Ultraviolence/Ультранасилие

       Зеркало было высокое, почти во весь рост. Оно упало — в смысле, Антон его толкнул — на пол, но осколки не выпали, как это бывает чаще всего, просто треснуло, разделяя единое отражение на сотни маленьких осколков. Шастун смотрел, как пьяный, не испуганно, а признавая факт. Как часто он думал сделать подобное? Он не смог бы ответить. Он чувствовал только, как поднимается температура. Антон вытащил осколок, и провёл им по руке поперёк вен.        «Я бы неплохо смотрелся в могиле»* — прошептало странное отражение, но Шастун был уверен — он молчал.        «Но я бессмертен, увы».        От жара Антон снял пальто и настежь распахнул окна. На кровати остался телефон, и даже играла песня. Секундное узнавание, Шастун сразу подпел хриплым, усталым голосом, уже простуженным:        «He used to call me DN        That stood for Deadly Nightshade» **        Внутри него был яд, убивавший медленно и жадно. Он пил его кровь, он пил его поцелуи, он пил его боль, он пил его лёд, он пил его слёзы, он пил его мысли, он пил его страх, он пил его счастье, он пил его отчаяние, он пил его дым сигарет, он пил его кофе, он пил его разговоры, он пил его солнце, он пил его звёзды, он пил его. Не оставил ни кусочка.        «Ведь вся моя жизнь — это ультранасилие,        Вся моя жизнь — это ёбаный цирк»        Антон слышал свой голос, произносивший строки, но не мог признать его. Низкий, звучный, каждое слово произносилось с упоением. Он не слышал подобного ни разу от самого себя, ни в театре, ни в музыке. Может быть, есть похожее в живописи? Шастун сжал зубы, отвоёвывая себе каждый клочок тела, каждую мышцу. Он всегда рисовал правой рукой. Но левая можно было управлять.        Краски упали из шкафа — вот же оно, кисть, разбитое зеркало.       «'Cause I was filled with poison       But blessed with beauty and rage       Jim told me that, he hit me and it felt like a kiss       Jim brought me back, reminded me of when we were kids»        Он сбросил кольца с рук, освобождая пальцы, и закатал рукава. Кровь стекала по правой, оставляла алый след, капала на пол.       «Я мотался по людям       Сердцам и рукам       Посмотри, сколько боли       Смотри, сколько ран»        Антон смотрел, как из баночки стекала на пол чёрная краска. На полу образовывалась лужица, подступавшая к краю зеркала, к босым ногам. Неловкой рукой Шастун взял кисть и опустил прямо в эту лужицу, где к краске примешались пылинки и волосы, чëрные и русые. Мир плыл, но отражение было удивительно чëтким и ясным, как будто фокус был только на нëм.        Первая неловкая линия. Длинная, от уха до подбородка, поверх острых краëв осколков. Серебро, уголь, осиновые щепки, что ещë поможет убить вампира внутри? Кровь, кровь, кровь, его или чужая? Если чужая, то почему из его тела, но если и тело не его, только что-то в сердце, только что-то в голове, шумное, отчаянное, стук сердца, голос, голос шептавший:       «With his ultraviolence       Ultraviolence       Ultraviolence       Ultraviolence»       «Антон, тебе нужно лечь, ты меня слышишь?» — Арсений говорил обеспокоенно, и правая рука Антона забрала кисть из ослабевшей левой. Нервно-нервно-нервно, больно-больно-больно, он словно древком кисти хотел проколоть артерию. Он проигрывал сражение, он продолжал рисовать. Указательный палец в краске, случайный цвет, кажется, охра, как церковная позолота. Может, вампира отпугнут иконы? Его руки из золота, каждый тонкий палец, изысканный, унизанный тонкими кольцами. Они вьются, вьются змеями, пока ноги шагают по кругу. Пятка-носок, прямо по разлившимся краскам и крови, весь пол в следах — и Антон не был уверен, что следы его.        «Антон, тебе нужно прилечь, Антон,        Я пытался быть лучше для всех и для каждого,        После я сдался, и стал сущим злом»        Он бы сдался, и упал, слишком жарко, слишком горячо, от каждого пальца, по лодыжкам, по икрам, поднимаясь к бëдрам. «Нет, Арсений, нет, Арсений, пожалуйста» — самый громкий шëпот. Комната — бесконечный круг, карусель, как тогда, с матерью они ездили на аттракционах. Или как в электричках, когда он был маленьким, и его укачивало. Ему уже не было страшно, он чувствовал только, как его руки летят, как падают сигареты, стол, ноутбук, как рушится, наконец, книжный шкаф прямо на него снова и снова, и ничего не остаëтся. Всегда оставался Арсений. Вот он шагал под руинами, стоял над ним, листая Гумилёв и произнося:        «Люди и тени стоят у входа        В зоологический сад планет».***        Он рисовал его губы кровью, уверенный, что теперь это их общая и ничья вообще. Крупная алая капля стекала прямо по подбородку, Антон прислонился к осколкам, и жадно поцеловал отражение. Солëное, металлическое, колкое, злое, последнее. От кончика языка и прямо к глотке, впиваться в этот воздух, пока мир совсем не рухнул, разбившись.        В волосах — белила, раньше самые ценные, теперь расходовались легко. Завтра никогда не наступит — и он бросил вещи на пол, правая руки держала бокал. Звон. Удар. Осколки по полу, и ноги радостно наступали, хруст, будто по костям. Он видел черепа, тысячи черепов, и прыгал на них. Пусть из глазниц вылетают бабочки, синие, синие как глаза Арсения, и разлетаются по всей комнате.        «I can hear sirens, sirens       He hit me and it felt like a kiss       I can hear violins, violins       Give me all of that ultraviolence»        Он слышал голос Арсения, попадавший в каждую ноту, и эхо, впервые эхо, отдававшееся от каждого угла. «Я люблю тебя, Антон» — сквозь текст, через его ощущения — и на секунду он почувствовал боль, увидел, как испачкана футболка, как порезана рука. Вся комната разворошена — и он схватился за дверцу шкафа, чувствуя, как падает, но его подхватили.        За руки, за ноги, его несли, а он лежал и смотрел в потолок. Летела штукатурка прямо на волосы, и он ничего не чувствовал, только смотрел. Снова миллиарды звëзд и планет, сшибавшихся, падавших, летящих прямо на него, разрушавших стены, и падали книги, и летели простыни, рубашки, он сам летел. Арсений держал его на руках, унося в постель       «Я использовал души, слезами питался,        Теряя друзей и себя самого,        Избивал себя сам, унижал и калечил,        Не зная, что делать ещë»        Он закрыл глаза, и снова оказался в комнате, и снова взял краску, но руки не слышали, не слушались, и Антон резал их. С пальцев летели капельки крови, прямо на отражение. Как много веснушек, как много вокруг красок и крови. Он поднялся, опëрся спиной на стену, закрыв глаза и дыша лишь ртом.       We can go back to New York       Loving you was really hard       We could go back to Woodstock       Where they don't know who we are        На губах снова кровь, вот же Арсений, со штукатуркой в волосах, с золотом планет, отразившихся в глазах, с кольцами, с веснушками. Он в футболке Атона и его штанах, и даже кровь у него на той же руке. Его губы влажные, солнце, и он впивался так жадно, так желанно. Если бы Шастун хотел — он оттолкнул бы, но не хотел. Тот самый букет вкусов, горечь и шоколад, цитрус, сладость, кофе с сигаретой, сок дыни, стекающий по уголкам губ к ключицам, соль сиртаки, пряность базилика, острота кари, и всë в нëм, в его губах. Он снова пил его — но теперь тело уже точно одно на двоих, да, только так, и он растекался тысячей ручьëв, каплями осеннего дождя, строками песен.       