Глава 17:17
19 марта 2023 г., 14:40
Примечания:
17/21
январь 2016 г.
Суббота, 2-е, 1:24
Нью-Йорк, США
Донни постукивает пальцем по столу перед собой, ручным началом того, что, как он знает, будет сильная головная боль, бьющая по черепу. Телефон, балансирующий между его ухом и плечом, кажется немного горячим на ощупь, и он мысленно клянется не перегружать устройство, потому что это нелепо. Все это.
Шаркают по другой линии, тишина.
Он постукивает пальцем один раз. Дважды.
Ждет.
Его головная боль становится немного хуже.
— Гм, — голос Терри по-прежнему такой же гнусавый, как и две минуты назад, но теперь, когда предательство и усталость в его костях стали более выраженными, он ощущается как гвоздь по классной доске. Донни вздрагивает и рычит, отводя трубку от уха. — Так. Я только что проверил сигнал.
— Как я и просил тебя, — огрызается он. Знает, что он стерва. — Не трать мое время, Терренс.
— Боже, — его голос чертовски раздражает, и Донни почти готов пристрелить его, если он не собирается быть полезным прямо сейчас. — Мы все чертовски устали здесь, не надо быть таким ублюдком.
Я ни хрена не устал, хочет он завизжать, потому что меньше всего ему сейчас хочется спать. Последняя хрень.
Другие вещи, да. Но быть мертвым для мира сейчас не кажется хорошей идеей.
— Просто скажи мне, что у тебя есть, — вздыхает Донни, медленно потирая ноющие виски и полагая, что полуцивилизованность приведет его куда-нибудь, прежде чем он буквально лопнет вены на висках. Он не испытывал такого стресса с тех пор, как впервые вышел на ринг, и это о чем-то говорит. — Пошли, Терренс. Мне нужно поддерживать дисциплину в этой дыре.
Ложь.
— Э-э, — на другом конце линии что-то печатают, и Терри немного кашляет. Он всегда был таким раздражающим? Вероятно. — Итак, сигнал, который вы просили меня отследить, это, гм, больше набор текста. Ударный звук. — Он не покидал стен вашей квартиры. Весь день.
О.
— Типа, — Терри все еще говорит, этот протяжный гнусавый звук, но Донни так и закончил с разговором. Так сделано, это невероятно. — Я имею в виду, отслеживание телефонного сигнала — это то, что вы просили меня сделать, верно? Если не считать одного телефонного звонка прошлой ночью, он был совершенно бездействующим? Он был буквально на одном и том же месте все часы, которые я проверял. Он ни разу не пошевелился.
— Ты уверен? — Донни знает, что это глупый вопрос, потому что следственный персонал — лучший из лучших. Но то, что он говорит, невозможно. — Ты абсолютно уверен, Терренс?
Тишина.
Неуверенный вид, как будто то, что только что произошло между ними, неловко, и это немного.
— Ну, — его тон медленный и пронизан невысказанными вопросами, когда он снова говорит, тонет в наборе текста, и это чертовски раздражает. — Я могу перепроверить, если хочешь? Я имею в виду, я уверен, но, больше печатного текста. — Терри кажется немного нервным. — Если это даст вам душевное спокойствие?
Это разрушает мою жизнь.
— Конечно, — пожимает плечами Донни, несмотря на то, что он очень одинок и погружен в собственные мысли, и откидывается на спинку стула, сжимая бутылку виски в руке, которая внезапно стала липкой, и он не уверен, от гнева ли это или от разочарование. — Тогда проверяй.
Он знает, что это плохая идея. Знает, что одно и то же два раза подряд ни хрена не улучшит его настроение, но что он может сделать, когда ему действительно нравится самоуничтожение? Просто откидывается на спинку кресла, делает глоток из бутылки и позволяет отвратительному печатанию заглушить жжение в горле.
— Ладно, нет, — Терри звучит еще увереннее, когда снова говорит, и сердце Донни замирает. — Телефонный сигнал этого ребенка точно не покидал дом ни на секунду, разве что слегка прерывался минут на десять в течение дня? — ой. — Но когда он всплыл, он все еще был на том же месте. Судя по этому, он даже не покидал этого места весь день, но это немного нереально, так что.
Все это нереально.
— Хорошо, — а что еще он может сказать? — Это нормально.
Это чертовски нехорошо, ни на милю, но он не может сказать этого точно.
— Почему? — Терри что-то набирает, а затем звуки полностью стихают. Донни едва сдерживает стон; он не в настроении объяснять, почему, но опять же, не каждый день управляющие квартирой охотно вызывают сотрудников службы слежения, так что, черт возьми. — Этот ребенок что-то сделал? Это что-то вроде риска или…
— Я здесь не для того, чтобы отвечать на твои вопросы, — еще один глоток виски, и его терпение на исходе. — Просто нужно было кое-что проверить, и спасибо. Я проверил. Можешь перестать со мной разговаривать, сейчас же.
— Не надо грубить по этому поводу.
— Нет, — Донни точно кого-нибудь застрелит. Скоро. — Я просто не ценю ненужных вопросов. Это, — он делает паузу, чтобы сделать глоток из бутылки, и, возможно, напиваться две ночи подряд — не лучшая идея. — Это не твое дело, понимаешь?
Тишина. Какая-то перетасовка.
— Извините, — лениво добавляет он, горло пересохло, а извинения совершенно пусты, и они оба это знают. Он знает. Но он все равно говорит это, потому что если и есть что-то, чем Донни не отличается, так это тактичность. — Я просто устал и все.
— Все в порядке, — Терри снова начал агрессивно печатать, и внезапное возвращение к звуку немного разбудило Донни, к его большому раздражению. — Поспи немного, чувак.
Он не хочет, черт возьми, спать.
— Да, окей, — все равно тихо бормочет он и понимает, что телефон поспешно отключается прямо посреди фразы. Не знает, почему это так его бесит, что он делает огромный глоток своего напитка и проглатывает проклятия, но опять же, персонал слежения никогда особенно не ладил с боссами. Никто не знает почему. Всем все-равно.
Донни особенно не любит. Никогда не было такого. Особенно сейчас, когда густая тишина, воцарившаяся в его комнате, начинает звенеть в ушах, а в голове полный бардак. Он слегка вздрагивает, допивая остатки своего напитка и концентрируясь на выравнивании дыхания.
Не уверен, зол ли он, или опечален, или предан, или убийца.
И это ужасно.
Может быть, он смесь всего этого, думает Донни, спотыкаясь за пределами своей ярко освещенной комнаты и попадая в холодную, темную гостиную, душная жара его спальни все еще цепляется за его одежду, как какое-то напоминание. О чем, он не знает.
Может быть, это смесь всех эмоций, которые он когда-либо испытывал на ринге или за его пределами, и он, как человек, никогда не умел с ними справляться. Чувства для слабаков. Вы учитесь, как ошеломить себя, когда занимаетесь таким бизнесом, он это знает, но когда он идет на кухню и добирается до холодильника в темноте исключительно благодаря мышечной памяти, он понимает, что потерпел неудачу.
Если нет, то почему он смотрит на этого проклятого мальчишку и каждый раз без промаха хочет прижать его к стене? Вдавить его в постель и трахнуть его грубо?
Чертовы эмоции.
