Плейлист злодея

♫♬

август 2013 года

       Она не была самой красивой женщиной, что повстречалась ему этой ночью в клубе, даже привлекательным кокетством не отличалась, но что-то снова и снова заставляло Майко возвращать свой взгляд к барной стойке.        Лёгкая, полупрозрачная ткань платья, на цвет которого он и не обратил внимания, скрывала за собой женскую спину, и Майко от чего-то так занимательно было представлять, как оно от одного неаккуратного движения спадает с её плеча, оголяя бледную кожу.        «Возьми её...» — этот ужасный, тихий шёпот кого-то страшного, кто вот уже долгие месяцы мучает его мысли, лишает его по крупице рассудка, заставляя делать совершенно несвойственные ему вещи, в эту ночь был особенно активен. — «Давай!» — уже громче, настойчивее отзывался он в его голове, заглушая плотные ритмы южной музыки, что извечно играла в его клубе. — «Возьмём её...» — шёпот сменил гнев на милость и теперь, вкрадчиво, своим хрипом навевал ему самые сладкие картины. — «Чувствуешь? Этот запах...» — он не понимал, ничего не чувствовал, но шёпот говорил с такой уверенностью, что Майко самому чудилось, как на кончике его языка покалывает от терпкой сладости. — «Мы выпьем её до дна!»        И он поддался ему. По-другому быть просто не могло. Не замечая удивленного взгляда своих друзей, чьи голоса сливались с общими мотивами музыки, Майко направился вперёд, с каждым шагом чувствуя, как его наполняет чья-то дикая уверенность, смешанная с лютым голодом.        Шёпот был прав: запах был удивительным, совершенно не похожим на то, что они пробовали до этого. Тяжелый, плотный и до тошного сладкий, но он всё равно подошёл к ней вплотную, садясь совсем рядом, так чтобы можно было в любой момент с лёгкостью схватиться за её руку, держащую полупустой бокал.        Но она никуда не собиралась убегать.        — А выглядишь ты более решительным, — сказала она, переводя на него свой взгляд. — Но это и хорошо... Значит, ещё не всё потерянно для тебя.        Нет, она точно не была самой красивой женщиной, что повстречалась ему этой ночью, но её тёмные, искрящиеся в бордовом свете клубного освещения глаза в миг пленили сознание его и того, другого, что сегодня выбрал именно их своей жертвой.        — Майко, — протягивая ей свою ладонь, завороженно представился он.        Безусловно, сидящая в компании подруги с другого конца стойки молоденькая девушка была намного привлекательнее, слаженнее и подходящей под его стандарты красоты, но когда её губы, блестящие влагой от глотка коктейля, изогнулись в усмешке, и на выдохе она проговорила:        — Мария.        Майко понял, что именно сегодня, именно её он возьмёт до конца, сделает то, о чём уже очень давно твердит ему шёпот.        — Потанцуем?        Она согласилась. Это было предсказуемо. Ещё никто не смог устоять перед шёпотом. Перед его проклятой уверенностью.

* * *

       Майко ощутил себя в наистройнейшем состоянии свободного падения, что с бешенной скоростью взбалтывало его внутренности в мерзкий коктейль, который хотелось поскорее выблевать из себя без остатка. Вздрогнув от рвотного позыва, он наконец-то проснулся.        На пару секунд ему даже полегчало. Он был в порядке, в хорошо знакомом месте — приватной комнате, а от рефлекторной попытки прикрыть рот ладошкой на его запястье забренчали дорогие сердцу и карману часы. Напрягать память было бесполезно, хотя, как казалось Майко, выпил он не так и много.        «Всё получилось?» — обращался он больше к своему внутреннему голосу с некой надеждой, пропитанной страхом за возможное содеянное.        На удивление всегда болтливый сосед его сознания молчал.        — Всё вышло, дружочек... — с искренней жалостью проговорил еле знакомый женский голос.        Майко ринулся подорваться с места: слишком неожиданно его настигло присутствие кого-то другого, да настолько близкое, что он испугался, — но у него ничего не получилось. Казалось, что в один миг всё его тело перестало быть его.        Майко не контролировал себя, не мог пошевелить и пальцем.        — Но, не у тебя.        Сердце застучало ещё сильнее в тот момент, когда вопреки своей воле его голова начала поворачиваться в бок. Он попытался закричать, зрачки его расширились, но чья-то ледяная ладонь сначала надавила ему на подбородок, со скрежетом сводя нижний ряд зубов с верхним, а потом маленькими, костлявыми пальцами сжала его губы.        Сколько бы Майко не старался он не мог сфокусировать своего взгляда на её лице, что было совсем близко. Из воспоминаний он мог вытащить только то, что у неё были круглые, плавные черты, крупноватый нос и пухлые губы, но не больше.        — Если ты не будешь кричать, — её тихий и мягкий голос совсем не подходил той силе, с которой она удерживала его, — то я обещаю ослабить хватку. Поверь, мне это тоже не приносит удовольствия.        Если бы Майко мог, он бы тут же закивал головой, замахал руками в согласии, но он не мог, потому оставалось только покорно промычать.        — Отлично!        Она довольно хлопнула в ладоши, тут же исполняя своё обещание, убирая руку с его рта, а вместе с ней и каплю той тяжести, что сковывала всё тело мужчины.        — А теперь мне бы хотелось проговорить с твоим другом, поэтому не мог бы ты быть любезен...

