Ad aeternum

Каждая жизнь по-своему ценна, будь она короткой или долгой, будь несчастной или наполненной радостью, важны зарытые в ней воспоминания, трагичные или веселые, противоречивые или фальшивые. Все мы идем к неоспоримому финалу по выложенной дороге: останавливаемся и оборачиваемся назад, когда сталкиваемся с глубокой пропастью перед собой, где лишь один знак «опасно» символизирует нам о должном страхе, видим пройденный нами путь и вспоминаем о горе, о счастье и людях, что нас окружали, о тайный и детских мечтах, о взрослых переживаниях и проблемах, где нет места слабости. А что делать дальше? Будто балансируя на грани жизни и смерти, смотреть на развернувшуюся бездонную пропасть и в страхе пятиться назад, пока спина не коснется отвесной каменной стены, которая будет толкать тебя навстречу неминуемому концу, или самому сделать шаг в пропасть, ощущая пожирающий колкий морозный ветер и окунаясь с головой в небытие. Какой же путь выбрать? Согнувшийся над столом Хэйдзо медленно постукивал ручкой по поверхности и с горечью вспоминал то самое приглушенное поздравление от Кадзухи, которое с болью врезалось в его память и словно обвило эту часть колючей проволокой; после вчерашних «слов о здоровье» коллег все ещё гудела тяжелая голова и клонило ко сну после долгих бессонных ночей. До сих пор в мыслях вертится тягостный и напряженный разговор с Синобу, и тут же затмевают его поздравительные реплики капитана, что вчера так неожиданно ворвалась к нему в кабинет и растормошила от легкого дрёма начальственным окликом со скрытой ноткой мягкости: — Выходные, конечно, повод для радости, но не стоит забывать о делах в понедельник, — завела она порядочный разговор о надоевшей работе, после чего добавила: — Ладно-ладно, тебе простить можно. Двадцать девять лет, безусловно, возраст уже пенсионный, ха-ха. — Вы что-то хотели? — непривычно устало потянул Хэйдзо и затуманенным взглядом смерил вошедшую в полицейской форме женщину, останавливаясь на заведенной за спину руке, — или что-то принесли? — Зрячий, не иначе, — добродушно рассмеялась капитан, со стуком протягивая в цветном пакете бутылку коньяка, — насладись прожитыми годами. Правда, было бы чем наслаждаться, ведь сейчас каждое воспоминание, словно впивающийся в сердце острый осколок, приносит ему боль, все радостные моменты искажаются, и на лицах людей появляются гримасы боли. Хотелось просто накрыть голову руками и спрятаться в самодельный домик, чтобы этот чёртов кабинет стал его личной крепостью, где он не услышит посторонних, их голоса и жаркие споры, не увидит молебный взгляд, когда нужно будет разобраться с какими-нибудь бумажками или разместить в архив. На улице давно потемнело и зажглись фонари, которые можно было разглядеть в окно, включили фары проезжающие мимо машины, и постепенно в домах появились первые огоньки. День пошёл на убыль, и теперь вволю властвует ночь, даря людям лишнее беспокойство, когда словно слепой котенок блуждаешь по неосвещенным переулкам. Или ищешь в потемках души исчезающий живой огонёк. Как сейчас плутал напряженный Кадзуха, долго всматриваясь в карту метро на телефоне и пальцами нервно перебирая в кармане легкой толстовки небольшую бархатную коробку; по прогнозу погоды сегодня передавали небольшой дождь или неприятную морось, но так или иначе некоторые люди запаслись зонтами. После щемящего путешествия в родные края, которое, скорее, стоит расценивать как отчаянный побег, он был совершенно вымотан и опустошен, будто хрупкий стеклянный сосуд, который облапали чужие люди и лишили жидкости; медленно разрастается мучительная боль, когда он входит в вагон полупустого состава, направляющегося в сторону центра города, и скрывается в бесконечных