Ultraviolence/Ультранасилие

      «Доброе утро» — первая запись в книге. Антон едва открыл глаза, почистил зубы, умылся. Вода не успела прогреться с утра, так что холодные капли стекали по лицу, шее, за ворот футболки. В холодильнике — ничего на завтрак, как всегда. Варить кофе нет времени, только перехватить ноут и бежать.       Всегда бежать. Одному, с другом, за троллейбусом и после метро. Антон прикрыл глаза, стоя у окна, и попытался отвлечься. От голода во рту горечь, осязаемая даже на обветренных губах. Кофе на голодный желудок особенно завораживает вкусами, всё отдаётся в тысячу раз острее и мягче тоже. Шастун перевёл взгляд на табличку «Спешелти не равно снобизм», и замер на мгновение. Он опаздывал на пару, он не выспался, он так устал. Но с кофе мир другой, будто через сепию, сразу маленький, простой и уютный. Лет семь назад он попробовал кофе, терпкий, горький, сваренный тогда ещё одноклассником в эмалированной турке. Кофе был остывший, и существовал буквально как проверка на прочность. Но бодрил. Нельзя сказать, что Антон решил: «без кофе теперь не выжить», но понял суть. Не просто мерзкая жижа, а своеобразие вкусов.       Отвлекаясь от скучной пары, Шастун с головой ушёл в воспоминания. Маленький город, не важно какой, важно, что нет культуры кофе как таковой. Но есть мама с её иррациональным стремлением попробовать всё. Что можно найти на окраине, где с одной стороны лес, с другой — завод, с третьей — круглосуточная пивная? Мама нашла. Воспоминание — картина импрессионизма, настолько же пронизанная светом, теми же характерными мазками. Антону всегда казалось, что лучше Мане не рисовал никто, потому что владение не цветом, но светом — высшее мастерство. Даже в мыслях Шастун пытался копировать этот приём. Возвращаясь, он помнил залитые солнцем окна девятиэтажки, из которой в летний полдень они вышли. Антону пятнадцать, он не смыслил тогда ничего ни в кофе, ни в чае, ни в чём. Но в маленькой лавке напротив продают свежесмолотый кофе в бумажных пакетиках. Как пах кофе! Антон не мог забыть запах, даже если бы захотел. Клубника, шоколад, мята, цветы — всё как будто смешалось, рождая чудо. Мама выбирала несколько, давая сыну послушать — она говорила именно «послушать» кофе. Пакетики заклеивали маленькой золотой наклейкой, как печатью.        Спустя пару лет кофейная лавка закрылась, и на её месте появилась церковная. Ладан и что-то непередаваемо масляно-кислое сменило праздник вкуса и запаха. Хорошо, что рядом был магазинчик со сладостями и чаем. Продавец, конечно, не была так заинтересована в кофе, не любила его, возможно, так сильно, как это было в семье Антона. Но она советовала разный молотый кофе, подсказывала, какой зерновой лучше подойдёт для френч-пресса или турки, с каким не получится смешать сливки и молоко. Снова воспоминание, полное тёплых оттенков — конец девятого класса. Лето, экзамены сданы, в маленьком городе всё цветёт, и скоро будет нестерпимо жарко, но сегодня всё ещё можно носить футболки. Мама купила растворимый кофе, пила и морщилась каждое утро. Шастун получил деньги от бабушки, не так много, но не плохо, вполне… достаточно для сигарет и энергетика. Не то чтобы он хотел зайти в лавку с кофе, просто привычка.       Зерновой кофе. Робуста. Индия. Южный ветер выдул кислые нотки, оставляя земляные и древесные. Бумажный пакет, по которому уже видно, насколько приятно-бархатное послевкусие будет на языке. До свидания, подарок от бабушки, здравствуй подарок маме.        «Прекрасный сын» — оценила книга, «Не ожидал».        «Это разовая акция, если что. Она потом узнала, что я курю, и кофе не спас»        «Курить вредно»        «Я тебя сейчас захлопну»        Антон действительно закрыл книгу, вставая со стула. Пара кончилась, ещё две, и можно уйти. Конечно, можно и сейчас свалить, но сессия и без херовой посещаемости будет испытанием. Шастун вздохнул.        «Препод раздражает?»        «Знаешь, я надеялся, что у меня будет хотя бы один красивый мужик вести»        «Ого»        «Я перекурю, а ты думай об этом»        Но книга молчала, подбирая слова. Дым сигареты рассеивался в воздухе, воспаряя к своду арки, и впитываясь в песочные стены. Хорошие сигареты не горчат даже у основания. Хотя это буквально «Красный Мальборо» — они жестковаты сами по себе. Но что-то в этом есть, как будто уверенность, что пока в кружке — фильтр, а в руках сигарета, мир не рухнет.        «Ну что»        «Антон, ты встречаешься с кем-то? Прости за бестактность»        «Не. Я заебался»        «Но ты же такой красивый!»        «Но я же учусь с теми, к кому меня вообще не тянет, или ты предлагаешь в общаге поискать? Буду готовить, и ко мне подойдёт прекрасный голубоглазый брюнет, похожий на графа, и скажет: «пошли пить пиво и сосаться».        «Ладно. Прости, что пристал, я не очень могу в социализацию»        «Всё ок. Я вообще с книгой разговариваю»        Пять вечера, самый час-пик. Над Моховой уже обрушился ливень, и лужи напоминали о бесполезности ежегодного ремонта улиц.        «Мы пойдём одни?»        «Да, тебе же типо будет неприятно, если я просто на фоне буду болтать с друзьями? Да, нет, плюсы, минусы, подводные камни?»        «Нет, мне будет нормально, даже если я буду просто слушать, не хочу ограждать тебя от друзей»        Антон пожал плечами, забегая за кофе. — Дим? Чё какие планы? — друг с продюсерского устало сидел, кутаясь в шарф. — Да никаких, я заебался. — Сентя-я-я-ябрь. — протянул Антон, усмехнувшись. Дима был старше, но не на много, и учился годом младше. В одном из разговоров Шастун просто предложил учиться вместе — и вот, оба уже уставшие живут в Питере. — Может, погуляем?       В книге что-то появилось, но тут же стёрлось. Антон даже не раскрыл её. Дима пожал плечами, вставая с кресла. Дежурное «спасибо, доброго дня» — и они уже сворачивают на Пестеля, закуривают на Литейном, оглядываясь. В следующую субботу прогулка по маршруту Бродского, и Антон предложил Позову пойти вместе. Преподавательница по русской литературе проводила подобное периодически, просто так, чтобы показать, как близко жили те, кого мы называем великими. Дворики Петроградки, узкие улочки рядом с Сенной…       Невский шумный, как всегда, к вечеру стоящий в пробках. Ничего интересного, Антон всегда пытался избегать главный проспект. Что здесь искать? Чай? Анничков мост, громадные кони вот-вот сорвутся с постамента. Рядом экскурсия, где женщина припоминала все варианты легенд. — Как Катя? — искренне интересно. — Да нормально. Пока болеет у себя в Петергофе. Я вчера ездил, лекарства принёс… Простудное, не переживай. — У неё тоже нет красивых однокурсников? — Чувак, она на филфаке учится. — А я на театроведческом. — Охуенная пара двух душнил получится.       Антон закатил глаза, спускаясь в подземный переход. — Зато общие интересы. — Нищета не сближает. — Противный. — Антон, серьёзно, надо тебе найти папика. Чтобы до вуза не так далеко ездить было. Будешь высыпаться, хорошо питаться, бросишь вуз, начнёшь писать тупые стихи, я тебя спродюсирую. Стрём, норм? — Ой, иди нахер.       