* * *

       За годы, так скажем, взаимодействия с этими существами, которых она ласково называла паразитами, Мария уже лучше стала понимать их природу, что в ней нет места сопереживания по отношению к источнику своего существования и пропитания, поэтому вытаскивать наружу именно этот вид проклятий приходилось самыми неприятными для неё способами.        «Нет такой двери, которую нельзя открыть, товарищ следователь...» — как-то давно похвастался ей один очень опытный и уважаемый домушник. Конечно, не совсем подходящее под конкретную ситуацию утверждение, но оно довольно часто помогало Марии в минуты сомнений в собственных силах.        Таким же образом им когда-то пришлось повозиться с Отвращением, за которым они с Удо побегали с месяц. Отвратное и зловонное месиво, необделенное при этом силой (не удивительно, ведь оно было одним из самых первых в своём роде), что сумело затащить её, ещё малоопытного шамана Марью Никитишну, в свою территорию, тоже пряталось за сотней уменьшенных копий — мелких слизней, но всё-таки явило себя, стоило только покромсать десяток из них особым, более предвзятым к длительности рассечения образом.        Не имея и капли сопереживания в себе, проклятия почему-то решили, что в людях оно присутствовать обязано. «Забавно это...», — обращаясь к своему компаньону, сказала она тогда, наблюдая за тем, как бесформенная масса зеленной слизи с обидой за вырванную единственную конечность смотрела на неё своими круглыми красными глазами, хоть и сама пару секунд назад, в попытках защитить свою мамочку, пыталась оторвать ногу ей.        Злость и Страх с ними было в некотором смысле намного проще. Безусловно, они были сильны, намного сильнее Отвращения или той же самой Грусти, что была природой её чертенка, но они были чистыми негативными эмоциями, первородным источником проклятой энергии, поэтому и приручить их, поглотить их у Марии получилось легче. Ей были близки эти эмоции.        Тут же было Вожделение, кое однозначно негативной эмоцией назвать и нельзя было, но вот неделю назад они с чертёнком внезапно наткнулись на столько лакомый кусочек, порожденный чьей-то гнилой, пропащей душой, и пройти мимо было бы настоящим преступлением с их стороны.        Да, спряталось оно умело: не просто обвило собой голову и мысли в ней этого по всем меркам симпатичного мужчины, а забралось в его плоть, проникло во внутрь и пытается подменить его человеческое естество тем, из чего состоят настоящие проклятия — безусловное зло.        Жаль, что из-за этой маскировки оно теряет немало своих сил и настоящий облик, ведь Марии так хотелось бы увидеть, как выглядит этот искусный паразит, но выбора не было. Придётся вырывать из тела бедняги в том виде, в котором оно есть.        Прикрывая глаза, она видела, как наступающую темноту рассекают яркие бордовые нити проклятой энергии, исходящие из тела мужчины. Это больше не удивляло, не смущало Линду, в первые же минуты своего осознанного нахождения в этом мире она, в отличии от прежней хозяйки своего тела, нашла применение этому знанию.        Она знала, что такие как Акико, называли это техникой, искали или принимали по наследству это знание, развивали и тренировали его. Чужая для этого мира Маша же просто называла это магией, волшебством. А ещё её жутко бесило определение, которое они использовали для идентификации себя — шаман.        Ну какой она шаман? Ни тебе бубна, ни чудных, а от того и прекрасных украшений и ритуальных атрибутов, ни стойкой веры в силы природы. Она, как юрист, долгое время своих школьных и студенческих лет посвятила изучению истории, в особенности своей страны, в которой шаманизм был неотъемлемой её частью, потому называть себя шаманом у Марии просто язык не поворачивался.        Ведьма. Вот это нравилось ей куда больше, да и то значение, которое давалось в её родном языке этому слову, куда лучше описывало состояние Линды - та, что обладает знанием.        Конечно, в чужой монастырь со своим уставом не ходят, но и Линда на эту экскурсию не подписывалась, поэтому не считала нужным отказывать себе в удовольствии делать то, что ей хотелось и как бы ей этого хотелось.        