Пивная бутылка холодная в его липкой руке, когда он снова закрывает холодильник с большей силой, чем, вероятно, необходимо, и Донни задается вопросом, не включить ли ему свет, но тут же отказывается от этого. По крайней мере, в темноте все кажется безопасным. Не реальным.
В темноте ему не нужно думать о том, что сказал Терри, не нужно обращать внимание на неприятное предательство, которое разрывает его сердце на части. Темнота помогает ему проветрить голову или, по крайней мере, отвлекает его в те дни, когда кольцо сводит его с ума.
Это его любимая вещь.
Донни позволяет алкоголю смыть горло, прислонившись к кухонной стойке и блуждая взглядом в темноте, задаваясь вопросом, почему его мозг работает со скоростью мили в минуту в ту ночь, когда он этого не хочет. Интересно, почему неподвижность и тишина не помогают на этот раз.
Может быть, ему стоит бросить пить. Может быть, спать.
Может быть, ему следует что-то сделать с этой проблемой, пока она не вышла из-под контроля и не дошла до высшего начальства. Пиво горчит, и он кивает сам себе, слегка покачиваясь на ногах. Ему определенно нужно положить этому конец.
Скоро, обещает он себе. Очень скоро. Может быть.
Бутылка заканчивается быстрее, чем он ожидал, и Донни горько смеется, подумывая бросить ее на пол, но это тоже плохая идея, даже несмотря на пьяный туман в его голове. Ему не нужно, чтобы груз просыпался в этот час и задавал вопросы. У него нет сил огрызаться на них, когда его сердце замирает так же быстро, как сейчас, потому что успокаивающая темнота не помогает, и все, что он может сделать, это сдержаться, чтобы не задушить мальчика или не заплакать.
Оба варианта, может быть.
В конце концов, Донни не бросает бутылку, а просто ставит ее на стол, где он может почувствовать свободное пространство, и та его часть, которая думает о том, чтобы вымыть ее полностью, быстро сбивается. Поставки делают работу вокруг здесь. Он не знает.
Он просто заправляет дерьмом и старается не облажаться. Даже один из лучших менеджеров в бизнесе.
Как блять если...
Горький смех вырывается у него прежде, чем он успевает сдержаться, ноги останавливаются в попытке не упасть на обратном пути в спальню, маленькое убежище самых темных секретов, которые Донни когда-либо хранил, спрятанное в углу гостиной. Основная область все еще темная и холодная, а оставшийся вкус алкоголя делает его горло немного похожим на наждачную бумагу, но это может быть просто стресс.
Один из лучших менеджеров в своем деле.
Тем не менее, вот он, безнадежно одержимый 20-летним парнем, который ни разу не взглянул на него второй раз. Отправка, блин.
Лучше, чем у большинства, но его эмоции все портят. Всегда портили.
Донни стоит еще немного, думает, что ему определенно нужно было включить свет, потому что темнота сегодня нервирует, даже немного жутко, но опять же, у кого есть мотивация для этого?
Он тихо вздыхает, когда его организм уже начинает требовать больше алкоголя, хотя прошло меньше десяти секунд с тех пор, как он вяло выполз из кухни. И вот он здесь, безмолвно стоит посреди гостиной, и его ноги просто не двигаются лишние пять футов, которые потребуются ему, чтобы просто удалиться в свою спальню и, возможно, оставить эту штуку позади себя.
Может быть, расспросить его об этом.
Но Донни не усаживает правонарушителей и не задает им вопросов, он еще не стал таким мягким. Он сажает их и наказывает, может быть, даже убивает полностью за риск, который они подвергают бизнесу. Но он никогда не говорит об этом. Не с посылками.
Тогда почему ему кажется, что это единственный вариант?
Черт возьми, как он ушел?
Донни в отчаянии пинает ногой, эффективно сдерживая свой крик боли или чего-то еще, что течет по его венам глубокой ночью, а затем вопреки здравому смыслу медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть туда, где находится главный вход, темно, из-за чего все немного трудно увидеть.
Темнота должна быть полезной, черт возьми.
Обычно это так.
Уже не в миллионный раз на протяжении примерно четырех часов к нему возвращается ужасный образ, и Донни тут же вздрагивает от него, решая, что тяжелое чувство внутри него определенно предательство или что-то близкое, потому что зачем ему было это видеть? Чтобы запутаться. Возможно, в этом случае темнота немного помогает, учитывая, что он вообще не может видеть входную дверь и задается вопросом, насколько сильно воспоминание поразило бы его, если бы он мог.
Это и так достаточно плохо.
Он закрывает глаза и дышит, преодолевая внезапную потребность напиться до беспамятства, слова Терри звенят в его голове, хотя у него нет сил думать о них, черт возьми.
Он не покидал стен вашей квартиры. Весь день.
— Черт возьми, — бормочет он, уже двигаясь к лестнице, как будто инстинктивно, и он знает, что в этом нет смысла, учитывая, чего это вообще даст, но образы не оставят его в покое.
Потому что, если сигнал телефона Чимина весь день не покидал пределы дома, то почему Донни должен был наблюдать, как он, с быстро затухающей тревогой, идет прямо через парадную дверь в явной верхней одежде и с обдуваемыми ветром щеками, которые были хорошенькими, если бы он жил?
Если он вообще не выходил из дома, то почему он побежал вверх по лестнице ровно в 20:34, как будто настоящие демоны ада шли за ним по пятам? Почему он был снаружи? Откуда он вернулся, если весь день не выходил из чертова дома?
Если ему каким-то образом даже удалось улизнуть, и никто этого не заметил, и, боже мой, с Чимином не было никаких проблем за все два года его работы, почему?
Зачем Чимину лгать ему? Всем им?
Предательство бьет гораздо сильнее.
Коридор наверху такой же темный, как и остальная часть дома, и Донни благоговеет перед тем, что до сих пор ни разу не споткнулся, потому что он пьян и ничего не видит. Может быть, он привык быть пьяным и вообще чувствовать себя облажавшимся, и это не успокаивает.
Что также не утешительно, так это тот факт, что он до сих пор не злится на Чимина.
Во всяком случае, он злится на другого мальчика, на этого крикливого темноволосого хулигана, который стремится испортить это место с тех пор, как он появился здесь, и, Боже, Донни даже плевать на него, на его имя или на то, как долго он был с ним.
Вообще ничего и до сих пор не было бы, если бы не тот факт, что он тоже был там сегодня вечером.
Он был тем, кто привлек внимание Донни в первую очередь, мчась вниз по лестнице, когда раздался робкий стук в дверь, и он не мог сказать, хорошо это или нет, как он не сразу сделал себя видимым из-за стены своей спрятанной спальни, наблюдая за тем, как безымянный мальчик, которому он может дать меньше двух трахов, открывает дверь и впускает Чимина снаружи.
Он не покидал стен вашей квартиры. Весь день.
В коридоре наверху холодно, и Донни чувствует пустоту в душе.
Сигнал не ушел. Но и Чимина не было. И он не уверен, сможет ли он выдержать серьезность этого ребенка, полностью пытающегося убежать с ринга.
Спальня Чимина всегда была в конце коридора, дополнительная кладовая превратилась в жилое помещение, и Донни иногда жалко, насколько она маленькая. Как, должно быть, все тесно, и он думает, не передать ли ему груз, чтобы этот мальчик, этот чудесный, послушный мальчик с почти самым высоким уровнем удовлетворенности, получил свою собственную комнату.
