то Шастун уже смирился с этими удивительно совпадавшими строками. «Я довольно предсказуемый, так?»       «Я не знаю. Мне сложно сравнивать, не так много социального опыта. Просто ты мне нравишься. Красивый». Комплименты внешности сомнительны, но Антона подкупали. Это было важнее, чем поступки, простые слова. Красивый. Милые кудряшки. Омут зелёных глаз. Длинные, изящные пальцы. Крутой стиль в одежде. Мелочи, которые замечали при знакомстве, и забывали уже на этапе вторых встреч. «Я не забуду, » — в следующей строке, — «ты удивительный. Я понял это по пальцам. Очень тонкие, но подушечки мягкие, нежнее, чем, вроде бы, у пианистов. Но я не спец. Кольца, кстати, забавно звенят. Людям не больно, когда ты их касаешься?» — Фильтр, пожалуйста. — бариста кивнул, спросил номер. — Шестой напиток бесплатно. — он улыбнулся, и Антон ответил так же, садясь на диванчик. В стеклянной баночке на деревянном столе лаванда, амарант, лён. Рядом — кофейный журнал. На стенах простенькие фото, как из пинтереста, всё пастельных цветов.       «Как много фактуры» — откликнулась книга, — «Мне хотелось бы коснуться этого, но, жаль, я не смогу. Спасибо, что ты это замечаешь. Это очень важно для меня. Сложно представить жизнь без зрения, слуха, обоняния. Представь: я не только не могу выпить кофе, но даже не представляю, как это выглядит, как пахнет кофе. Когда ты зашёл сюда, ты подумал: «Ого, как пахнет». Я пытаюсь представить. В твоих мыслях я вижу не то, что привело тебя к ощущению, а само ощущение. Но если бы не ты, я оставался бы глух и слеп совсем, и я рад, что ты чувствуешь так много».       «Все мысли читаешь?»       «У меня есть врождённое чувство такта».       Кофе не горький, но чуть кисловатый, отдававший цитрусовыми нотами, едва заметным шоколадным послевкусием. Антон позволял себе привыкнуть к кофе. Мягко, но не обволакивающе, тепло разлилось по горлу, согревая. Если закрыть глаза, то можно представить беловатые соцветия, широкие зелёные листья, натруженные руки, собирающие зёрна, обрядовые рисунки, яркие ткани, совершенно другая культура. Гиперчувствительность была, вообще-то, бесполезна для работы с кофе. С другой стороны, отличная способность для снобских замечаний. Специальность театроведа, в некотором смысле, обязывает. Антон улыбнулся. Он легко перешёл кризис обучения год назад, а теперь просто жил. Концентрировался на деталях, надеясь пережить зиму, весну, лето… А осень не переживал. Лучшее время в Санкт-Петербурге, особенно на узкой, маленькой Моховой.       «Спасибо» — Антон вернулся к чтению, — «Это восхитительно, как же хорошо, что мы встретились. Надеюсь, тебе тоже со мной интересно. Рассказать что-то?»       «Как будто тот, кто стоял всю жизнь на пыльной полке, может знать хоть что-то».       «Ну, я довольно начитанный. Знаешь, что означают цветы на столе? Моё воспоминание о твоей доброте приносит тихую радость, и любовь моя бессмертна. Вольная трактовка, но это вообще, конечно, всё вилами по воде писано. Антон, » — Шастун аж поперхнулся, — «тебе нравятся символисты? Блок, Брюсов?»       «Лучше Гумилёв»       «Я так и знал. Люди и тени стоят у входа в зоологический сад планет. А Машенька?»**       «Машенька давно умерла, у нас тут теперь, эм?..»       «Да, можешь не продолжать. Мне нравится твой мысленный процесс. Довольно структурировано, я имею в виду. Много пишешь?       «Анализ драмы, анализ спектакля, и тысяча ещё»       «О боже мой. Не очень хорошо представляю тебя внешне, но твой мозг секси. Серьёзно, Антон, я в восторге»       «Я учусь на похуй»       «Фантастика. А ты вообще, ну, гуляешь? Просто хочу посмотреть город, послушать, хочу… Больше не стоять на полке. Пожалуйста»       «Гениальный маркетинговый ход»       «Сработал?»       «Завтра погуляем».       На секунду книга как будто замерла, и Антон удивлённо засмотрелся на рисовавшийся эскиз. Линии как будто появлялись прямо на глазах. Округлая, потом вторая, симметричные плавные, несколько черт, потом две длинные изогнутые линии, и тонкая, как бы рябящая полоса горизонта. Карпик Кои. Чёрные пятна проступили на спинке и плавниках, сама рыба изогнулась дугой, выныривая из воды.       «Рыбка кои значит радость. Я много провёл в диалоге с символистами. На книжных полках и разговоров-то что о символах. Мы душнилы. Прости, я не всё могу выражать словами, но стремлюсь»       «Да ладно, у меня как раз по времени подходит. Хочешь на душнильские лекции?»       «Безусловно. Прости, я сегодня разговорчивый, если нужно будет, то я умею молчать. Знакомство всегда такое… Волнительное?»       Антон пожал плечами, допивая кофе, оставляя пару глотков на сигарету. Фильтр уже остывал, так что вкус угасал, становился чуть горьким, чуть более кислым, едва заметно теряя шоколадность. Студент поднялся с дивана, надевая пальто. — Как вам фильтр? — Отлично. Мне очень нравится. — Доброго вечера. — Вам тоже.       Всё с улыбкой, любое взаимодействие с работниками в кофейнях, магазинах, пекарнях Антон строил на уважении, и, если возможно, на шутках.       «Мы домой?»       «Метро, автобус, и будем на месте. Шаговая доступность»       Антон забросил книгу в шоппер, включил наушники, позволяя себе сконцентрироваться на мелочах. Пересечение Пестеля и Моховой, где когда-то жил Бродский, церковь, отбивавшая ровно семь, полукруглое финское посольство, шумная Чернышевская, даже знакомая больная бабушка рядом. Всё под медленный минорный плейлист, пока на строки песен накладывались собственные стихи. «Бездыханная лёгкость сродни Неспособности отдыха от Невы, Воспитанник Пестеля и Литейного, В шагах — шаге — от дома молельного…»       Поверх, поверх, поверх, наслаиваясь на образы города, настолько привычные. Метро шумело поездами и многоязыкими человеческими голосами. Шастун не вслушивался давным-давно в этот гул. Девять станций вперёд, столько же обратно, примерно полчаса. Конец красной ветки, где многоэтажки, серость, спально-районный пейзаж. Небо расплакалось, но Антон успел забежать в дребезжащий старый троллейбус. Ещё полчаса.       Пятнадцатый этаж общежития, запах лаванды, свежести и дождя. В комнате никого, Антон уже пару лет жил один, с «мёртвой душой» — соседом, постоянно жившим у друзей и девушек. Белые стены, жёсткая кровать, огромный книжный шкаф. Жизнь в общежитии — это удивительный эксперимент о способности существовать в аскезе, в необходимом минимуме.       Эмалированное судно,       окошко, тумбочка, кровать,       жить тяжело и неуютно,       зато уютно умирать.***       Ещё рано. На большом окне капли дождя, чайник кипит и варится гречка. Антон нарезал сыр и помидоры на маленькой доске, выкладывая ломтики на плоской серой тарелке. Шастун включил на фон видео — самое случайное, какое можно выбрать. Сходил на кухню, выложил гречку в тарелку, наконец, поужинал. Вытащил книгу.       «Приятного аппетита. Что теперь? Спать? Будем болтать? Устал?» — вопросы звучали спонтанно, но Антон ощутил странное спокойствие. Если нужно, книга помолчит, подождёт его, но можно всё рассказать, вряд ли кто-то заинтересуется его историями.       «Всё хорошо. Можем поболтать. Как к тебе обращаться?»       «Арсений. Спасибо, что проводишь со мной время. Я провёл долгое время на полке, хотя и кажусь постметамодерновым, но тридцать лет… Антон, ты не представляешь, как это скучно. Мои друзья уходили в чужие руки, меня брали, но ставили обратно. Кто-то даже вырвал страницу, это больно. Я сохранил воспоминание об этом. Видишь, на титульном листе теперь ломаная линия? Это разрыв. Удивительная боль, использованность, как будто ты уже никогда не будешь целым, нормальным. Никто не протянет тебе руку. Не коснётся, не откроет дальше обложки. Но теперь есть ты! Особенный. Я буду с тобой, Антон. Не знаю, что бы я делал без тебя»       Шастун долго молчал, пытаясь переварить произошедшее.       «Я понимаю, что это много. Устал, да? Пора спать, мозг легче разберётся с информацией во сне»       Антон кивнул, падая в дремоту. Странно, ещё одиннадцать, а так хочется отдохнуть. Даже умываться лень. Но вот о выключил свет, закрыл окно, укутался в плед. Уже закрывая глаза, Шастун почувствовал, как едва ощущаемые руки коснулись плеч, волос, обняли его.       «Боже мой, я схожу с ума»       «Доброй ночи, Антон»