Ad aeternum

Пожалуй, за долгое время не было ночи больнее, чем эта, где он в одиночестве ходил по пустому перрону, пока остальные вязли во снах; где с омраченным видом смотрел на поднимающееся на линии горизонта блеклое солнце, проглядывающее сквозь толщи облаков, когда остальные занято спешили по домам; где, совершенно не понимая себя, сидел на лавочке и бездумно вглядывался в циферблат, пока остальные с тоской провожали уезжающих и со скорбной улыбкой махали им, когда трогался старого производства поезд. Будто эти темно-голубые стены вокзала сдерживали его, словно в клетке, запирали, не желая отпускать вернувшегося на родину путника; гнетущая тишина опустевшего зала ожидания давила на него, будто даже сейчас он окружен мучительной и удушающей пустотой, будто не осталось ни одного человека, кто протянул бы ему руку или подошел взглянуть на брошенную псину. Словно на нарисованной картине вырвали клочок с его изображением. На выключенном телефоне наверняка множество пропущенных за минувший день, но даже так взглянуть сейчас на них было бы больнее, чем раньше, и вновь услышать такой знакомый, но такой чужой голос равносильно поражению. Он знает куда идти, поэтому шагает медленно и размеренно, изредка скользит равнодушным взглядом по жилым и старым многоэтажкам и знакомым перекресткам, ступает, будто оттягивая время до своей казни, будто шаг за шагом он приближается к старой гильотине, на которую покорно опустит голову, пока острое лезвие не пронзит его тонкую шею и грешная кровь не окрапит землю. Словно он находится посреди судебного зала, где прохожие — мудрейшие судьи чужих жизней, какими они себя чтят, где все неуютные взгляды прикованы к нему одному, и суровый возглас разрезает тишину, вынося приговор; за ними выкрикивают бранные фразы присяжные, режут его словами, словно свинью на убой. И чтобы не слышать их больше, он пытается закрыть уши и зажмурить глаза, всем телом сжаться и отступить — но сделать шаг не получается, и руки его закованы в металлические наручники, и ноги словно приклеены к земле. Ему же остается только поднять глаза, чтобы лицезреть человека перед собой, что со сложенными руками смотрел на него из-под ресниц, каждую секунду приближаясь и протягивая ледяные руки, пальцы которых пройдут по напряженному и неверящему лицу. Но это всего лишь тонкие ветки, что коснулись кожи, это всего лишь ветер, что принес с собой страшные кошмары, и перед ним всего лишь его дом; дом, где он жил вместе со Скарамуччей; дом, откуда тот совсем недавно уехал и больше не вернулся обратно. Теперь он один стоит перед старым светло кирпичным истуканом. Один заходит в прохладный подъезд и поднимается по ступеням, наблюдая за обшарпанными стенами и проходясь вскользь по надписям маркером. Один поворачивает ключ в иногда заедающем замке и распахивает тяжелую дверь, переступая через порог знакомой квартиры, в которой ещё царил привычный и даже чем-то родной запах. Здесь все словно было родным, и текла его жизнь. На сердце жмет, и в глазах щиплет, когда он проходит по коридору и заглядывает в комнаты: полупрозрачные шторы посерели от накопившейся в ней за год пыли — Скарамучча все никак не хотел бросить их в стирку; стояла наполовину полная от капающей с крана воды любимая чашка, которую тот от лени «забыл» помыть, уезжая. В спальне на кровати лежали скомканные вещи, которые при сборах откидывались за ненадобностью — они все ещё имели его запах; засохли в вазе цветы и опустили потемневшие лепестки, осыпались на деревянную тумбу, покрытую тоненьким и еле заметным слоем пыли, словно символизируя смерть хозяина. В гостиной и на столе, и на полу беспорядочно валялись листы с рецептами и химикатами, ядами и прочими вещами, даже завалялся средь них рецепт российской эвтаназии, разработанный учёными, которые тот постоянно любил разбрасывать, когда не находил нужный; на диване валялся полосатый плед, в который он любил кутаться в прохладное время года, бурча от недовольства. А на балкон мягко да рассеяно падали лучи солнца, дающие хоть толику тепла учащенно бьющемуся сердцу, оставляя