подземных туннелях. Если бы он стоял на стальных рельсах и мерно шагал по ним в поисках настоящего пути, блуждая по подземному сырому лабиринту, где изредка встречались мигающие красные лампы, которые как огоньки: прикоснешься к ним и заживо сгоришь в агонии — или это лишь проклятые игры разума, в которые он обязан играть? где белым светом в конце освещен выход — или это мчащийся навстречу состав, который прервет его жизнь, словно обрезав хрупкую нить? Лучше бы она поскорее оборвалась, да. Мысли становились все путанее и путанее, словно по собственной воле сплетаясь в клубок; вот впереди него шагали люди, пока он натягивал капюшон и прятался от посторонних, опустив взгляд, адаптировался и повторял за ними, словно он подвязанная за шарниры кукла, которая не ведает жизни и не существует на самом деле. Ведь не может человек чувствовать такую мучительно рваную боль в груди… Не может так сильно мечтать избавиться от этих несвойственных мучений, которые когтями дерут его сердце и горло, пока на глаза накатывают от собственной слабости слезы… Не может же он так отчаянно желать смерти…? «Помогите мне, умоляю!» — хочет кричать он во весь голос, но просто бессильно падает на пол в коридоре, когда закрывается за ним дверь и окутывает томительная пустота, — и лопаются стенки хрупкого стеклянного сосуда, и разлетаются со звоном на крошечные осколки. Все ещё в квартире царит привычный запах чего-то домашнего, чувствуется мнимое присутствие хозяина и тонкая нить аромата его одеколона; а стены словно становились гнилостными прутьями, пропахли табаком, и выйди на балкон, как тут же с ног до головы тебя окутает застоявшийся запах сигаретного дыма. Кадзуха заметил заполненную истлевшими бычками пепельницу, на дне которой осел пепел, — Хэйдзо и правда много переживал и беспокоился, томился от горького одиночества в безмолвной тюрьме и чувствовал бьющееся с пронзительной скоростью огрубевшее от боли сердце, каждый раз, когда в мыслях всплывало дорогое ему лицо. Протягивал руку к небу, будто пытаясь ухватить далекую счастливую звезду его судьбы, как сейчас протягивает руку Кадзуха и, опираясь на испещренный подоконник, вдыхает аромат тихой ночи — постепенно охлаждалось его тело от порывов проходящего вдоль балкона ветра, и рассеивались все мысли; мучительно медленно выветривался въевшийся в поверхность запах табака, как неспешно тлела сигарета, которую зажал детектив меж пальцев, отрываясь от высветившегося сообщения в телефоне и осматривая проезжающую через открытые ворота полицейскую машину, где наверняка томился новый подозреваемый. Для них снова работа. Он нервно потушил бычок об стенки близ стоящей мусорки и нерасторопно поправил выбившиеся из прически пряди, вспоминая, как любил пальцами прочесывать белоснежные волосы и мягко, будто невзначай, касаться лба; кажется, даже эти воспоминания превращаются в размытые картины горя. Тяжелая рука неожиданно коснулась его плеча, и не успел он повернуться, как холодный голос капитана отрезвил все до этого мучавшие мысли и сладостные кошмары прошлого: — Знаешь, Хэйдзо, — в нерешительности помялась она, однако тон не сменила, — совсем недавно в Богородском районе произошло убийство, и было возбуждено уголовное дело. Понимаю, что отношения к нам он не имеет, но… — Вы хотите, чтобы я провёл какое-то расследование? — напряженно поинтересовался Хэйдзо, чувствуя, как рука на плече сильнее сжимает его. — Не стоит, ты ведь уже его ведешь, — с тяжелым вздохом произнесла женщина. — Дело в том, что главный подозреваемый в этом деле — Каэдэхара Кадзуха… Мне известно немного, но в этом я уверена наверняка, как ещё уверена в том, что дело, с которым ты работаешь, также связано с ним. Признайся, ты ведь с самого