Please stay for me

Happy Birthday to You,

Happy Birthday to You.

From good friends and true,

From old friends and new, May good luck go with you, And happiness too. May your dreams come true,

Happy Birthday Beomgyu.

***

Yeonjun: six days later       Я смотрю, как ты выучено улыбаешься на фотографии из семейной поездки на Чеджу и думаю о том, что она поистине бесподобна: твоя способность привносить толику иррациональной невинности в любое действо, что в той или иной степени касается тебя. Иногда мне начинает чудиться невольно, что в твоём присутствии мой мир сжимается до размера одной комнаты, а лёгкие наполняются кислородом так, будто до этого я вздохнуть и не мог в полную силу.       Сейчас мои руки трясутся так же сильно, как и в день, когда я впервые увидел тебя. Был четверг, кажется. Почти уверен в этом, потому что четверги не жалую категорически: ни рыба, ни мясо день, серое пятно среди недели. Не думаю, что ты помнишь это, но ты улыбнулся мне тогда по-особенному как-то.       Людские улыбки лживы: пропитанные краской лицемерия, подхалимства и лести, они лишь маски, надеваемые с корыстной целью. На твою улыбку, однако, я отчего-то ответил. Ты часто спрашивал после, почему я позволил это себе и я всегда отшучивался, уклоняясь от прямого ответа потому, что правда в том, что мне тринадцать было и подобное действительно сокрытого посыла не несло. Наверное, я так часто вспоминаю об этом, потому что скучаю очень по времени, когда мир делился на чёрное и белое: все мысли и жесты были лишены горького привкуса противоречия у корня языка.       И мне правда интересно, замечал ли ты хоть раз, как я кусаю губы, смотря в твою сторону. Мы знакомы так давно, что уже связаны той тонкой душевной нитью, будто бы, не разрываемой временем. Я знаю: рано или поздно настанет тот момент, когда буду вынужден нить эту разорвать потому, что дорожу тобой в той степени, чтобы хотеть защитить от всего зла на свете, о котором в твоём присутствии забываю невзначай.       Сущность той жестокой шутки, которую со мной жизнь сыграла, в том состоит, что я в равной степени желаю видеть тебя счастливейшим из людей и не готов принять того, что я могу не быть тем единственным для тебя. Это эгоистично, действительно мерзко с моей стороны, считать тебя своим человеком, не имея веской причины на то, чтобы претендовать на твою душу. Я чувствую, однако, что в горечи всех тех противоречий, глубиною в жизнь, растворюсь окончательно ровно в тот день, когда отпущу тебя из золотой клетки собственной зависимости в свободный полёт.       Остался бы ты со мной, зная, что, возможно, я с самого начала не был положительным героем в твоей жизни, Чхве Бомгю?

***

BEOMBADAN: Хён, можно прийти к тебе? BEOMBADAN: Пожалуйста. Я не могу сосредоточиться на лекции, меня всё ещё трусит после того, как он позвонил. Так кричал, когда я сказал, что очень занят и на выходные не приеду. Он убьёт меня, он знает, где я живу, он меня уничтожит. BEOMBADAN: Джисон грозился пожаловаться администрации после того, как он заявился со скандалом в прошлый раз. Меня выселят, и я снова вернусь жить к родителям. BEOMBADAN: Я очень этого боюсь.

MOAWAJJUNIE: Джисон использует комнату вместо караоке-кабинки пять дней в неделю из семи, что могут подтвердить жители двух соседних этажей. Из вас двоих за шум выселят быстрее его. Сдай исправление отчёта к лабораторной по генетике, всё равно на кампус приехал.

MOAWAJJUNIE: Если комната заперта, я на шестом. Вахтёра предупреждать не буду, отмороженный дедок сидит, но, если станет ворчать, мне позвони.

      Я закашлялся, сделав слишком глубокую тягу. Сигарету, зажатую между средним и указательным пальцем, уронил случайно вниз и выглянул за пределы балкона с некоторой опаской. Причиной непреднамеренного поджога тем утром мне (к счастью) не стать удалось. Закрыл вкладку KakaoTalk, уведомления о сообщениях от ещё двух адресантов предпочтя проигнорировать, и зашёл в заметки, что бы восьмой (по меньшей мере) раз за утро просмотреть список ингредиентов для приготовления двух порций пулькоги, рядом с каждым из которых с точностью до второго знака после запятой были прописаны вес и калорийность продукта.       Вздохнул, понимая, что ровно пополам блюдо, даже при наличии кухонных весов, не разделю и постарался убедить самого себя в том, что физически не способен набрать лишнего веса, поев один раз мяса на семьсот пятьдесят-восемьсот калорий даже, если жир, что с каждым съеденным куском по пищеводу скатывается, физически ощутить могу. Что, в сущности, было правдой: многим большую опасность представлял не приём пищи, как таковой, а резкий скачок уровня сахара в крови, который неизменно привёл бы к усилению аппетита после.       Я на дух не переносил математику с младшей школы, вполне обосновано причисляя себя к ряду тех «настоящих» гуманитариев, что всеобщей ненависти к философии и политологии не разделяют. Всё, что с цифрами связано, давалось мне ценой титанических усилий не в последнюю очередь потому, что удержать внимание на вещах которые, как мне казалось, никакой пользы для существования в условиях реального мира не несут, я никогда подолгу не мог.       Всё, кроме расчёта энергетической ценности блюд, базового обмена веществ, в зависимости от качества сна, и прикидки необходимого количества часов голода для входа в кетоз. Пройдя все девять кругов пищевого ада (кроме всем известной и безбожно романтизируемой анорексии) в юношестве, я убедился в том, что не так плох в некоторых аспектах математики, как, возможно, стоило бы.       Заблокировал экран и убрал телефон в карман прежде, чем подступающая к горлу паника усилилась бы в той степени, что бы кто со стороны это заметить мог. Потянулся инстинктивно за второй сигаретой кряду, но понял, что открытую упаковку в комнате оставил.       Мысли глуповатой слегка о том, что высшие силы, видимо, намекают мне, что привычка проблемы свои «закуривать» — этап пройденный уже, лет незрелой юности блажь и бросать бы пора, себе под нос рассмеялся: значительно проще избавиться от зависимости суто физиологической, нежели отказываться от «пагубной» привычки, которая способна даровать ощущения безопасности и эмоционального комфорта потому, что последнее кажется чем-то сродни расставанию с давним приятелем; пусть и не другом, но человеком, с которым ты связан общими воспоминаниями о далёком (или не очень) прошлом, тем, кто помнит, кем ты был до того, как превратился в ничтожество, ведущее жалкое существование, многим отличающееся от того, как стоило бы жить нормальному человеку.