Но это фаворитизм. Неважно, насколько сильно рискует Чимин — или не рисковал, потому что после сегодняшнего вечера он не уверен — Донни не позволено этого делать. Привязываться к поставкам достаточно плохо.
Но он никогда не обидит Чимина. Он не причиняет вреда красивым вещам.
Если держать это при себе, он просто вляпается в кучу дерьма, вот и все.
Так что он не держит это в себе.
Донни, по общему признанию, делал это раньше несколько раз, идя вот так по темному коридору, наполовину пьяный и молчаливый в ночи. Он ни разу не остановился, пока не дошел до конца, до комнаты, но сегодня он это делает.
Прямо в центре.
Он не уверен, где спит мальчик, азиатская неприятность, которая каким-то образом развращает Чимина, которая каким-то образом замешана, потому что он был там, черт возьми, он открыл эту дверь и помог во всем, что происходит, но он хотел, чтобы он сделал прямо сейчас, в темноте, когда его предательство перерастает во что-то вроде гнева.
Он не может навредить Чимину, но кто сказал, что он не может задавать вопросы Проблемному Мальчику? Вытянуть из него то, что он не может вытянуть из своей хорошенькой штучки?
Да. Хорошая идея.
Удовлетворенный, он снова начинает идти, ковер в коридоре мягкий под его ногами в носках, и немного больше облегчения разливается по его венам, потому что есть решение и очевидное объяснение, а Чимин — хороший мальчик, хороший работник. Он не ослепил бы их и не улизнул бы, если бы кто-то не развратил его.
Проблемный мальчик. Да. Это должно быть так.
Донни мысленно делает пометку, что нужно обязательно подготовиться к ответам. Скоро.
Дверь в спальню не издает ни звука, когда он толкает ее, липкая рука прижимается к дереву, и ему почти стыдно, сколько раз он делал это, но в то же время почему-то нет. Сколько раз он вот так задерживался в тенях, прокрадываясь в жилое пространство Чимина, просто чтобы немного понаблюдать за ним?
Что это за освобождение от болезни, недоумевает он.
Что нравится Донни в спальне с кладовой, так это то, что она практически не издает шума.
Дверь не скрипит, пол не скрипит, а маленькие помещения без окон дают ему почти ощущение близости, когда он закрывает за собой дверь после того, как переступил порог, только он и Чимин в темноте и непосредственной близости.
Он делал это раньше достаточно, чтобы это не было неловко или испугало его.
Он пересекает комнату отработанными шагами и прерывисто дышит, пока не упирается коленом в приставной столик, а его пальцы не находят выключатель маленькой настольной лампы Чимина, которая всегда аккуратно стоит на нем.
Своего рода постоянство, и Бог знает, что ему это нужно во время ночных пробежек Чимина.
Удивляется, только мимолетно, сколько дерьма он получил бы от старших боссов, если бы они знали об этой его привычке. Если бы они знали, сколько раз он делает это в неделю, если бы они знали обо всем остальном и ни о чем одновременно.
Но они не знают и никогда не узнают.
И это утешительно само по себе. На данный момент.
Он щелкает выключателем так тихо, как только может, большим пальцем, вздрагивая, когда тусклый свет заливает комнату, но в основном сохраняет самообладание, достаточное для того, кто уже слишком много раз оказывался в такой ситуации.
Может быть, ему должно быть стыдно.
К тому времени, когда глаза Донни приспосабливаются к переменам и тишина снова воцаряется в его обострившихся чувствах, комната полностью залита золотым сиянием, и его глухо бьющееся сердце решило, что ему совсем не стыдно.
Как он может заставить себя быть, когда его быстрый взгляд останавливается на Чимине, его хорошеньком — прекрасном мальчике, и кажется, что все не пойдет к черту на мгновение? Где в этом позор?
Чимин лежит на спине, рука прикрывает глаза, а его плюшевые, восхитительные губы слегка приоткрыты, когда он медленно дышит, одеяло сдвинуто до груди. Донни почти чувствует себя немного голодным, в его груди теплится искра, и он задается вопросом, почему самые недостижимые вещи должны быть такими красивыми.
Если бы он не был так побежден сегодня вечером, он бы немного разозлился.
Почему что-то настолько красивое должно быть потенциально рискованным?
Затем Донни вздыхает, его глаза уже немного устали, а боль в горле становится чуть более выраженной, и он наклоняется к его коленям, пока он буквально не становится на колени у кровати, руки упираются в простыни для любого баланса, который он ищет, физически и умственно. Игнорирует тот факт, что слабое тепло тела, излучаемое сквозь одеяло Чимина, возбуждает его гораздо больше, чем должно.
Однажды он возьмет этого мальчика в свои руки, клянется он про себя. Также игнорирует тот факт, что он обещал себе это каждую ночь в течение последних двух лет, он делал это, молча наблюдая, как этот мальчик спит, и ничего не делая с этим.
Может быть, он должен. Может быть, ему стоит спасти свою шею.
Просто много возможного.
То, как началось его увлечение, тоже может быть одним большим. Все есть, действительно.
Донни вытягивает палец, наблюдая, как тени от лампы падают на лицо Чимина под правильным углом, и улыбается, слегка обводя изгиб его губ; эти пухлые, красивые губы и они чуть больше приоткрываются, словно реагируя на его прикосновение. И это не должно волновать его так сильно, как сейчас.
Возможно, именно губы сделали Чимина его любимчиком.
Мальчик немного скулит во сне, мягкий, сладкий звук, и Донни вздрагивает от того, насколько хорош этот мальчик, прежде чем полностью убрать палец. Он знает лучше, чем слишком много прикасаться, задерживаться больше, чем необходимо, потому что он был здесь слишком много раз раньше, и это почти отработанное понятие.
Может быть, именно ночные прогулки в склады отгрузки, чтобы осмотреть их, сделали Чимина его любимцем.
Определенно, он наполовину решает, когда Чимин немного ерзает в постели, рука откидывается назад и открывает ему свое прекрасное лицо, спокойное во сне. Он полностью перестал ходить в чужие комнаты полных полтора года назад, с тех пор, как улыбка Чимина, и лицо Чимина, и его милые стоны, и его милые веснушки въелись в его сознание.
Зачем идти в чужую комнату, когда самая красивая вещь находится прямо там для его удовольствия?
Все остальные, вероятно, назвали бы это навязчивой идеей.
Другой может быть.
Но если приход сюда заставляет его чувствовать себя лучше, дает ему возможность впитать красоту, вряд ли кто-то может его винить.
— Ты хорошенькая штучка, не так ли? — тихо бормочет он, слегка ухмыляясь, когда веки Чимина слегка трепещут, застряв где-то во сне. — Мой милый мальчик. Всегда был хорошим мальчиком, не так ли?
Донни наблюдает, как Чимин снова немного смещается, и, возможно, это все. Как он беспокойно спит. Возможно, именно поэтому он стал его любимцем.
— На тебя так чертовски приятно смотреть, — продолжает он сквозь тишину, потому что знает лучше, чем ждать ответа. Не тогда, когда он столько раз смотрел, как этот мальчик спит, что сбился со счета. — Так хорош. Заработай и мне много денег.
Он не понимает смысла слов, вылетающих из его рта, только пожимает плечами и проводит пальцем по раскинувшейся перед ним загорелой шее. Донни иногда задается вопросом, было ли это сделано для него, глядя на выцветшие засосы тут и там, оставшиеся после рабочих ночей. Это чертовски идеально.