блик в скорбящих и пустых кроваво-красных глазах, которые оглядывали распахнутое окно и перья от пролетавших мимо птиц. — Идиот, ты, как можно было не закрыть окно… — горечь расползлась по горлу ядом. И правда, идиот. Когда стоял в дверном проеме и косил в сторону мрачного парня, что, сидя на покрытым линолеумом холодном полу, изо всех сил сдерживал порывы слез, тихо всхлипывал и с ненавистью в глазах смотрел на вошедшего, будто пытаясь взглядом выместить весь удерживаемый внутри гнев, спасти себя от мерзкой желчи в душе. Обняв колени как малое дитя, ненавидел, презирал, плакал и боялся, старался, разочаровался и снова ненавидел, будто блуждая замкнутыми кругами вокруг правды, которой никогда не существовало. Такой идиот. Смотрел, раздираясь в душе, как терзается его друг, это ещё юное дитя, и как страдает от свалившейся боли, но почему-то прикусывал губы и сжимал их, молчал, словно проглотив язык или лишившись всяких слов, и просто наблюдал, наверняка мечтая в эту самую секунду быть рядом с ним, разделить печали пополам или даже сжать в крепких объятиях, стереть дрожащим пальцем почти сорвавшуюся с подбородка слезу и приободрить. Предаваясь ностальгии по ушедшим годам и потерянным дням, парень не замечал, как быстро тянулось время, как разрасталась дыра одиночества в его груди, вызывая вязкое чувство опустошенности и тоскливое желание вернуть все, как было раньше, чтобы схватить томящегося от собственной нерешительности и холодности друга и притянуть к себе, ждать, чтобы он наконец произнес утешительные слова и низко прошептал: — Прости за моё молчание. Обещаю, что буду с тобой рядом всегда. Обещай, да. Скажи это прямо сейчас. Скажи! Но его окружает глубокая и мучительная тишина, и слышно только биение сердца, когда он осторожно ступает в коридор, обходит стороной разбросанные на полу листы и скользит взглядом по стене, выискивая последнее, что осталось согревающее — темно-золотая рамочка, где на фоне зелени в объятия заключены два ребенка с притворными улыбками. Тогда они попросили на вид порядочного прохожего сфотографировать их и они еще не знали, сколько душевных мук принесет эта фотография при одном только взгляде на неё. Я скучаю. Руки аккуратно сняли её с маленького гвоздика и прижали к сердцу, будто сейчас эти на тот момент дружные мальчишки оживут, перенесут его в иллюзорную реальность прошлого, где он сможет вновь услышать тихий лепет и громкий крик, глубокое молчание и скрытое смущение, где увидит бездонные глаза и играючи возьмёт его за пальцы. Закроет глаза и услышит его где-то рядом. — Ты все-таки вернулся, Кадзуха. Я все это время ждал тебя здесь. — и он усмехнется, заботливо заберет его вещи и встанет рядом. Рядом с ним, рука об руку… как раньше. — И все-таки я важен тебе…? Этот прозвучавший голос будто был совсем рядом, и Кадзуха распахнул глаза, в оцепенении сглотнул засевший ком в горле и медленно повернулся — расплывчатое тело будто еле касалось пола, парило и существовало только в его фантазии, но даже если так, уже все равно. Он медленно потянулся с исчезающему краю одежды, чтобы удержать рядом эту бессознательную иллюзию, чтобы хоть немного остаться рядом с ним и взглянуть на знакомое лицо, ведь оно так близко, и он помнит его до мельчайших подробностей — глаза, трепещущие ресницы и снисходительная ухмылка. — Останься со мной, умоляю… Тихо шептал он, не поднимая одинокий и бегающий по полу взгляд от неверия, от понимания того, что это лишь его разыгравшееся воображение, и даже мольбы не спасут ситуацию — но стоящий парень мягко усмехнулся и сделал шаг навстречу, заложив руки за спину и прищурив мертвый взгляд. — Конечно, я буду рядом всегда. Фальшивка. Подделка. Иллюзия. Ложь. Он бы никогда не произнес это со спокойным тоном, он бы никогда не сказал подобные слова в лицо, даже когда Кадзухе было до смерти плохо, когда было мучительно больно и до дрожи паршиво, он всегда глотал застрявшие комом фразы. И в коридоре царит застоявшаяся тишина, потому что кроме него здесь больше никого — только тихий да скорбный плач раздается в пустых стенах.