начала знал, кем являлся убийца в твоем расследовании. — Хе-хе, вы как и всегда… — выдавил из себя Хэйдзо дежурную улыбку, однако опустошенные глаза лгали, показывали, насколько глубоко в душе сидит вся эта боль, и как тяжел был груз. — Да, я и правда с самого начала знал, и продолжал его покрывать. Как преступника, как парня. Построил ему сцену на шахматной доске и в итоге сам оплошал. — Ты ведь понимаешь, что это статья за пособничество и сокрытие улик? — беспокойный взгляд задержался на вымученной улыбке на лице детектива, и капитан покачала головой. — Любовь делает с людьми ужасные вещи. Она убрала руку и отступила на шаг, давая удрученному и лишенному сил мужчине пройти мимо и зайти внутрь. — И правда, она убивает, — с сиплостью в голосе произнес Хэйдзо на прощанье. — Но и без неё прожить очень сложно… Хотелось бы напоследок попросить и у вас прощения за предоставленные хлопоты, капитан Бэй Доу. Ищите меня возле моего дома… пожалуйста. И он скрылся в стенах здания, мерно шагая по коридорам мимо рядовых и сотрудников, которые ещё не знали всей правды, не ведали того, что произойдет в ближайшее время — хотя, играет ли для них эта ситуация роль, или они все пляшут на собственных сценах жизни? Медленно загорелся в его дрожащих руках огонёк зажигалки, когда он обвел глазами полки архива, затем стены и потолки — камеры и правда обходили стороной эту зону, и не зря он копошился здесь весь день, раскладывая все документы в нужном порядке. Однако труды все же были напрасны… Теперь пришло время. Глаза отыскали знакомую папку, а пальцы медленно вытащили её — огонек так и трепетал на краю зажигалки, плясал, когда детектив поднес бумажный край, по которому постепенно распространялось дрожащее, как и его руки, пламя; глаза в упор смотрели на тлеющую бумагу и опадающий обгоревшими кусками материал, а в душе проходила волна эмоций, которые так сложно передать простыми словами: пусто в груди, и по-особенному больно стучит сердце, вязко по горлу распространяются шипы терновника и хочет просто плакать, почувствовать себя слабым ребенком, которого успокоят и утешат, который найдет своё счастье в мелочах жизни, который улыбнется по-настоящему… Понемногу утекало драгоценное время, и вскоре догоревшие остатки осыпались на пол; запахло паленной бумагой, когда до этого маленькая капля огонька превратилась в развевающийся и бушующий пожар, на который он теперь опустошенно смотрел с новостей на телефоне. Мужчина с тяжестью надавил на кнопку выключения и откинул голову назад, пытаясь успокоить бьющееся от волнения сердце и собраться с мыслями, унять давящие на шею шипы и невольную дрожь в руках; он смелый, он справится со всем, не выберет смерть — так сейчас наверняка думал Кадзуха, и от этого становилось ещё мучительнее, расходился по горлу неприятный привкус крови, и непонятные мысли вновь оплетали его сознание. Такая пустота внутри, когда понимаешь, что будет дальше. И будто какое-то смирение… Он закрыл руками лицо и спрятался от рассеянного света ламп в вагоне. А ведь он когда-то сидел рядом с ним, и на плече лежала его голова, и Кадзуха старался, пытался сделать так, чтобы мужчине было комфортно и не тяжело; а ещё прижимал к стене, шептал какие-то развратные вещи, от которых пылали уши и внутри будто просыпались осевшие и застывшие без любви пыльные бабочки. А ведь всё это было так недавно… И он мечтал вновь пройтись по щеке ладонью и нежно утереть его слезы в те дни, когда кровью обливается сердце этого одинокого парня; мечтал прикоснуться к руке ещё раз и отдельно прощупать каждый тонкий палец, а потом сжать меж ладоней и мягко улыбнуться… Потому что страшно теперь говорить… И мучительно жжёт от любого слова. Как иллюзорно жгла