Он винит в шепотах инстинктивные разглагольствования, похвалы, предательство, произошедшее несколько часов назад, и осознание того, что все это возвращается к нему, сразу портит его настроение.
Как он позволил себе забыть...
— Черт возьми, Чимин, — рычит он себе под нос и чувствует, как его охватывает еще больше гнева, когда он не может заставить себя даже разозлиться на младшего. Чимин еще немного приоткрывает губы и тихонько храпит, словно насмехаясь над ответом, и Донни приходится контролировать каждый порыв своего тела, чтобы не дернуть свои красивые, распущенные рыжие волосы. — Зачем ты это делаешь?
Без ответа. Просто мягкое дыхание.
Донни сходит с ума.
— Куда ты сегодня ходил, а? — он почти в наказание вонзает палец в ключицу Чимина и удовлетворенно вздыхает, когда тот тихонько всхлипывает. Он не может разбудить его, но никто никогда не говорил ему, что он не может прикасаться. — Ты думаешь, я глуп?
Он не покидал стен вашей квартиры. Весь день.
— Ты думаешь, что я глуп, не так ли? — и Донни определенно злится сейчас, но не на Чимина. Никогда с Чимином. Черт возьми. — Спорим, ты оставил здесь свой телефон, когда пытался уйти от меня, не так ли? Это именно то, что ты сделал, — понимает он с замиранием сердца, потому что его сигнал весь день был на одном и том же месте. Конечно. — Откуда ты вернулся? Бьюсь об заклад, это был тот педик, не так ли?
Он хотел бы, чтобы он помнил его гребаное имя. Эта противная, проблематичная азиатская поставка, с которой Чимин проводил все свое время в последнее время.
Не то чтобы Донни следил.
— Держу пари, он сказал тебе бежать, — бормочет он, пытаясь контролировать голос, и да, с Чимином никогда не было никаких проблем с тех пор, как этот придурок приехал из Кореи. — Ты хороший мальчик, ты бы так не поступил.
Он, черт возьми, не стал бы.
— Ты никогда не делал этого раньше, — и Донни знает, что у него нет возможности узнать это, учитывая, что если бы он никогда не видел то, что видел сегодня вечером, он все равно никогда бы не узнал. И эта мысль заставляет его сердце сжаться. — Или, если да, ты всегда возвращался, не так ли? — и эта мысль сразу утешает его. Конечно. — Ты знаешь, что принадлежишь этому кольцу, хороший мальчик.
И, возможно, ему должно быть стыдно за то, как он воркует и почти храбро протягивает руку, чтобы погладить волосы Чимина, который вздыхает во сне.
Самая красивая вещь.
— Ты тоже вернулся сегодня вечером, — и он утешен, и он не хочет причинять боль этому мальчику, красивому и распростертому для него. Даже спит красиво, как будто знает, что Донни приходит посмотреть. Боже, неужели он всегда так умел устраивать шоу? — Неважно, куда ты пойдешь, если вернешься, да?
Интересно, сколько раз Чимин ускользал, а он просто не знал об этом. Предательство ранит его достаточно сильно, пока он не понимает, что всегда должен возвращаться, если он здесь.
— Хороший мальчик, знает, кому он принадлежит, — бормочет Донни, относительно спокойно, и, возможно, это все-таки не дойдет до высшего начальства. — Просто нужно перестать делать плохие, плохие вещи, как-то, что ты сделал сегодня вечером, и все будет в порядке, правда, мой милый Чимин?
Иногда он задается вопросом, почему он ожидает ответа.
— Надеюсь, ты не делаешь там ничего плохого, — удивляется он, почему продолжает шептать спящему для мира мальчику, чуть реже. — Ты ведь знаешь, что я не хочу причинять тебе боль? — Ничего такого. — Мы просто спросим твоего друга, куда он тебя посылает, да? Хороший мальчик.
И на всякий случай он протягивает руку и хлопает Чимина по щеке, потому что он один из лучших, что у них есть, он бы этого не сделал. Осторожно осматривает кровать и тумбочку, не отрывая взгляда от своего симпатичного мальчика, потому что это было бы пустой тратой времени, и немного расслабляется, когда видит старый, потрепанный iPhone, который младший использует для бизнеса, выглядывающий из-под его исхудавшей подушки.
Не то чтобы он обращал внимание на то, как выглядит телефон Чимина, конечно.
Да, есть, и он знает, что это проблема.
Но какого хрена он должен делать, Донни иногда хочется кричать на весь мир. Что ему делать, когда Чимин — самый красивый мальчик, которого он когда-либо видел, и он уже запутался во всевозможных неразберихах, связанных с этим мальчиком, поздним просмотром, видео, всем этим, черт возьми…
Он так плох, что хочет кого-то?
— Когда-нибудь ты будешь у меня, — решительно шепчет он, немного отступая от кровати, когда Чимин шевелится, и это сигнал к тому, чтобы идти. Уходить, пока его не поймали и ему не пришлось вести себя холодно и оправдываться, потому что он никогда не сможет быть таким с Чимином. Его красавчик. — Я возьму тебя, и тогда ты заметишь, как я на тебя смотрю, — и вот так ему становится грустно. Грустный, злой и преданный, и, возможно, Донни нужно сказать себе, чтобы он остыл. — Почему ты никогда не смотришь на меня?
Черт, посмотри на меня.
Часть его хочет разбудить Чимина этим прекрасным шедевром, чтобы он мог правильно смотреть ему в глаза, а не мимолетные избегающие взгляды последних двух лет. Смотреть ему в глаза, пока Донни прижимает его к матрасу и, наконец, положит конец этому дерьму, наконец-то просто заявит его, потому что это становится нелепым.
Потребность становится смешной.
Донни настолько поглощен своими мыслями, каким-то образом отодвинувшись назад, чтобы правильно сесть на задницу, прижавшись ладонями к грубому ковру и думая одновременно в миллионе мест, что он почти не замечает вибрирующий шум, который эхом разносится по всему телу, дважды, прежде чем снова погрузиться в неподвижную тишину.
Почти.
Это громко и противно, достаточно, чтобы разорвать его пузырь Чимина, Чимин Пак, Чимин гребаный Пак, но это исчезает прежде, чем он успевает на нем остановиться. Последовавшая тишина такая густая, что Донни думает, что он почти вообразил это, и, судя по тому, как Чимин переворачивается лицом к стене с тихим всхлипом, он знает, что пора идти.
На ночь хватит. Он не может рисковать конфронтацией прямо сейчас.
Едва он потянулся к выключателю лампы, как это произошло снова, вибрация, состоящая из двух частей, и на этот раз он достаточно бдителен, чтобы понять, что ему это определенно не кажется. Он там, и он громкий, а потом снова тихий.
Донни немного замирает, как будто звук физически обжег его, а может быть, и немного, пока он с некоторым запозданием не осознает, что это вибрация телефона, а он ведет себя как настоящий параноидальный идиот.
Он почти смеется над собой и над тем, как глупо он на секунду сошел с ума, прежде чем покачать головой и полностью встать на ноги. Все в этой ситуации нелепо, и он взрослый мужчина, совершенно не похожий на маленького симпатичного мальчика.
Но можно ли его винить?
Он не уверен, что движет им, чтобы сделать это.
Часть его желает, чтобы он никогда этого не делал.
Часть его рада, что он это делает.
