Ultraviolence/Ультранасилие

      — Шаст, ты на себя не похож. — Дима сидел в его комнате.       — Лучше выгляжу? — он улыбнулся, снимая водолазку. Арсений усмехнулся.       — Я не знаю, что у тебя в башке, но лучше сходи к терапевту. Потому что вообще не понятно, что ты делать собираешься. Нам нужен Антон, понимаешь, нормальный, здоровый, весёлый. А не вот это вот. Мы тебя потеряем.       — Но почему?       — Потому что ты — мой лучший друг. Я понял бы, если бы ты сам решил не пить сам, даже если бы бросил курить. Но тебя как будто заставляют. У тебя уже кожа серая, Шаст, это пиздец как нездорово.       — Но я чувствую себя лучше.       — Себе не ври, пожалуйста. — Дима вздохнул, поднимаясь с постели, — Мы с Серёжей скучаем. Как вернёшься — звони, пиши.       Антон вздохнул. Он не мог понять, врал он себе или нет, потому что в голове мысли действительно путались. Арсений говорил — и говорил много. Он был вечером, утром, на парах, в каждом вздохе и выдохе, в чашке кофе, в выкуренной сигарете, в съеденной шоколадке. Его поцелуи горчили на губах, оставались лёгким послевкусием сладости, воздушным суфле, нежностью, кислостью от болезненного влечения, неутоляемого, жадного, как попытка напиться в пустыне, как голод и холод. В каждом скрытом углу он видел Арсения, и это было естественно, как дышать.        Ему нравилось быть на грани. Носить другие, непривычные вещи в странных сочетаниях. Белая рубашка с широкими рукавами, клетчатые синие брюки, жилетка. Он, кажется, был влюблён в своё отражение, безупречное, без заметных изъянов. Арсений видел его и без одежды, и это добавляло интимности их странному сосуществованию. Они стояли в лучах солнца, а их тень лежала на бирюзовой стене, строгая, бездетальная. Золотом заливалась кровать и стол, но Антон спал на другой половине, заслонённой шкафом. Во тьме лучше видно было Арсения.        «Наша любовь — это очень красиво» — они снова рядом, съёжившиеся на односпальной кровати, и Антон чувствовал, как его гладят по рёбрам, целуют руки, снимая кольца. «Я существую ночью, а ты — совсем солнечный, в тебе так много естественной красоты».        «Я тоже тебя люблю». — тихо ответил Шастун, — «Я думаю, если бы ты был напитком, то улуном, это чай…»        «Я знаю. Весенним или осенним?»        «Конечно, осенним. Выдержанный, обволакивающий, цельный, совмещающий традицию и искусство. Я закрываю глаза, когда слышу твой голос, и вижу вышитый шёлк. Золотые нити, пальцы девушки, проткнутые иглами, её медленные движения, эскапизм отсутствия времени. Ночной Дракон, сворачивающийся на рукаве в бесконечность, но летящий по спине, буквально струящийся, сверкающий не на солнце, а под полной луной. Я вижу, как тончайшая игла пронзает ткань, нарушая её навсегда, чтобы сотворить искусство»        «Если бы ты был напитком, то фильтр-кофе»        «Почему?»        «Кажущаяся сложность. Как будто существует американо — и его легко достать, а за фильтром нужно как будто гнаться. Я мог бы попасть в руки к кому угодно, и рассказать истории, которых я так много знал. Легко почувствовать по пальцам, что был бы за человек, придумать, но я выбрал тебя. Потому что в тебе целый спектр эмоций, как в фильтре круг вкусов. Горечь собственных бед, боль потерь, но цитрус любви к жизни, секундного счастья, которое ты ловишь открытым ртом, вдыхаешь ежедневно. Лёгкая кислинка — это про твои шутки, твой смех, веснушки или слёзы. Весь букет раскрывается уже после первого глотка, когда на языке остаются следы»        «Спасибо» — Антон улыбнулся, потягиваясь. Его ленивый взгляд наткнулся на старую толстовку. Вообще-то, когда-то любимую толстовку, уютную, длинную, с широкими рукавами, бирюзовую, в тон стенам. Белые шнурки у капюшона уже серые, а буквы «no ética» стирались, по крайней мере, значок ударения — точно. Маленький глаз под надписью был широко раскрыт, короткие ресницы чередовались с длинными, так что прослеживался ритм.        