ярко-красная коробочка в руках Кадзухи, когда он с горькой и смиренной улыбкой разглядывал дорогое сердцу содержимое внутри; когда сидел на холодной каменной поверхности, поджав под себя ноги, и глазами обводил округу, которая, казалось, утопала в приятных и фантастических снах — такие высокие многоэтажки будто мирно спали, укрытые тоненьким розоватым покрывалом с хрустальными звездами. Хрустальными, как и оставляющие неровные дорожки на щеках слезы, когда от мучений невыносимо скребёт внутри, и словно под корень срубают топором дерево, так и сейчас его сердце будто вырывают из груди — а на мир страданий смотреть, однако, так прекрасно, особенно, когда так тихо, и не слышно людских голосов и моторов машин, когда в полном одиночестве сверху вниз следишь за крошечными «муравьями». И он протягивает руку и медленно сжимает пальцы в кулак, будто хватая ушедшую от него дорогу, когда между пролегла бескрайная пропасть — дальше прохода нет, и мелькает где-то рядом знак «опасно»; а если обернуться назад, то глаза увидят только кровавые следы, которые он сам оставил на истоптанной страхом тропе. Внизу появляются первые полицейские машины, и мигают их фары, но с двадцать четвертого этажа — нет, даже с крыши, огороженной хлипким и заржавевшим от проливных дождей забором, — они кажутся с мизинец, когда он с тихим смешком разглядывает их и поднимается на ноги, опираясь на проржавевшие металлические прутья и ощущая под ладонями неприятное покалывание. Он прячет в ладони бархатную коробку и осматривает крышу: здесь валялись рулоны красно-белой ленты, стояло оборудование и стопкой лежала новая кровля — время летнего обследования; и не раз он наблюдал за тем, как каждый год сюда лезли в касках люди. Только теперь здесь не было разодетых в ярко-салатовую форму работников, зато среди заставленного входа стоял один-единственный человек, запыхавшийся и ошеломленный, который до дрожи в ногах боялся ступить шаг навстречу, но в то же время мечтающий схватить стоящего на краю глубокой пропасти человека и сжать в объятиях. А так сложно просто сказать: «Пожалуйста, останься со мной.» Так сложно, стоя прямо перед порогом смерти, на другом конце пройденной дороги, произнести: «Прости, что не могу быть рядом.» Ведь пройденные вместе этапы не забываются просто так, не стирается из памяти выжженная в сердце любовь, и прожитые дни вместе не могут испариться в одно мгновенье; поэтому сердце неприятно ноет при виде друг друга, может, от принесенной боли или оттого, как не хватает рядом тепла родного человека. А молчание пожирает изнутри, как черви проедают гнилое яблоко, так и сердце томит глубокая мука, и мнутся на месте два разрозненных человека, соединенных хрупкой окрашенной кровью нитью судьбы, которая даже от дуновения ночного ветра в мгновенье может порваться. — В твоем сообщении… последняя буква. — мучительно дерет горло при каждом выдавливаемом через силу слове. — И я разгадал все загадки, Кадзуха… Amas me? — гласило отправленное сообщение c выделенной последней буквой и местом встречи. Tradet me? — камнем на сердце лежала собранная из пазлов букв загадка. — Любишь меня или предашь? — тонкая нить слезы отразилась на его впалой щеке, а горящие до этого приятной зеленцой глаза будто опустели и затуманились. — Таков же финал этой игры? Кадзуха всё так же продолжал молчать, чувствуя, как от подобных слов раскалывается вдребезги его сердце, как дыхание становится прерывистым, и больше нет сил, чтобы даже открыть рот и что-то произнести в ответ. Отчего-то кружится тяжелая голова, и тело накрывает жгучая истома, будто наконец он смог обуздать все кошмарные страхи и освободиться от их оков. А по телу расходится дрожь, будто в лютый мороз он стоит один