Донни чуть не щелкнул большим пальцем по выключателю лампы, когда сработала третья вибрация, все еще громкая, даже визжащая, и он ненавидит то, как это заставляет Чимина свернуться калачиком во сне с тихим звуком страдания.
Медленно качая головой в раздражении на чертову ужасную неприятность телефона, который стремится разбудить Чимина, он наклоняется и делает, возможно, самую глупую вещь, которую он когда-либо совершал в этой комнате, и у него есть много на своем счету.
Он залезает под тонкую подушку Чимина и легко проводит рукой по телефону, треснувший айфон тяжело держится в его ладонях. У него перехватывает дыхание, когда он понимает, что никогда раньше не прикасался ни к одному из чиминовых вещей, и это возбуждает его, как будто это какой-то прорыв.
Донни действительно нужно остановить это.
Но он этого не делает.
Вместо этого он просто пожимает плечами и один раз переворачивает телефон в руках, а затем нажимает кнопку «Домой» с намерением ничего не добиться. Его мысли больше сосредоточены на том, чтобы выключить эту штуку, чтобы она перестала мучительно включаться и, возможно, будить его красавчика в процессе, но так заманчиво посмотреть, как Чимин держит свой телефон, какой у него экран блокировки, чем проще, тем лучше вещи в жизни.
Он понимает, что телефон по-прежнему пустой и темный, когда снова смущенно нажимает кнопку «Домой» после неудачной попытки, как раз в тот момент, когда вибрация снова срабатывает в четвертый раз, высокая и громкая, и он понимает, что ее нет и не было, из любого места рядом с направлением кровати.
Все существо Донни замирает в состоянии повышенной готовности.
Он нажимает на кнопку питания немного агрессивно, немного отчаянно, потому что этого не происходит, Чимин никогда бы не стал так дергаться, но знак низкого заряда батареи мигает на экране, когда он понимает, что забыл поднять большой палец. Полностью в дымке предательства, предательства, гребаного предательства, только убивает его дальше.
Этот телефон чертовски мертв.
Как будто по сигналу, как будто издеваясь над ним, вибрация снова проносится по комнате, и это уже пятый гребаный раз, и Донни понимает, что кровь течет через верхний ящик тумбочки, и его сердце замирает так низко, как только возможно. Можно.
Чимин не стал бы этого делать.
Чимин не сделал бы этого с ним, у него не было никаких проблем с ним в течение многих лет, он бы не…
Он знает, что не должен. Но он все равно это делает.
Вопреки здравому смыслу, и, возможно, это не хорошо для его кровяного давления, учитывая фиаско всего несколько часов назад, он протягивает руку и с опаской выдвигает ящик, вздрагивает и бросает панический взгляд на Чимина, когда тот слегка скрипит, но другое, чем легкое содрогание, иначе мальчик спит.
Это не любопытство. Чимин принадлежит рингу.
Он должен знать.
И он хотел бы, чтобы он этого не делал.
Ему требуется некоторое время, чтобы осознать то, что он видит, сердцебиение Донни учащается с почти нездоровой скоростью, потому что свет лампы тусклый, но не настолько тусклый, чтобы так шутить с его глазами.
Потому что, если телефон Чимина зажат в его руке, которая начинает немного потеть, и он не уверен, что это из-за печали, разочарования или раскаленного добела гнева внутри него, то что этот другой яркий телефон делает в его прямой видимости и выглядит так неуместно на деревянном ящике, на котором он небрежно растянулся?
Донни уверен, что его сердце отказывает.
— Что, — выдыхает он про себя, дрожащая рука протягивается прежде, чем он успевает остановить это, и это нормально, потому что Чимин — предающий кусок дерьма, который каким-то образом улизнул Бог знает сколько раз, и теперь у него новенький кусок дерьма в ящике его стола. Чимин, которому самое место на этом гребаном кольце. Принадлежит им. Ему. — Какого хрена?
Все еще недостаточно громко. Все равно недостаточно, чтобы разбудить его.
Он все еще не настолько зол, чтобы причинить ему боль, и Донни хочется заорать.
Телефон в его руке тяжелый, определенно, и он хочет вырубиться, потому что, что именно планирует Чимин, какое у него, блядь, дело, проворачивать это после двух лет мирной, покорной шлюхи.
Он хочет знать, кто заставил его симпатичного ангела сделать это, предать его так чертовски плохо. Донни сердито вздыхает, трясясь от эмоции, которую он еще не определил, и нажимает на кнопку питания с чуть большей силой, чем необходимо, потому что он так иррационально зол, и это все вина Проблемного Мальчика, его лицо, которое бьет маленькое дерьмо.
Сжатие в его сердце только усиливается, когда он видит экран блокировки и желает, чтобы он этого не делал. Потому что он умрет от сердечной недостаточности прямо здесь.
Юнги: ладно СЕЙЧАС я пойду спать я мусор
Юнги: Я знаю, что уже поздно, не дразни меня из-за этого, пожалуйста: p
Юнги: *картинка сообщения*
Юнги: спокойной ночи, детка: *
Юнги: моя прелесть-с-с-с-ссс
Донни не помнит, когда в последний раз так нервничал.
Он работает в сети по торговле людьми, но не может вспомнить ни одного случая, когда бы он чувствовал себя таким избитым, таким разочарованным в ком-то. Это предало. Это злит по неправильным причинам.
Это злит по правильным причинам.
Он нажимает кнопку «Домой», когда экран выключается, и снова и снова, пока оскорбительные сообщения на этом новом телефоне не укоренятся в его сознании, и гнев внутри него не будет направлен на этого «Юнги», а не на Чимина, потому что Чимин мальчик послушный, никому не доставляет проблем.
Этот Юнги, должно быть, был тем, кто развратил его. Да. Это должно быть так.
Донни судорожно выдыхает и с трудом сопротивляется желанию бросить телефон, потому что он принадлежит Чимину, и он не может причинить этому ребенку ничего плохого, разве что показать ему, чьему хрену он принадлежит, и просто направить свою негативную энергию на него, вместо этого щурясь на графическое сообщение.
Это селфи мальчика, предположительно того Юнги, разрушающего Чимина, и из превью он может разглядеть светлые волосы и ленивую, глупую улыбку, едва спрятанную под пушистым одеялом. Определенно азиат. Донни задается вопросом, не кореец ли он тоже, и почему-то это делает его еще злее.
Разозлился настолько, что решил, что не может смотреть на это дерьмо даже на секунду дольше, чем нужно.
Значит, нет.
Просто кладет телефон в ящик стола так тихо, как только может, даже несмотря на то, что бурлящий грохот в костях заставляет его бросить его в стену. Он не может разбудить Чимина. Он не может сказать ему, что знает его грязные, грязные гребаные секреты.
Просто выключает лампу, даже не удостоив младшего взглядом, потому что он не уверен, что будет делать, если Чимин окажется прямо сейчас в его прямой видимости, и сила пройдет через спальню и распахнет дверь; впервые за два года, когда он наблюдал за его сладким, болезненным сном, он никогда не покидал этого сердитого.
Донни физически не может остановить свои бегущие мысли, спеша через темный коридор и вниз по лестнице, все и ничего звенит в его голове, потому что Чимин предал его, он улизнул и солгал им всем, и теперь у него новый чертов телефон и он чей-то ребенок.
Нет. Он должен быть разумным.