***

— Он не отвечает уже два дня с тех пор, как сбежал? — Синобу скользила взглядом по обжитой комнате, не обращая внимания на помрачневшее лицо собеседника, когда она затронула больную тему. — Знаешь, сейчас это выглядит так, будто в отсутствие парня ты затащил в квартиру девушку. — Ты ведь сама захотела прийти, — грубо ответил подпирающий скрещенными пальцами подбородок детектив, сидя на краю смятой постели, — у тебя ко мне какое-то дело или пришла утешить? — Ой, да, — ехидно потянула она, — будто я умею это делать. Конечно, есть дело. Между ними никогда не было дружественной и спокойной атмосферы, и каждое слово сопровождалось колкостью в адрес друг друга. И детектив терпел ее только потому, что она вечно твердила об оплате и своем деле, так и не раскрывая главные карты — для чего вся эта игра, и что же скрыто за занавесом её душонки? На самом деле, он думал использовать её в своих целях, но совесть от неправильных поступков и грязных мыслей грызла его; доверие и только доверие. Какова же её роль в жизни: слуга или судья; каратель или исповедник? Кто по-настоящему судит нас — другие люди или мы сами? Но девушка не могла прочесть его мысли, поэтому даже не сразу заметила прошедшего по ней оценивающего взгляда; погруженная в собственные мысли, она явно думала, как лучше и с какой стороны преподнести «её дело»: обойти загадками и намеками или сказать прямо? — Аргх, — раздраженно выдохнула она, в конце концов достала аккуратно сложенный лист и протянула его Хэйдзо. Мужчина с опаской принял непонятный документ и раскрыл его, вглядываясь в строчки: «Mortem effugere nemo potest» — гласила первая строка, а за ней сплошным текстом с небольшими пробелами под имя было заявление на «добровольную смерть», иначе говоря эвтаназию. Брови сошлись над переносицей, и потемнели глаза, когда он перевел взгляд обратно на стоящую рядом девушку и глухо спросил: — Откуда у тебя это? — От Кадзухи, — прямо ответила и взволнованно прикусила край ногтя, посмотрев на бумажку, — он также прилагал к нему это. — Синобу протянула небольшой флакон со словом «mortem», и хоть кончики пальцев её дрожали, показывала она только равнодушие. — Я сделаю подсказку в честь того, что ваша игра подходит к финалу… — глаза оказались прикрыты ресницами, — буква та, сколько слов смерть в этом заявлении. — Как много ты знаешь? — в голосе слышалась толика гнева, — и… — Я сотрудничала с Кадзухой ещё с первого моего появления перед вами. Мне нужно было это лишь для того, чтобы подобраться к тебе. — она сощурилась, будто подбирая выражения. — Поначалу наблюдать было интересно, но потом будто что-то изменилось… Её хищный взгляд скользнул на напряженного детектива, внимательно слушающего каждое слово, и тут же, не задумываясь, она сделала шаг навстречу, осторожно надавив на плечи и повалив на кровать, зажимая его под собой и пытаясь всеми силами сдержать. — Это я виновата в том, что он сбежал… — прошипела она, выдавливая из себя мерзкие слова извинения, которые застряли в её глотке. — Но изначально сценарий был благим! Просто… в какой-то момент я увидела в нем себя, смотрела, как он проглатывает боль и запирается ото всех, грезит своим несправедливым мирком и живет только в нем… Я вспоминала совсем маленькую себя, и как тогда ломалась по кусочкам я, так сейчас ломается он… как осталась в одиночестве я, скрываясь четыре года в стенах, сбегая от реального мира, так и он