А сейчас ей больше всего хотелось бы забрать себе такое редкое и такое сладкое Вожделение. Особенно когда она уже могла кончиком указательного пальца поддеть самую плотную бардовую нить, вытекающую из брюшной полости мужчины.       «Тяни уже!» — её соучастник хоть и в полной мере овладел голосом, в такие моменты хуже всего сдерживал свою натуру, оттого в нем звучало легкое шипение, что только забавляло Линду: уж сильно в последнее время он важничал и строил из себя старшего.        Она бы и ответила ему вслух о том, как важно быть сдержанным и воспитанным чертёнком, но легкий писк, медленно перерастающий в натужный крик мужчины, прервал её:        — Что ты делаешь со мной?!        Наверное, не стоило ему давать возможность говорить, но было уже поздно. Мария упустила эту нить, заняв освободившийся палец новой, куда более плотной и тяжелой. Способность держать под контролем всё физическое состояние другого живого существа всё ещё не поддавалась Линде. Всегда приходилось чем-то жертвовать, что дико бесило, но у них с Акико всё-таки было некое общее — они обе были неутолимы в своём стремлении познать что-то до конца, с одним только исключением: Линда, в отличие от этого бедного ребёнка, никогда не примет того, что ей это что-то просто не дано.        Нет! Она может всё. Нужно только приложить побольше усилий.        Медленно подтягивая палец вместе с нитью вверх, она знала, как больно она отзывалось в теле мужчины, но что она могла сделать, если его же приятель не хотел убрать свои крючковатые шипы, что словно плавающую нимфа впивалась в плоть.        — Зачем? — его переживания, выражающиеся в сдавленных криках, были понятны Марии. — Почему ты это делаешь со мной? — но сочувствия не вызывали.        — В смысле, дружочек? — с искреннем удивлением спросила она. — Значит, вам можно хотеть меня сожрать, а мне нельзя? — то слово, которое она использовала было намного грубее, но правдивее тех, что ласково нашёптывал ему голос. — Не справедливо получается, а я знаешь ли в последнее время ух как ратую за примитивную справедливость: глаз за глаз, как говорится.        Майко не терял надежды:        — Это не я...        — Конечно не ты! — перебила его она. — Знаю, что не ты, поэтому, если поможешь мне — не будешь сопротивляться, останешься в живых...        Это требовало немало усилий с её стороны (надо сразу отметить, что её компаньон был ярым противником такого подхода - давать шанс выбора, - но поскольку спорт у них был командным, тут пришлось уступить), но всё-таки возможно: извлечь проклятие и оставить сосуд, пусть и вредимым, но целым.        Но одного умения Линды было мало, успех сие предприятия зависел в большей части от желания самого сосуда.        И такого желания Мария пока не встречала, ибо мысль о том, что голос пропадёт из головы навсегда, неожиданно стала для Майко невыносимой: он больше никогда не станет таким уверенным, таким смелым и наполненным, каким делал его этот голос, - и он, не задумываясь, спросил:        — А если буду?        Улыбнувшись, Мария поднялась с кровати, и не оборачиваясь сказала:        — Можешь мне не верить, Майко, но я как никто другой понимаю тебя.        Когда-то идея заниматься сексом в зеркальной комнате, видеть отражение лица или тела партнёра везде, куда бы ты не бросил своего взгляда, казалась Майко гениальной, но сейчас это видение её всюду невыносимо терзало его душу страхом. Отражающаяся в начищенном зеркале сочувствующая усмешка не вселяла в него никакой уверенности в том, что он сможет выйти отсюда живым.        — Я бы тоже никогда не смогла отказаться от... — переводя взгляд от своего отражения, она перевела его на мокрые глаза Майко, — от моего проклятия.        Мужчина вздрогнул от одного упоминания того, как она посмела назвать его дорогого друга, а ей же было дико любопытно наблюдать за тем, как его только что слезящиеся глаза полностью заливает чернота, как бледнеет кожа и наружу выбирается то, что столько времени скрывалось в теле смертного бедолаги.        — Кто ты? — и так низкий голос мужчины стал глубже, ниже: больше не был человеческим. — Ты не маг, твоя энергия...        Догадка была безумна, но оно высказало это быстрее, чем осознало:        — Ты тоже проклятие?        Проклятие пыталось уцепиться за любой вариант, и особенно тот, который помог бы ему спастись, но всё было зря — звонкий женский смех был ему ответом.        — Кто? Я?! — отсмеявшись, спросила она. — О, нет-нет, милый, я не проклятие, а вот он...        Мария с удивлением обнаружила, что даже в, как казалось бы чёрных, пустых глазах проклятия, она может различить страх, причина которого была уже не в ней, а возвышалась за её спиной в виде невозможного — существа, что всеми чертами походило на человека, но в то же время было далеко от него, выдавая своим сложением и физикой проклятое происхождение.        Удо с нескрываемым призрением поглядывал на бусинки холодного пота, скатывающиеся по вискам мужчины. Он не был сторонником такого подхода, ему куда больше по душе быстрее забрать себе, присвоить, поглотить и раствориться в чужой проклятой энергии, снова испытать то ощущение растущей силы, как это было тогда, когда он впервые поглотил проклятую энергию умершего шамана.        Но Удо умел быть благодарным и принимал все хотелки своего Голоса, какими бесполезными они не казались бы ему.        — Он настоящее проклятие! — гордо сказала она.        Компаньон Майко не понимал, что происходит. Как это возможно? Перед ним она касалась своего лица подушечками пальцев, но в отражении проклятие видело, как эти короткие пальцы гладили серую кожу щеки неизвестного.        — Удивительно, да? — обратив свой взор на мужчину, чьё сознание сейчас было захвачено виновником происходящего, спросила она. — Возможности материи проклятой энергии просто безграничны: они позволяют воплотить в жизнь всё, о чём ты только можешь пожелать, Майко. Ничего, если я к вам двоим буду так обращаться? — вежливо уточнила Мария, всё-таки элементарное приличие никто не отменял, даже если оно обращено к проклятию.        Взгляд проклятия метался между этими двумя в отражении зеркала, и чем дольше оно смотрело, тем сильнее становился его страх.        — Маги, проклятия — все вы настолько ограничены своей ненавистью другу к другу, что никогда даже не задумывались о том потенциале, что скрывает в себе темнота, но, нужно признаться, я тоже никогда бы не помыслила о том, что мы можем сотворить вместе с Удо, что мы можем быть вместе, если бы не малышка Аки. — Проклятие не понимало ни слова из того, что она говорила. — Её знания, её голова — это просто бесценный дар, за который я почти готова простить выходки госпожи Судьбы.        И непонимание того, о чем вела речь Мария пугало проклятие ещё больше, чем невозможность пошевелиться.        — Нет, она конечно беспросветная дура, что с такими знаниями пыталась идти по протоптанной дорожке, изнуряя своё тело бесполезными... этими... — в попытках вспомнить слово, Мария пару раз щелкнула пальцами, что дрожью отозвалось во всем теле, в котором находилось проклятие. — Вспомнила! Вы зовёте это техниками... — но пока она говорила, проклятие оставалось живым, поэтому оно даже и не думало перерывать. — Зачем? Согласись, одного взгляда на это слабое, мягкое и неподатливое тело достаточно, чтобы понять: бои - это не её. Как только я впервые увидела своё отражение, я поняла - бесполезно, нужно искать что-то другое...        К сожалению, она сделала это сама - замолчала, и проклятие замерло в ожидании того, что будет дальше.        Но Мария прервала своё молчание также резко, как и начала его, с удивлением обнаружив своё упущение, она воскликнула:        — Точно! Как могла забыть, ты же не в курсе нашей драмы.        Безумно, но каждая её интонация была искренней: извиняясь, сожалея или радуясь — всё это она делала без капли иронии.        — Как я поняла, расстаться мирно после нашей встречи на одну ночь не получится, впрочем, как и всегда в таких случаях... — вот и сейчас она говорила без усмешки, так словно действительно сожалела о выборе мужчины. — Поэтому я расскажу тебе на последок одну очень забавную сказку...        