Чимин — наемная шлюха. Такое дерьмо с ним не случается, что бы это ни было, что бы он ни тянул, это не может быть настолько серьезно. Это не объясняет, почему у него новый телефон или почему Проблемный Мальчик, черт возьми, замешан в этом, но Донни должен ему доверять. Он должен, иначе ему придется причинить ему боль, а он физически, блядь, не может этого сделать, потому что, блядь, и все его отговорки — побитые рекорды.
Чимин — наемная шлюха, и этот белокурый мальчик, трахающий его в матрас, — образы, которые одновременно возбуждают Донни и заставляют его хотеть врезать всех в стену одновременно, блядь.
Чимин Пак принадлежит рингу. Для него. Этого не может быть.
Забавно, думает Донни, когда наконец добирается до своей спальни и агрессивно захлопывает за собой дверь в стене, резкий верхний свет жжет ему глаза, и он даже не может злиться на то, что не выключил его. Это даже чертовски смешно, как мало он знает о мальчике, которым он одержим, а он даже не осознавал.
Как долго Чимин сбегал? Как давно у него этот телефон? Как давно этот светловолосый мальчик Юнги стал чем-то особенным? Как долго Донни был чертовски глуп, наблюдая, как он спит, как школьник, в то время как Чимин был там, где его задницу трахал черт знает кто?
Он задыхается, прежде чем успевает остановить себя, и все это чертовски нелепо, и он злится на Юнги и злится на Проблемного Мальчика за то, что он каким-то образом помогает тому, что, черт возьми, происходит.
Но никогда на Чимина.
Чимин верен. Он не стал бы.
Кроме того, может быть, он бы и Донни нужно повзрослеть.
Выпускать.
Ему нужно освобождение. Ему нужно освобождение и успокоение.
Он знает.
Его рука тянется под его тесной кроватью прежде, чем он понимает, что даже встал на колени, разум в отчаянии, потому что это мальчик, за которым он наблюдал со стороны в течение многих лет, хороший послушный работник, и ему нужно убедиться в этом самому, нужно успокоить себя, даже если Чимин понятия не имеет об урагане в его голове.
Вздох облегчения, который вырывается у него, когда его руки касаются холода его сладкого гребаного выброса, на самом деле немного смущает.
Донни обращает внимание на этот телефон только в экстренных случаях.
Стресс, гнев на посылки, предательство в данном случае, разочарование. Всевозможные эмоции переполняют его, но один взгляд на этот телефон восторга, как он любит его называть, и он полностью успокаивается.
Он задается вопросом, работает ли это так же, когда проблема в Чимине.
Нет, он качает головой, когда вводит пароль и тянется к проводу зарядного устройства, потому что он снова позволил ему упасть до жалких 7%, проблема не в Чимине. Проблема в этих людях, которые каким-то образом подтолкнули его к бунту.
И он не уверен, кого он должен исправить в первую очередь.
Это немного смущает, и Донни было бы почти стыдно за то, как он физически выделяет слюну, как только появляется домашний экран и его пальцы карабкаются к фотоприложению. Но ему не стыдно, потому что ему нужно освобождение, и он не собирается корить себя за то, что ему нравится то, что ему нравится.
Во-первых, достаточно сложно убедить клиентов сделать это дерьмо для него, это неудобно, и ему нужно заранее поговорить с ними, чтобы они просто купили этого чертового ребенка и сделали ему эту маленькую услугу, и это само по себе вызывает у него странные взгляды или понимающие ухмылки.
Так что нет, после того, как он прошел через такое раздражение только из-за того, что получил несколько драгоценных минут видео со своим красавчиком, он не собирается делать что-то глупое, например, чувствовать себя плохо, потому что, боже мой, нет.
И Чимин сделал достаточно. Он достаточно предал его за эту ночь, даже за всю жизнь, и Донни скорее застрелится и встретится с ним, чем лишит себя этой маленькой свободы.
Он почти почувствовал себя виноватым из-за возбужденной дрожи, охватившей его грудь — до сих пор, черт возьми, — когда он проигрывал одно из самых первых видео, которые один из клиентов получил по его настоянию, потому что как долго он мог возможно, он отрицает свое беспомощное влечение к Чимин Паку, но теперь, когда он прокручивает папку с видео, просматривая миниатюры за миниатюрами наготы и всего остального, он позволяет себе это.
По крайней мере, Чимин в долгу перед ним за все эти стрессовые предательства.
Донни не привередлив в том, что он смотрит, чтобы отвлечься, он уже просмотрел каждое подаренное ему видео достаточное количество раз, чтобы оно идеально врезалось в его память. Но сегодня вечером, через двойную боль, через которую Чимин заставил его пройти, и имя Юнги, свежее в его памяти, как будто это насмешка, он терпеливо прокручивает, пока не находит одно из своих любимых, и почти дрожит от предвкушения, когда нажимает кнопку воспроизведения.
Это все тот же цикл, когда он — довольно редко, потому что он знает, что лучше не вызывать подозрений — просит клиентов предоставить их интимные видео с их ночными поставками для его коллекции, частные, не охваченные первоначальной сделкой, те, которые он должен заплатите за них, но это справедливо только в конце. Справедливо и достойно.
Это не займет много времени.
Просто некоторая настойчивость, пожалуйста, возьмите его телефон в комнату и принесите ему что-нибудь хорошее, поскольку он кладет его клиентам, которых он обычно просит, и Боже, может быть, у него тоже есть постоянные клиенты, и повязка на глазах, и она опечатана.
Может быть, Донни от этого тошнит, и он иногда чувствует это в один из моментов своей жизни, когда он боится, как легко он может получить короткие фрагменты видео детей, которых он видит по дому без их ведома, корчащихся под своими клиентами с завязанными глазами все для его удовольствие от просмотра, и то, как некоторые клиенты смотрят на него, когда он впервые спрашивает их по сей день, заставляет его чувствовать себя облажавшимся.
Но клиенты, прежде всего, его друзья, и первоначальный дискомфорт длится недолго. Потому что, в конце концов, все они просто ебанутые люди, получающие что-то от торговли людьми.
Это, и повязки на глаза чертовски возбуждают.
Если кто-то и заметил одержимость Донни получением секретных видео преимущественно с Чимином за последний год, никто ничего не сказал. Он надеется, что они не начнутся сейчас, потому что у него нет сил отвечать на дразнящие вопросы и определенно недостаточно сил, чтобы остановить этот поток видео, потому что просить видео других поставок, чтобы не вызывать подозрений, утомительно. Достаточно.
Ни хрена они для него не делают. Удалять их после — напрасная трата усилий и недостаточно хорошего дерьма на его телефоне.
Но Чимин, с другой стороны...
Донни откидывается на спинку стула и упирается ногами в кровать перед собой, одна рука уже тянется к пряжке ремня, когда начинает воспроизводиться видео, из его динамиков тихо льется звук. Он так чертовски долго ждал освобождения, что это даже не кажется реальным.
Он пытается выкинуть из головы предательство и этого проклятого мальчика Юнги, чтобы сконцентрироваться на том, что происходит на экране, может быть, собраться с мыслями.
Может быть, ему стоит купить наушники.
Может быть, ему стоит поспать с этим, утром что-нибудь придумать, потому что, кроме всего прочего, он чертовски устал. Готов и устал.
Но затем камера дрожащим взглядом показывает Чимина с завязанными глазами, растянувшегося на подушках, как ангел, и он думает, черт возьми, теперь он не может остановиться. Не тогда, когда дерьмо становится лучше, не когда это одно из его любимых.