Нельзя сказать, что Шастун прямо смотрел модные показы, следил за тенденциями, но любил андеграунд. Однажды даже купил швейную машинку, удивительно лёгкую и маленькую, меньше его шоппера. Она стояла теперь на шкафу, пылилась, а возможная ткань лежала, аккуратно сложенная, в бумажном пакете из секонд-хенда. Антон искренне любил бумажные пакеты с печатью, в этом был шарм. Часто он думал: «Если нет денег на роскошь, найду денег на шик» — и находил. Он искренне понимал каждого, кто рассматривал модные журналы, собирал Vogue, подписывался на аккаунты в пинтересте модных домов.        «Что ты хочешь?»        «Я хочу сделать настоящее тату, я посвящу его женщине из клуба» *- Антон усмехнулся, — «Ещё велосипед, и чистой футболкой падать, падать, падать в грязь».        «Я чувствую зацепку в футболке»        «Да. Думаю перешить толстовку, я видел это на Fashion week, кажется, в Москве? Ну, выглядело здорово, они работали с объёмами, я думаю, что фор реал лайф…» — он удивительно смешивал оба языка в голове, иногда добавляя чешский, — «…это скорее про чисто скинни джинсы, потому что с точки зрения всего образа я, конечно, понимаю резон тех брюк, но в даже для спб будет перебором»        «Есть что-то кроме искусства, чем ты увлекаешься?»        «Кофе и сигареты»        Арсений не ответил, Антон поднялся с постели, вытащил швейную машинку и разложил всё прямо на полу. Он наметил карандашом срез рукава, кромку, вышивку.        «Хочешь вышить что-то?» — перевёл тему Арсений.        «Да. Но теперь думаю, чего бы я хотел. Я вообще полгода назад хотел тату набить, и было два варианта:        «Мои руки за спиной,        Но моя совесть на свободе»**, или:        «Никакой свободы врагам свободы». ***        Что бы тебе понравилось?»        «Не знаю. Я хотел бы, что бы ты выбрал более спокойные цитаты. Я волнуюсь за тебя»        «Хорошо, тогда я выберу что-то из Достоевского» — Антон вытащил ножницы, взвесил их в руке, и принялся отрезать рукав. Лезвия плавно вошли в ткань, оставляя неровный срез. Пара нитей вылезла, и Шастун отрезал их. Он отвлёкся на выбор музыки, каждый раз нужно было что-то более андеграундное, чем электроника, с высоким темпом, ненавязчивое по тексту.        «Какие книги ты вообще любишь?» — мягко спросил Арсений, наблюдая за текстом песни.        «Долгое время я читал русскую современную прозу. Во-первых, » — он перевернул толстовку, — «это было в моём учебном курсе, во-вторых, это, своего рода, эскапизм. Любое моё стремление к искусству — это эскапизм, попытка потерять тревогу в чужих историях, более, может быть, жалких, чем моя. На какой полке ты стоял?»        «Рядом со стихами» — напомнил Арсений, — «Но вообще, по-разному»        «Ну, в общем, в прозе я любил много что. У меня так себе критерии, типо, ну, слог, работа с персонажами… Мне поэтому «Анна Каренина», например, не нравится. Никакой динамики. Но я вообще сноб» — он отрезал второй рукав.        «Я знаю»        «Это неприятно. Но, знаешь, я некоторое время прямо много пил»        «Зачем?»        «Мне было семнадцать, лучшее время моей жизни. Я заканчивал школу, думал о том, что буду делать, но чаще всего — тусил с друзьями. Мы пили, брали вначале пиво, потом вино, потом водку. Слушали музыку, слонялись по городу, курили. Однажды — я не горжусь этой историей — мы пили на реке, был май, ночь. У нас была только водка и две пачки сигарет. Самогон ещё. Мы сидели с другом, и просто бухали, бессмысленно, потому что это был уже, кажется, седьмой день пьянки.        «Мой план на сегодня — напиться вина,        и забыть о том, что я делал вчера,        Мой план на завтра — напиться водки,        и забыть о том, что я делал сегодня» ****- на фоне переключилась песня, Антон вздохнул, вслушиваясь. Он тогда звонил парню, с которым он только познакомился и планировал переспать с ним без каких-либо обязательств. «Я уснул тогда пьяным и проснулся с трясущимися руками, в диком сушняке, ужасно голодный. Семь дней я бухал, вообще не просыхая, я лежал в чужих вещах, прокуренный, как коктейль молотова вонял. Это пиздец. Я ещё ключи проебал, и стоял у дома в шесть утра, бухущий, ждал, пока мать или батя выйдут, чтобы меня пустить. Блять, как же стрёмно было»       «Почему вы так напивались?»        «Молодость» — Антон улыбнулся, надевая толстовку, — «Но теперь я сноб, и пью намного меньше» — он переоделся в домашнее, и скомкал одежду обратно в пакет, — «Я ненавижу зиму, всё равно ебейше холодно» — Шастун выглянул в окно.        «Зато небо звёздное. Я не чувствую холода, и мне отлично» — он улыбнулся.        «Пойдём за шоколадкой к чаю, я устал»        По акции были бутылка вина и шоколад. Как раз влезло в старый шоппер, Анон постучал ногтями по бутылке, ощущая странную интимность. Зелёное тёмное стекло отдалось приятным глухим стуком. Алое мерло переливалось внутри. Шастун жадно взглянул на алкоголь, шумно сглотнул.        Он вдруг, сам того не заметив, обошёл общежитие, двинувшись в сторону залива. «Холодно» — прошипел Антон, чувствуя, как Арсений ведёт его. Он жалобно обернулся — в его окне ещё горел свет. Как будто там кто-то остался и ждёт, ждёт. На секунду он увидел свой силуэт, задёргивающий шторы.        «У меня нет штор» — отвлёкся он, и его голову повернули в другую сторону. Его тело расслабилось, стало совсем ватным, нервные окончания словно отключились. Он не чувствовал тела, мозг парил в вакууме. Даже страха не было, никаких эмоций или чувств. Он помнил, что не хотел идти, но не мог понять, почему. Мысли плавали, но мимо, мимо осознания. Голос Арсения проговорил: «Смотри на небо» — и он смотрел, но не знал, что ощущает. Радость? Восхищение? Ничего. В организме что-то сбилось, в голове промелькнула мысль, — и Антон мог поклясться, что чужая — о том, как это романтично. Он с возлюбленным гуляет вечером с вином по Финскому заливу.        «А не холодно?» — с трудом сформулировал он, — «Я как будто очень пьян».        Арсений не ответил, но мысль пропала. Антон увидел, как шагнул на лёд. На ещё осенний, недавний, хрупкий. Его уводили всё дальше, дальше от берега, и уложили посреди ничего. Ни единого человека вокруг.        «Посмотри, сегодня звёзды ярче, чем всегда» — процитировал Арсений, открывая чужими руками бутылку вина и вливая в рот Шастуна, — «Как тебе?»        «Красиво, конечно» — тихо ответил Антон, не замечая, как опустела наполовину бутылка, — «Но что мы тут делаем?»        Чёрное небо. Бесконечное, с оранжевыми отблесками, с белёсыми точками звёзд. Антон не мог закрыть глаза, ощущая алкогольное тепло внутри, видя странные воспоминания. Вот он маленький — снова маленький, поезда его пугают. Они, пронзая лес, везут ночью таких же усталых путников, как и он сам. Сосны и ели гордо смотрят на едущих. Мама достаёт из сумки чай, заваривает в маленькой белой кружке. Шастун помнил, что по ободку был чёрный цветочный узор, изящный, мелкий. Он дублировался на ручке, поверх которой тревожная мать обвязывала нить чайного пакетика.        