Вообще-то хорошая идея. Одиночество каждый день мешало, оставляя с ощущением отсутствия заботы, любви и, более всего, физического присутствия. У Антона были отношения на расстоянии, но это казалось таким необязательным, пустым. Зачем нужен кто-то, кто не может коснуться, обнять, спасти. От этих отношений не горячо, ни холодно, просто галочка напротив графы «не один». Хотя так ещё более одиноко, нельзя же искать кого-то, находясь уже в отношениях. Но даже если бы кто-то интересовался его самочувствием как это делает Дима для Кати, Антон бы влюбился. Уже не важно, насколько красив был бы человек, но лучше бы темноволосый с голубыми глазами. — Справедливости ради, твой типаж не слишком гетеросексуальный, слава богу. — Да, я одинокий одиночка, перестань, блин. — Найди кого-нибудь, камон. — Я вообще-то в отношениях. — Закончи их? — Я разобью чужое сердце. — А сейчас не разбиваешь? А твоё, ну, что там у тебя вместо сердца? Его не разбиваешь? — Моё сердце холодное, словно лёд, ты не придёшь, а кто-нибудь другой придёт, я слишком хороша для слёз. — Понял.       Они уже свернули к каналу Грибоедова, прошли мимо Думской. Здесь всегда было спокойнее и тише, и уже рукой подать до Мариинки, откуда уехать можно на одном — о чудо, без пересадок — автобусе. — Это нездорово. — Отношения со мной, мои отношения или холодное сердце? — «Холодное сердце» мне нравится. Ну, там, «отпусти, и забудь»… Я про твои отношения, ты же даже стих написал, даже жениться обещал. — Да, я худший партнёр. Но она хочет уехать из страны, Питер ей не нравится, так что, технически говоря, странно было бы предполагать любовь до гроба. Я с ней не поеду. — А чего? Европа, красиво… — Ей нигде не красиво, кроме магазинов комиксов, Дим. Я нихуя не различаю вот это всё, там ещё постоянно народу дохуя, я пиздец как устал в её крайний приезд. — Антон. — Ну правда. — Нахуя ты это тянешь, если тебе это не надо? — Я же говорил. Я у неё первый, и она уверена, что последний. Она прямо без меня, не знаю, жить не может? — Мудачество. — Согласен. — Ладно, я поддержу тебя в любом случае. Но это будет пиздец как неловко, если ты параллельно будешь встречаться. Даже в твиттер не напишешь, в инсту не выложишь. Буквально. — Пиздец. Дим, я лох? — Да. — А ты? — Я тоже лох. Я же с тобой дружу, придурок. Я правильно понимаю, что тебе в ней только нездоровая увлечённость комиксами не нравится? — Нет. Целый список. Я имею в виду, ну, ей Питер не нравится at all. Мы гуляли, например, по Елагину, а там ну очень красиво же, ну. Сели на берег, она смотрит, и такая: «Ого, красиво. Как в Калининграде». Чисто питерской красоты же нет. Она ещё считает, что тут все неебаться интеллигенты, поэтому старается вести себя грубо. Ведь она не местная, а у них типо принято бухать и орать. — Пиздец. — Это, конечно, не отменяет, что я мудак.       Двойка подъехала вовремя, до того, как Дима успел согласиться. Пришлось сесть не рядом, так что Антон, прижавшись к окну, открыл книгу.       «Антон, ты не мудак»       «Я забыл, что ты всё слышишь»       «Я и не слышу. Но читаю мысли. Нормально хотеть физической и ментальной поддержки от партнёра. Обижаться тоже нормально»        «А думать об измене?»        «Это не хорошо, но все ошибаются. Ничего сверххуёвого, не переживай так»        Антон ощутил, как к ео плечу прикоснулись, но ничья рука не лежала рядом.        «Слушай, я схожу с ума»        «Да нет, это фантомное чувство, наш мозг может их создавать. Ничего особенного. Даже я могу так сделать, а я всего лишь книга, между прочим, просто с некоторой возможностью влиять на тебя»        «Можешь меня обнять?»        «Если хочешь»        Антон даже не произнёс фразу в голове, просто ощутил, как плеч коснулись невидимые руки, по голове прошлись чьи-то пальцы, путаясь в кудрях. Странное спокойствие разлилось по телу, заставляя прикрыть глаза. Поздно ночью, уже в жёсткой кровати, Шастун снова уснул, убаюканный чьими-то прикосновениями.