***

— Говорят, с курильщиком целоваться – всё равно, что пепельницу облизывать, — заметил Бомгю безучастно, заводя нижнюю часть, взятой с подоконника, зажигалки под металлическую юбку крышки стеклянной бутылки Hite Terra. Сделал несколько глотков и поставил на столешницу, поморщившись. — В холодильнике часа полтора пролежало, но тёплое всё ещё, пить невозможно. — Тот факт, что бóльшая часть населения Земного шара курит, наталкивает меня на мысль, что первое приятнее всё же, но, если тебя это действительно волнует, можешь поцеловать меня, — выпалил я, хлопнув пластмассовой крышкой-дозатором на бутылке с кунжутным маслом.       Смысл слов собственных, произнесённых без задней мысли, дошёл до меня с опозданием в несколько секунд. Зажмурил глаза и сжал обе руки, силясь унять волну тревоги, ударившую в лицо совершенно неуместным в контексте ситуации смущением. Понадеялся всё же на то, что друг в пол-уха слушал и сказанному значения особого не придаст, посчитав поиск крышки для пластикового контейнера с маринадом занятием более стоящим, чем то, что бы вслушиваться в бормотанье готовящего.       Почувствовав на щеке тяжесть (на удивление, не холодной) ладони я понял, что фразу, бездумно брошенную, за чистую монету приняли и в шутку, пусть и странноватую, перевести её я, очевидно, бы не смог. Глаза открыл. От возникшей на периферии сознания мысли о том, что не имею и малейшего понятия, что с руками делать, однако, ужаснулся больше прежнего.       Бомгю положил вторую ладонь мне на шею и притянул к себе (действительно мягко). Прошёлся кончиком языка по верхнему ряду зубов, но пытаться углубить поцелуй, засунув язык мне в рот не стал (за что я был тому в высшей степени благодарен). Я инстинктивно потянулся к волосам его, не уложенным после сушки феном на скорую руку, а потому топорщащимся слегка, что бы зачесать назад, зарылся ладонями и слабо помассировал кончиками пальцев шею у затылка. Бомгю в ответ на действие это практически замурчал в поцелуй, посылая тем самым приятную вибрацию по лицу.       Тревога, граничившая с паническим ужасом ещё минуту назад, как-то неожиданно отступила. На место ей пришло, оглушающее отсутствием мыслей, спокойствие. Я почувствовал себя очень комфортно, по-настоящему в безопасности, что в корне отличалось от, смешанной с отвращением, ярости, которой стоило бы последовать в ответ на безнравственную глупость, сродни этой. Голос подал в большей степени, чтобы состояние безмятежное ещё на какое-то время удержать. — Чувствую себя типичным второстепенным героем подросткового сериала от Netflix. Серьёзно, мы, кажется, угодили ненароком в клишированнейшую из сцен фансервиса, которой экранное время только ради «квоты на толерантность» уделили. — Ну, — Бомгю развернулся к столешнице спиной и слегка приподнялся на руках, садясь, — если посмотреть на это с такой позиции, то не совсем. Так как из нас двоих ты — взрослый ответственный хён, который не может позволить себе напиться и творить глупости потому, что ответственен за своего непутёвого младшего, я, будучи типичным персонажем Netflix, вероятно, обвинил бы тебя в том, что ты воспользовался моим беспомощным положениям. Мы бы знатно повздорили, возможно, даже подрались и не разговаривали до конца сезона, признав ситуацию «досадным недоразумением» только в последней-предпоследней серии. — Он захлопнул крышку контейнера с говядиной (о котором я за прошедшие несколько минут успел забыть), наклонил вбок, убеждаясь, что закрыт тот герметично, и потянулся за смартфоном, что бы включить таймер на полчаса. — Соль вся в том, что выпить я успел глоток-второй, у тебя непереносимость из-за курса Феназепама, а в драку с тобой я влезать побоюсь. — Реальная жизнь от подросткового сериала, к сожалению, очень далека. Сложнее тем, что проблемы твои преимущественно из пальца не высосаны, а решения принимать осторожно стоит потому, что за каждое из них прийдётся, так или иначе, заплатить. Очень просто сломать ненароком грань между друзьями и возлюбленными, но… — Быть снова друзьями после — значительно сложней. В этом цена ошибки, — кивнул тот, обводя полукруг головой, что бы размять, начавшую затекать, шею, — и разница. — И хорошо, что оно так. Это значит, что все те обстоятельства и воспоминания, которые сделали тебя важным для меня человеком, реальны. И, если ты всё ещё остаёшься, вероятно, решения, что я принимал до сих пор, были предельно верны. — Я одёрнул руку, которой неосознанно провёл по контуру лица собеседника, заслышав чьи-то шаги в коридоре. — С Днём Рождения, Бомгю.