на снегу и согревает себя окоченевшими руками, только теперь этот холод был внутри, словно он насквозь промерзший труп без эмоций и с одной только горечью да болью в душе, что въелись в плоть и кости, и теперь опьяняют разум бредовыми идеями. Или совсем не бредовыми. А по щекам продолжают скатываться слезы, такие нежные и одинокие, будто при расставании, при последнем прощании, когда понимаешь, что нет дальше дороги, нет выхода и пути, — впереди его зовет пахнущая сыростью пропасть, и тянет оттуда спасительной смертью, и кажется, что не клубы пара вздымаются к небесам из этой бездны, а виднеются крылья ангелов и слышно пение их. И не страшит уже яркое предупреждение «опасно» на обочине. — Хэйдзо, — хотел он сохранить спокойствие, смиренно осознавая грязные желания; но голос судорожно дрожал и сжималось сердце в груди, когда он ловил на себе такой пустой и кричащий взгляд, — я же знаю, что ты выбрал. Но это неправда… Неправда! Неправда-неправда-неправда-неправда-неправда-неправда-неправда-неправда! — Прости, что не подарил его раньше… Кадзуха повертел красную коробочку в руках и поставил возле ног, отступая на один шаг назад, где больше не было дороги, и только прутья кое-как огораживали его от развернувшейся внизу бесконечной пропасти. А сердце медленно тлеет от невыносимой и сводящей с ума боли, прожигает огонь больной любви, и больше не выносит страданий содрогающееся от мучений тело. А слёзы все стекают по щеке. — Ах, и ещё… эвтаназия… — он растерянно опустил взгляд на дрожащие руки, — знаешь, я никогда не хотел тебя убивать. Но я всегда причинял людям рядом боль… И я хочу… …чтобы ты ещё жил. Ты ведь ещё можешь радоваться, у тебя есть дорога вперёд. Так иди по ней… Только теперь без меня… — Нет, ничего… Эвтаназия… лишь служит точкой невозврата, решающим выбором судьбы. Она не убьет тебя… — он выдавил из себя страдальческую улыбку и, не поднимая спрятавшихся за намокшими ресницами глаз опустошенных зрачков, прошептал: — в отличие от моего содержимого. На несколько секунд повисло томительное молчание, и только звезды сверкали, как переливался на свету падающий песок в песочных часах, отмеряя их жизни. — С твоего позволения… Кадзуха достал из кармана спрятанный шприц, в котором давно было набрано смертельное лекарство, и в последний раз взглянул на те глаза боли, что прожигали в нём дыру, на те дрожащие руки, которые тянулись в попытке остановить, как прикусывал он до крови губу, стараясь унять адскую боль в груди и заглушить её таким незначительным поступком, и в замешательстве терялся средь острых мыслей. Разве не из-за него Кадзуха так страдает…? Тяжёлый груз вины окутал беспокойное сердце, и не в силах с ним совладать, Хэйдзо опустился на колени, будто невидимая тяжесть придавила его к этому мерзлому камню — а зрачки все ещё следили за бледным лицом и мертвыми красными глазами, за содрогающимся телом, которое давило на шприц и будто сопротивлялось желанию прикрыть веки и раствориться в небытие. — Надеюсь, ты сделал правильный выбор. Сердце в груди стучало так медленно, и мысли начали путаться. Всего несколько секунд, чтобы сказать последнее «прости» и увидеть, как Хэйдзо находит в себе силы встать и побежать навстречу бессильно склоняющемуся в невесомость телу, как срываются с глаз слезы и как он навзрыд зовет его в последний раз: — Кадзуха! И все же больно смотреть на то, как страдает горячо любимый человек, как в мучениях он проходит свой одинокий путь и замирает перед самым концом, чтобы увидеться последний раз с близкими, чтобы принести им мимолетное страдание, которое шрамом останется на душе, и исчезнуть, превратиться в легкую бабочку и упорхнуть к неминуемой смерти. — Кадзуха! — долетали обрывки громких