поступает так же! — она готова была в душе расплакаться от пережитых травм прошлого, что сейчас давят на сердце, но только продолжала раскаиваться: — Я… лишь хотела показать, что есть близкие люди, желающие остаться рядом, и на своем опыте проверила это, когда отталкивала каждого, будто видела только его темную сторону! Поэтому я, сука, поцеловала тебя тогда, специально пригласила его и выждала момент, чтобы ты оттолкнул меня, чтобы в гневе закричал и… Но звонкая пощечина прервала безудержный поток слов, и капля чужих слез упала прямо на лицо Хэйдзо. — Тварь, ты понимаешь, что вообще натворила?! — уже не сдерживаясь в словах и чувствах, повысил голос мужчина. — Что ты вообще пыталась этим добиться? Сломать его еще больше?! — Чего хотела достичь, говоришь? — поджатые губы дрожали, и она изо всех сил пыталась справиться с давящей болью в груди; как никогда сильно она разрасталась и оплетала её. — Хотела просто отблагодарить за спасение! Но ты меня даже не вспомнишь, потому что это было девять лет назад! Девять чертовых лет! Именно тогда моя жизнь бы оборвалась, если бы не ты, Сиканоин Хэйдзо! — … и ты хотела отплатить мне смертью? — Да я просто не знала, как это сделать, пойми, блять, наконец! — снедаемая неопределенными чувствами внутри, сорвалась она. — Так или иначе смерть придет за всеми нами, и я её не боюсь, как и твой драгоценный парень. — Да что ты о нем вообще знаешь?! — злобно процедил Хэйдзо, рукой хватая её за ворот одежды и притягивая ближе. — К примеру то, что из-за тебя он желает умереть! Просто сдохнуть, чтобы больше не видеть этот чертов свет! — Из-за меня…? — оцепенело произнес детектив и даже ослабил хватку. — А из-за кого еще, блять?! Ты приносишь ему одни страдания, настолько, что он уже не может находиться рядом с тобой. — она уже не владела собой, и эмоции затмили все разумные мысли. Разве из-за него? И правда, почему он страдает? — Лучше бы ты сдох вместе с ним, разве не прекрасное решение всех проблем? — её едкие слова проникли в трепещущее и скорбящее сердце, и будто дробили его молотком на крошечные осколки. — Он готов на все ради тебя, а ты…? Готов ли совершить тот же подвиг?! Ведь именно для этого существует этот чертов клочок. Хэйдзо мялся и не решался что-либо произнести, и девушка воспользовалась удобным моментом, чтобы продолжить наседать на больное: — Перестань уже держать его рядом с собой и просто отпусти, раз настолько нерешителен! Он просто станет частью твоего больного прошлого, о котором ты в скором времени забудешь…! — процедила она, — как и все забывается в этом мире… — Никогда… — упрямо повторил Хэйдзо. — Никогда, говоришь? — едко выплюнула она, — тогда уже просто унеси себя с ним в могилу! Ты ничего не исправишь. Как же вы, сука, меня все бесите своими телячьими нежностями! И Синобу резко поднялась, утерла предательскую влажность на краю глаз и сорвалась с места, хватая свою сумку и скрываясь в коридоре, откуда донесся тихий шорох и стук двери — последнее слово в конечном итоге осталось за ней. И в тайне ото всех она по-настоящему сейчас обрадовалась, где-то в глубине мертвого сердца вспыхнула искра — её маленькая, эгоистичная мечта наконец исполнена; хоть что-то проснулось в её душе, хоть крошечная неподдельная эмоция отразилась на её лице за долгое время, и, быть может, она хотела, чтобы хоть кто-то поругал её и научил правильно жить? Как старшая сестра. Прямо как она, да.