Донни верит в маленькие, хорошие вещи в жизни.
***
— Ты собираешься быть хорошим мальчиком для меня сегодня? — клиент — один из спонсоров, Йерон, если он правильно помнит, — говорит из-за камеры, и член Донни возбуждённо дергается внутри его трусов. Это дерьмо хорошее. — Ты примешь это как хорошая шлюха? — Ага, — выдыхает Чимин на экране, приоткрывая свои прекрасные губы, чтобы вдохнуть, и, Боже, он такой неземной и даже не снял свою футболку. Донни взбит, он в этом уверен. — Хорошо. — Хороший мальчик, — рука Йерона слегка трясет камеру, прежде чем она снова оказывается в фокусе, и все так хорошо. Он засовывает руку в нижнее белье, облизывая губы в предвкушении, потому что видео зернистое, но это лучшее, что есть в этом гребаном мире, и оно скоро станет еще лучше. Донни не зря смотрел это две тысячи один раз. — Д-да, — он уже корчится, и то, как промокает его повязка на глазах, — это самое горячее. — Да, папочка, я буду хорошим… Удивительно, как Донни не кончает тут же. И почему-то дурного знания о том, что Чимин ни хрена не знает, что это существует, достаточно, чтобы уговорить его на полную твердость. — Хороший мальчик, — Йерон протягивает руку, пока она не оказывается в поле зрения камеры, и сжимает один из сосков Чимина, и то, как он выгибается от прикосновения с самым громким стоном, который Донни когда-либо слышал в своей жизни, боже мой… Звучит почти преувеличенно, и, возможно, так оно и есть, но это не мешает ему нетерпеливо вытаскивать свой член и быстро поглаживать его. Освобождение для него приходит самым болезненным образом. И так же быстро, как все нарастает, Чимин теряет свою одежду и давится членом с самого странного возможного ракурса камеры — но от этого становится только жарче — с повязкой на глазах, жизнь Донни возвращается, чтобы укусить его за задницу и напомнить ему, почему именно его жизнь чертовски отстой и почему он должен уничтожить всех. И вот идет его гребаное наращивание.***
Донни не понимает, что его телефон, телефон, который он обычно использует, свободный от его грязных странных секретов, находится рядом с его локтем, где он кладет его на свой рабочий стол, в то время как его другая рука дрочит прямо в забвение, пока он не зазвонит, громко и шумно, отвлекая и пугая его настолько, что он уронил видеотелефон прямо себе на ногу. Оглядываясь назад, может быть, он заслужил это. Но опять же, ему может нравиться все, что, черт возьми, ему нравится. — Черт, — бормочет он себе под нос, настроение внезапно испортилось, если оно вообще когда-либо улучшалось, и он очень в этом сомневается. Его чистая рука нащупывает трубку, чтобы она перестала раздражающе звонить, когда он наклоняется, чтобы поднять свой брошенный видеотелефон, неохотно останавливая видео, когда Чимин издает сдавленный крик, который звучит очень болезненно. Он почти ненавидит подергивание, когда его член от всей души выбрасывает вверх по позвоночнику. Почти ненавидит, когда его прерывают, и это как два гребаных часа ночи, ради всего святого. Если бы игнорирование телефонных звонков по работе не было так строго запрещено на ринге, Донни нажал бы кнопку отключения звука, как чертов ветер. Он тяжело вздыхает, кладя свой видеотелефон экраном вниз на стол на тот случай, если нагота хочет отвлечь его от того, что потенциально может быть важным, и, наконец, находит время, чтобы как следует посмотреть на вызывающий шум телефон в его руке. Кансу (Южная Корея) звонит. Глаз Донни физически дёргается. Не прямо сейчас. Этот гребаный мудак. — Эй, — он сохраняет раздраженный тон, прижимая телефон к уху, резкое прерывание рингтона в тишине почти успокаивает. — Сейчас 2 часа ночи. Уйди. — Да? — Кансу звучит так, как всегда, беззаботно и с акцентом, и как будто ему плевать на всех и их жизнь. И это правда. — Извини, должно быть, я опять перепутал часовой пояс! — Наверное, — Донни с трудом подавил вздох, вытирая полуиспачканную руку о штаны и как можно лучше засовывая член обратно в нижнее белье. Почему его жизнь отстой? — Я как раз собирался спать, так что. Он позволяет тишине задержаться в воздухе между ними на мгновение, ясное сообщение или что-то вроде того, что он надеется оставить меня в покое и позволить мне спокойно доить навыки моего красавчика. Он надеется, что это перенесется через линию. — Ах! Ага. В любом случае, я должен сделать это быстро, — он по-прежнему звучит беззаботно, на этот раз тон немного медленнее, как будто он делает это почти назло ему. — Был как раз о некоторых сделках по доставке. — Правильно, — член Донни пульсирует, словно для выразительности. Как бы говоря ему поторопиться. Он имитирует зевок. — Давай быстрее, мужик. У меня есть некоторое дерьмо, чтобы сделать это утром. Вранье. — Расслабься, — усмехается Кансу и цокает языком. — Ничего, у меня просто было несколько имен для тебя, которые нам нужно обсудить с тамошним начальством. Проверь этих детей, их фотографии и прочее, одобри и все такое. Черт возьми. Из всех иностранных дилеров Kangsoo раздражает больше всего, и все молча соглашаются. Но даже Донни не может отрицать, что он хорош в своей работе, а «дилер» — это просто изощренный способ выразить это, что фактически означает, что он не может сейчас показывать свое раздражение. Не тогда, когда речь идет о поставках. Он просто не хочет сейчас говорить о работе, вот и все. — Ага, — он все равно трет глаза, его грязная рука собирается тереть выпуклость на трусах, просто чтобы поддерживать возбуждение. Обещание вещей. — Пришли мне их по электронной почте, и я посмотрю. Покажу их начальству с рассветом. — Хорошо! — Кансу слегка хихикает, звук печатаемого текста уже громко доносится из-за другой линии. Это чертовски раздражает. — Здесь есть настоящие красотки, скажу я тебе, — он кажется рассеянным, и Донни хочет сказать ему, чтобы он бросил трубку, если он собирается просто болтать о поставках, потому что Бог знает, сколько ненужной гордости достается этому азиату в его работе. — Верно, — мычит он, потирая свою выпуклость, но он уже потерял это ощущение и злится. Мысль о том, что Чимин улизнул, у него новый телефон и этот чертов блондин на селфи, возвращается, как громоподобная буря из ничего, теперь, когда его отвлечение ушло, а Донни хочет, чтобы все умерли. Каждый из его сотрудников. А потом в его голове как будто вспыхивает какая-то лампочка, когда он массирует палец под натянутой тканью трусов и глотает стон. Как будто это было пятно мозговой волны, и это было бы почти смешно. — Эй, — бормочет он, убирая руку со своего члена, потому что слишком рискованно делать это по телефону с таким надоедливым человеком, как Кансу. — Могу я задать тебе вопрос? ' Глупая, чертовски плохая идея. — Ага, — еще печатает в фоновом режиме, и он вообще слушает? Донни умрет на днях. — Просто спросить, — он ненавидит себя и ненавидит Чимина за это. И он ненавидит этого гребаного Юнги, кто бы он ни был. Или что за хрень. Христос. — Поскольку ты кореец, — это уже