фраз, покуда он, словно невесомый светлячок, блуждал меж дорог смерти и жизни. — Я ведь выбрал тебя и только тебя! Правда…? Даже несмотря на всю боль, что я тебе причинил…? Тогда, прости… Хэйдзо. Я тебя очень люблю… Прости меня. Я причиняю другим только страдания… Я не должен был жить, и давно хотел наложить на себя руки. Прости… А на крыше, обреченно ища спасение в собственной выбранной смерти, к виску приставил дуло снятого с предохранителя пистолета бывший детектив, бывший сотрудник полиции и бывший следователь — теперь не было у него больше звания, как и смысла существования; даже выбор, который перед ним поставил Кадзуха потерял свою значимость — нет больше работы, нет любимого человека. Нет ни крохи надежды на жизнь впереди. Можете ли представить себе, как в одно мгновенье от осознания собственной беспомощности, разбивается вся картина будущего; как растекаются краски превратного счастья на холсте, оставляя смешанную серость — это и есть реальность; когда понимаешь, что дальше нет иллюзорной надежды на спасение, нет ведущего вперёд крохотного огонька в сердце и больше нет стремлений; когда понимаешь, что прожитые года стараний были зря, и то, что ты с таким усердием строил и возводил, кропотливо сидел над работой, в один миг рассыпалось, как разрушается построенный с неимоверными усилиями карточный домик от легкого прикосновения руки. А ладони так и дрожат, когда палец чуть-чуть давит на курок — говорят, люди смотрят на бесконечно раскинувшееся небо, когда умирают, быть может, стараясь там увидеть своих близких, которые зовут их из ниоткуда, или просто потому, чтобы не было страшно, чтобы не стучало бешено в груди сердце, и не чувствовался на языке привкус горечи; чтобы больше не был сожалений и мечтаний, чтобы вновь все приобрело изначальную пустоту и унылость. В груди словно бушует ураган из страха и сожалений, но все это постепенно тлеет, как огонек его жизни, когда пуля все же пронзает висок и тело глухо падает наземь; а глаза притупленно так и смотрят перед смертью на приоткрытую красную бархатную коробку, в которой на драгоценных камням мелькает отражение растекающейся крови, а малахит, в противовес потухшим и безжизненным глазам мужчины, так сияет и переливается веселой зеленцой. Кажется, будто он засыпает, так медленно и мучительно, закрывает глаза и не чувствует пронзительной боли по всему телу; его будто сминают по кусочкам, ломают и выворачивают наизнанку — это уже не важно; холодок постепенно расходится по телу, и вместе с больным опустошением чувствуется какое-то умиротворение, будто он правда стал невесомой душонкой, которая устало прилегла на перистые облака и сейчас просто закрыла глаза, чтобы насладиться отсутствием железных оков по всему телу, навязанных «идеальным» обществом. Что такое жизнь? Короткий отрезок времени, которым нам не дано насладиться, или длинный путь, который наполнен разными эмоциями? Почему все мы идем по нему и говорим, что «живем»? Быть может, мы видим всего лишь бесконечный сон, где сознание рисует нам воображаемых «людей», которые вытягивают нас из ямы страданий или опускают на самое дно… Сон, да. Где мы можем поймать ушедшего человека за прозрачную руку и пойти рядом с ним… Прости… что не был рядом с тобой. Прости, что не мог поймать, когда ты убегал… Прости, что приносил боль… Прости… А на внутренней стороне запятнанного брызгами крови серебряного кольца было выгравировано пару незаметных и неприметных слов, при взгляде на которые незнакомец сразу бы подумал о чем-то счастливом и романтичном, представил держащуюся за руки парочку, которая с улыбками на лице парит, как ангел, на крыльях высоко в небесах. Да, совсем незаметно отливала судьбоносная фраза: «Ad aeternum»