В купе тогда пахло травами, Антон тоже пил этот чай, не очень любя сочетание мелиссы и клубники — с одной стороны, слишком приторно, с другой — слишком свежо, вызывающе. К чаю доставали печенья и яблоки. Если брали с собой отцовский охотничий складной нож, то яблоки резались на маленькие кусочки, если ещё и был мёд, то обмакивались в него, как в карамель, и опускались в чай. Почему-то так было вкуснее, но Антон не мог объяснить этого. Печенье в чай тоже аккуратно опускали, чтобы оно, хотя и песочное, становилось мягче. Чаще всего, рассеянный ребёнок пропускал нужный момент, и печенье тонуло в чашке, распадаясь. Пить подобное было уже невозможно, мама вздыхала и шла ополаскивать кружку.        Луна освещала студента, лежавшего на тонком льду. Он не чувствовал холода, жёсткости замёршей воды, боли, как таковой. В нём была бутылка вина на пустой желудок — и он был уверен, что не сможет встать. Пальто пропиталось холодной водой — шёл снег, — и стало невыразимо тяжёлым. Антон попробовал подняться — и упал.        Когда он думал о поездах, он непременно думал о ночи. А потом — об электричке. Электричка, рассуждал он в детстве, старшая сестра трамвая и дочь поезда, она спешит и несётся самодовольно между близких городов, представляя себя поездом или становясь трамваем, то есть шумя и трясясь, и впуская кондукторов, которые почему-то смотрят добро и даже ласково на всех. Деревни мелькают за окнами; домики похожи на пряничные. С резными наличниками, с выкрашенными стенами. На вершинах холмов встречались целые терема, однако электричка неслась мимо них, не останавливаясь, чтобы дать людям взглянуть на каждый посёлок. Когда начинался летний дождь, капли, обгоняя друг друга, побежали по стёклам, словно ручейки, отлучённые от реки, извивающиеся между деревьев и свободно рассекая поля на неравные части.        Поле льда казалось рифмованно-безграничным, как небо. Ничего вокруг, но можно, наверное, попробовать пойти, кажется, он смог бы управлять телом. Он, дрожа, поднялся на ноги, но лёд хрустнул. Сразу Антон почувствовал всё. Холод. Страх. Опьянение. Падение в холодную воду.        «Арсений! Арсений, пожалуйста, Арсений» — он боялся захлебнуться, и загребал руками, цеплялся за лёд, пытаясь вытянуть тело. Раз, другой — голова ещё над поверхностью, руки отчаянно ищут опоры. Ноги от холода сводило судорогой. Он опять подтянулся — и сорвался, даже руки соскользнули. Шастун чудом зацепился пальто за край, но секунды жизни таяли.        Однажды поезд сломался. Встал посреди леса утром, и больше не двигался. Связи не было. Свет был погашен, электричества тоже не было. Ничего не работало. Антон тогда свернулся на верхней полке, надеясь, что всё решится само собой. Мать успокаивающе поглаживала его, стоя рядом. Он был слишком маленький. Он на знал, что вывод поезда займёт больше суток.        Он едва дышал, когда смог забросить ногу на лёд. Как будто всё-таки залез на вторую полку в плацкарте. Путь дальше занял вечность — Антон медленно полз, обезумевший от страха. Утопание длилось минут пять, он мог это осознать, но это стоило жизни.        Потому и страшно, потому и страшно        В голове опять пусто, Шастун, доползший до берега, благодарил небеса. Он протрезвел, и чувствовал, как по лицу бегут капли. Вытянул язык. Да, точно, слёзы. Антон, наконец, поднялся на дрожащие ноги, и двинулся в сторону дома. Не думал, потонул ли телефон, не звал Арсения, только надеялся дойти.        Долго дома пил чай, стоял в горячей воде, мешал терафлю с мёдом и апельсиновым соком. Курил прямо в ванной, стоя в душе в пальто. Руки всё ещё тряслись, тело дрожало. Наконец, он посмотрел в зеркало, и не смог увидеть себя. Чёрные волосы, голубые, как вода подо льдом, глаза, белая кожа, аккуратные пальцы, руки, прямая спина — хотя всё равно раньше как будто был выше.        «Как будто бы я мёртвый, а ты — живой»        Он разбил зеркало.