Я молил о спасении, глазами со сцены       Я думал что кто-то придёт, но вы все веселились       И тыкали пальцем, кричали, что я идиот       Я ломал себе ребра, выплёвывал зубы свои»        Он знал теперь, как чувствует себя Вавилонская башня, разрушенная и созданная. Его сплели из солнечных лучей, Арсения — из лунного света, Антон рождëн от вечерней зари, Арсений — от утренней звезды. Они переплетались, они создавали мир, и планета замедлила движение. Снова хаос вокруг, горящий, жадный, разевающий пасть, лишь зеркало не соврало. Шастун видел их обоих, и видел, как сам бледнел. Он протянул руку к раме, и его снова подхватили в танец. Шаг, шаг, шаг — вот так, вальс обречëнных.       Heaven is on earth       I will do anything for you, babe       Blessed is this union       Crying tears of gold, like lemonade        Особенность вальса — громкий смех, и он смеялся. Мимо него разлетались страницы старых книг, и он шагал прямо поверх, он наклонялся, он кидал обрывки в окно. Арсений становился прозрачнее, но и Антон не видел рук. Два курсировавших призраков, два забытых скелета. «Мы могли бы быть мертвы?»        Он не выплыл из Финского залива. Его труп плыл подо льдом, и изморозь покрывала кожу узорами Вальгаллы, а на лице застыла улыбка. Он упал прямо на рельсы в метро. Он лежал в коме, ему приносили открытки. Он никогда не был в больнице. Поезд прошëл по нему, а он был добровольцем на смерть. Наконец-то вагоны двигались поперëк и вверх, по древу жизни. Его иглы были отравлены. Он вонзил их в ткань, и уснул на шестнадцать лет, а Арсений не успел разбудить. Он лежал в хрустальном гробу, изысканный, как принц, его веснушки скрыты, на безымянном пальце лишь перстень, и он говорил: «Я жду». Он перепил на вечеринке, он рухнул в реку, он никогда не существовал.        Если он не чувствовал боль, если не было жара и холода, если он слышал лишь песни — мог ли он существовать? Он не пил кофе, он не курил, все книги — выдумка, все стихи — ложь. Есть только Арсений, чьë сердце в его сердце, чья любовь в его любви, чьë тело в его теле. Руки Арсения холодны, его грудь не вздымалась, но и Антон не мог поверить, что дышал. Втягивал холодный воздух и пьянел от кислорода. Не мог выбраться из этого вальса, чей ритм лишь ускорялся.       I love you the first time       I love you the last time       Yo soy la princesa, comprende mis white lines       Он любил. Каждую чёрту портрета, каждый жест. «Ты пытался меня убить?».        Ему не ответили, и Антон кивнул на другой вопрос. Мог ли он жить так, отдавая Арсению тело, мысли, воспоминания. Но он не помнил, всë до встречи казалось теперь несуществовавшим. Они были богами, и сотворили мир. Они были поэтами, и дали вещам имена. Они создали всё песни, они прочли всё стихи наизусть, и они создали всё планеты, глядя лишь в глаза друг друга.       'Cause I'm your jazz singer       And you're my cult leader       I love you forever       I love you forever        Арсений поднял его на руки, и Вселенная ослепила Антона, лучи тысяч солнц пронзили тело, и он обернулся. Всë растаяло, никого не было, лишь осколки по всему полу, и он посреди всего. Кровавые полосы тянулись к его голове, золотая краска запачкала руки, а белила — волосы. Кем он был и остался? Книга лежала рядом, и Шастун смог дотянуться, переставая чувствовать конечности. Он вырывал страницы, он смеялся — среди строк видел стихи и свои следы.       «Я мог стать кем угодно,       Но стал лишь наивным ребëнком,       Который так хочет любви,       Но молчит»        Только его слова. Арсений не говорил, он стëр, его буквы остались, нет, это он молчал, нет… Антон поднял сигарету, зажëг и закурил. Он видел кровь, и знал — это его. Он видел разбитое зеркало, и видел сотни страниц повсюду, скомканных, брошенных.       «Позволь мне остаться страницей. Я не хочу умирать»        Антон кивнул.        Арсений докурил его сигарету.