***

На календаре мелькало двадцать третье число, а время близилось к полудню; тратить деньги на проезд у Кадзухи желания не было, а идти пешком по улице Ленина до конечной цели не так уж и много, поэтому расстегнув верхнюю пуговицу на рубашке, он брел, оглядывался на старые десятиэтажки, которые казались ему роднее, чем московские высотки. Высаженные по краю дороги раскидистые деревья хоть чуть-чуть закрывали от палящих лучей солнца; вот справа в елях затерялась небольшая детская площадка, где играли малыши и на лавочках сидели мамы, по дороге дальше на здании расцвел нарисованный золотистый бутон какого-то растения, и вновь за рощей пряталась краевая больница. А он все шёл и шёл в неизвестность, утопая в размеренной атмосфере родного города: мимо прогулочным шагом проносились люди, ведь сегодня суббота и спешить на работу им не требовалось, оставались позади некрупные выкрашенные в желтый цвет жилые дома, кое-где проглядывала обшарпанность и посыпавшаяся краска, где-то трудились и косили траву работники, и резал слух шум газонокосилки. Вел вперед цветной асфальт, выложенный из камней белых, серых, желтых и красных цветов, и все ещё лежала тень на его лице от качающейся от ветра листвы; мимо проехал автобус и исчез вдали, оставляя после себя неприятную нить запаха. И вот впереди на солнце блестели золотистые купола белокаменной церкви с высокими и вытянутыми формами, которая тоже со временем осталась позади; прошел он мимо тянущегося к небесам двадцатичетырехэтажного дома с отражающими высь окнами, и теперь достиг конечной цели, но почему-то стоит перед закрытыми решётками растерянный и потерянный, сквозит взглядом по обветшалому кирпичу ворот и смотрит сквозь зеленые березы. Что сюда привело его? Забытые воспоминания, которые расплываются в его голове и рассыпаются на осколки, или же его израненное сердце, что ищет успокоения или ещё большей боли? Но он видит перед собой припорошенную снегом землю, будто иллюзия — коей и является — он падает на его ладони и тает на теплой коже; а парень стоит в одной рубашке и вглядывается вдаль, где чернеют два силуэта — один невысокий и щупленький мальчишка, второй же высокий и стройный, который сгибается, словно на его плечи окутал тяжелый груз вины. Вся ситуация кажется до боли знакомой, будто давно сидит иглой в его сердце; и он подходит, медленно идет к этим фигурам и улавливает тихий шепот, что так похож на его голос в ушедшие годы юности: — Ты ведь меня снова бросишь… прямо как и все? Слушатель на секунду замер и потрепал край темного плаща, стараясь отогнать неприятные мысли из головы, и мягким голосом добавил: — Нет, конечно… я пообещаю тебе. — он, словно был ребенком, протянул оттопыренный мизинец и попытался улыбнуться, но заледеневшие слезы превратили хлипкую улыбку в жалкую пародию. — Пообещаю, что теперь никогда не брошу тебя. Только и ты, пожалуйста, будь со мной рядом. Пообещай, Кадзуха. — Рядом… Куникудзуси, — слабо выговорил мальчик и поднял кроваво-красные глаза, словно смотря сквозь тело на того, кто стоял позади и наблюдал за развернувшейся сценой. И медленно наклонил голову в бок, с презрением улыбаясь. — Прости… Я правда не сдержал обещание. В тот же миг вся реальность обратилась в залитые кровью стекляшки, которые с треском осыпались на пол, оставляя вокруг кромешную тьму и холод, которая с ног до головы окутала тело. Кадзуха проснулся в холодном поту, судорожно сглатывая застоявшийся ком и задыхаясь, протягивая руку к соседнему месту двуспальной кровати, словно пытаясь нащупать рядом хоть кого-нибудь, кто бы смог утешить его в этот момент и обнять, согреть в объятиях и прошептать, что все будет хорошо. Но рядом с ним только пустота. Да, ведь так и должно быть с самого начала. Время перевалило за полночь, и сегодня должно быть день рождения Хэйдзо, но даже если он позвонит, что сможет произнести: выдавить из себя короткие слова извинения или излить большим текстом всю душу? Сказать от силы пару слов поздравления или от души пожелать ему сделать правильный выбор? Да и каков этот правильный выбор? Существовал ли он вообще? Но рука все равно тянется к телефону и зажимает кнопку включения, на экране высвечивается привычная заставка и мелькает несколько пропущенных, хотя количество их превышает десяток, если быть откровенным. В звонках открывает его номер и слышит в трубке короткие гудки — хочется откинуть этот чертов телефон куда подальше, разбить об стену… но он ждет, с одной стороны, мечтая, чтобы тот спал и ничего не слышал, с другой — желая услышать его привычный голос. Секунды разговора шли, но оба молчали — предательски жгла душу эта тишина, и на краю глаз Кадзухи уже ютились первые слезы; он и сам не знал, что сейчас испытывал, что хотел понять и услышать, только надоедливые мысли в беспорядке, словно запутанные клубок, вертелись у него в голове. — С днём рождения, Хэйдзо… — говорил он с трепетом. Невыносимо и мучительно жгли горло эти слова, и он попытался прикрыть ресницами глаза, выжидая ответа, но на противоположном конце все так же было тихо, будто он сейчас разговаривал с той пустотой, что лежит с ним рядом. Ответь же хоть что-нибудь, пожалуйста… Умоляю тебя… Но на проводе все так же властвовало удушающее молчание.