неловко. — Юн… Ги? Корейское имя? Тишина. Больше ввода. Он почти задается вопросом, сказал ли он что-то не так, учитывая, что он знает, что он никудышный в языковых вещах, и он только что отбросил предположение, что Юнги будет чем-то корейцем, поскольку это звучит иностранно, а Чимин — иностранец. И учитывая, что это контактное имя... — Ага, — бормочет Кансу, и жизнь Донни рушится. — Юнги здесь местное имя. Тогда этот человек... Человек, до которого Чимин, вероятно, улизнул, чтобы потрахаться. Он не должен быть таким злым. — Почему? — говорит он, когда печатает, когда Донни не отвечает из-за спешки в голове, потому что как этот белокурый кусок дерьма посмел развратить его лучшего сотрудника, его верного ангельского красавчика. И этот гребаный телефон. — Набор грузов? — Хм? — он не обращает внимания, он так зол. Что у него вообще спросили? — Ага. Да это. Он не знает, что говорит. Вздыхает с облегчением, когда гнев уступает место сокрушительному разочарованию, а Кансу не давит; почти просит его повесить трубку, когда он просто печатает молча полминуты, но не делает этого. Кансу не любит задерживаться так же сильно, как и он сам, поэтому, если он все еще на линии, между ними должно быть что-то важное потеряно. Или, может быть, Донни просто отупел. Может быть, они оба. Лицом вниз на столе, видео в телефоне так и просится на просмотр. Он вздыхает про себя и удивляется, почему его жизнь превратилась в такое дерьмо. — Правильно, электронные письма отправлены, — бодро вступает Кансу примерно через две минуты молчания, как раз в тот момент, когда телефон Донни агрессивно вибрирует примерно семь раз подряд. Он чертовски раздражен. — В этом месяце было так много хорошего дерьма! — Спасибо, я передам, — Донни так готов повесить трубку, это невероятно. Я буду спать. — Нет, подожди, — о, черт возьми. — У меня есть две собственные рекомендации, не мог бы ты добавить к ним пару слов? Они такие красивые, они нужны бизнесу, — больше печатной работы и почему это происходит? — Не мог бы ты поговорить с начальством? Замолвить за них словечко? Уходи, уже. — Да, — Донни трет глаза, теперь скорее усталый, чем возбужденный, и он даже не может заставить себя злиться из-за того, что его настроение портится. — Давай, побыстрее, — повторяет он, как будто это срабатывало раньше. Кансу делает паузу всего на долю секунды, прежде чем коротко нажать что-то на клавиатуре. — Итак, — бормочет он, понижая голос всего на октаву, чтобы акцент стал сильнее. — Есть один по имени Ли Субин. Я отправил тебе его фотографии и все такое, — еще печатание, и Донни считает, что он должен записать это, но опять же, кого это волнует. — 23 года, Ильсан. Так красив, ты не поверишь. Просто жду одобрения босса, чтобы мы могли заполучить его. — Похитить? — Донни все равно. В этот момент он даже засыпает, и его стояк кажется далеким беспокойством. — Нет, у него дерьмовый дядя, — смеется Кансу, как будто это смешно и немного. — Но да, следи за этим, он… типа, огонь? Тебе известно? Мне все равно. — Я буду иметь это в виду, — протягивая руку, Донни с горечью берет свой видеотелефон и разблокирует его только для того, чтобы выйти из видео и снова заблокировать его, потому что его настроение было дерьмовым, и он просто хочет спать в этот момент. — Ты сказал два? Пожалуйста, не говори два. — Ага, второй — совсем мальчик, — мычит Кагсу и печатает что-то еще. Так чертовски раздражает. — Позволь мне рассказать тебе об этом, он даже красивее, чем Субинни. Он на каком-то другом уровне, я тебе скажу. — Да? — Да, я выбрал их вручную, — нажимает клавишу и снова понижает голос, как будто это требование. — Усердно работал. Преследовал его всю дорогу от Пусана, лучше бы ему покончить с собой. Вам всем нужно что-то вроде него… — Пожалуйста, сделай это побыстрее, — Донни решает, что сдаться — это лучший вариант прямо сейчас, и ему хочется плакать, когда Кансу немного дразнит его. — Пожалуйста. Я действительно устал. — Ладно, ладно, киска, — еще печатает, а потом тишина. — Ким Тэхён. 20, и он из Сеула. Донни не рассчитывает вспомнить все это к утру. — Хорошо, — он даже не помнит этого прямо сейчас. — Ладно, замолвлю словечко. — Да, сделай это! — а затем снова начинается набор текста. Он почти хочет спросить, какого хрена он делает, но отказывается. — Я тоже на заднице Тэхёна, я полон решимости заполучить этого парня. Я думаю, у тебя есть кто-то на ринге, которого он знает. Ну это новое. — Он? — он не в состоянии дать ебать. — Это интересно. — Ммм, — Кансу цокает языком, и что-то скрипит на другой линии. — Когда я впервые увидел его, он был с этим мальчиком, которого я уже доставил вам всем. Не могу перестать думать о нем, чувак. Мы и чертовы корейские мальчики. — Значит, ты прыгал по городам, чтобы последовать за ним, — Донни подавляет зевок рукой и лениво стягивает штаны. Идти спать звучит хорошо прямо сейчас. — Да? — Я наблюдал за этим парнем несколько дней возле его дома, — да? — Он даже красивее, чем мальчик, которого мы вам изначально подарили. Его друг, я имею в виду. Честно говоря, мне больше нравился Тэхёни, чем его друг, но нам не платили за него, поэтому я подумал: подожди, Хван Кансу, — бормочет он, и у Донни нет на это времени. — Так замолви за него словечко. Я мог бы получить его, прежде чем я отдам его вам. Если его одобрят. — Ты похотливое дерьмо, — как будто он может говорить. Бросает свой видеотелефон под кровать и поднимает одеяло, чтобы залезть в него. — Тогда я обязательно замолвлю словечко. Особенно, если его друг здесь. — Разве это не воссоединение? — Кансу смеется, громко, немного снисходительно, но в целом это довольно забавно. Донни почти задался бы вопросом, кто его друг, если бы он не был таким уставшим. — Но да, иди спать. Завтра у тебя должно быть совещание по этому поводу. Черт возьми. — Да, — одеяло вокруг него теплое, и он задается вопросом, как бы чувствовал себя Чимин, обернувшись вокруг его тела. Или подпрыгивая на его члене. Что-то он не привередливый. — Ночь, оставь меня в покое сейчас. Он благодарен, когда линия действительно обрывается. Еще более благодарен, когда сон почти сразу же овладевает им, и его сны не наполнены ничем, кроме Чимина и грязными вещами, которые он предпочел бы не повторять утром. Грязные вещи, которые снова и снова попадают прямо в его член, когда он выходит из своей спальни далеко за полдень, вплоть до того, как Чимин лежит на диване, положив голову на колени Проблемному Мальчику, и они оба оживленно говорят о чем-то, что он мало заботится о подслушивании. Может быть, он должен, потому что, возможно, этот придурок снова тайком уводит своего красавчика, но опять же, когда он пожимает плечами и направляется к входной двери, надеясь, что Чимин его увидел, у него есть встреча, которую нужно посетить, и более неотложные дела. Как работа и вещи, которые не являются его медленно пробуждающимся членом. У него есть все время в мире, чтобы объявить Пак Чимина своим. Он не торопится.