Проклятие заметило, как она присела на край кровати, только когда почувствовало, как матрас опускается ниже. Его больше привлекало это нечто, что, не сводя с него глаз, следовало в отражении зеркала за девушкой по пятам, повторяя каждый её шаг.        — Никогда раньше не понимала, зачем в каждом фильме злодей рассказывает свою душераздирающую историю, думала, что это для растягивания хронометража, а теперь...        Прикрывая глаза, она легонько цокнула языком, и, гордо улыбаясь, заявила:        — Теперь-то я понимаю, что это от одиночества! — опершись ладонью о матрас, она подалась вперёд. — Вот представь, что у тебя есть такая удивительная история, а поделиться ты ею ни с кем не можешь...        Майко и проклятие в нём, каждый из них, и хотел бы сказать, что и им этот секрет ни к чему, потому что:        — Но тебе-то рассказать могу: мертвецы отлично умеют хранить секреты. Это я тебе, как мертвец, могу ответственно заявить!        Её собственная шутка так развеселила девушку, что она пару секунд в звенящей тишине зеркал заливалась хохотом.        — Ох... — она демонстративно смахнула с ресниц пару капелек слёз. — Знаешь, по ходу пьесы я буду немного заговариваться, но, — вскидывая палец вверх, она серьёзно заявила, — мне это простительно: всё-таки половину мозга вынесло...        Она медленно повернула голову в бок, к своему отражению в зеркале, заманивая проклятие своим резко сменившимся выражением лица повторить то же самое - посмотреть в зеркальное отражение.        Казалось, уже ничто не может его удивить, но проклятие всё равно дернулось, забывая, что пошевелиться не может, попыталось откинуть тело Майко назад, отползти подальше.        В отражении на него смотрел совершенно другой человек.        Да, это также был человек, женщина, но совершенно другая, что сидела перед ними с Майко в натуре, хоть и сидела она в той же позе, в той же манере держала голову и ровную осанку, но была куда выше, а кости крупнее. Короткие светлые волосы обрамляли худое лицо с широкими скулами и мертвецки бледная кожа с заставшим безучастным выражением лица.        Больше ничего проклятие не запомнило, поскольку не могло отвезти глаз Майко от того места, что словно специально было выставлено на показ, ото лба женщины, где чуть выше переносицы зияла дыра, обтянутая припухшими красными рубцами вывернутой кожи.        — Ты не смотри на этот ужас... — подтверждая своими словами реальность происходящего, неловко сказала девушка. — Живой я была красавицей, жаль, что поняла это только мёртвой.        В её голосе было столько грусти, проклятие могло поклясться, что ещё немного и на этом фарфором, бледно-синеющем лице они увидят бегущие ручьём слёзы, но, сколь капитана Линду они вовсе не знали, то и делали такие поспешные выводы.        — Ладненько, — шлепнув себя по ноге ладошкой, живо воскликнула женщина. — Оставить сантименты!        Резвость смены её эмоциональных состояний только подтверждало неуравновешенность женщины, проявлявшуюся во всём: как она себя вела, как двигалась и говорила.        — Так вот, Майко, — их имя она произнесла ласково и спокойно, а потом подалась вперёд и тихо начала: — Жила-была на свете одна девочка. И у неё не было мамы и счастья вообще тоже не было. И вот она сперва долго-долго плакала, а потом убила себя...

♬♫

никогда и нигде

       Что-то щекотало в носу.        Противный старый кот, от него Мария с большой радостью давно бы уже избавилась, отвезя куда-нибудь в лес под предлогом прогулки или, забыв закрыть калитку на бабушкиной даче, позволила стайке диких сородичей показать, кто истинный хозяин здешних «дачных прерий», только вот... Мама уж больно любила этого толстого паразита, что прожирал на большую сумму, чем сама Маша.        «Я просто не представляю, что случится со мной, если Мурсика однажды не станет, ведь он уже не молод...» — вспоминая слова матушки, Мария подавила в себе желание с размаху скинуть с себя это пушистое что-то, что мешало ей спать.        Кажется, этот мерзавец всё-таки понял её утреннее настроение и отступил: в носу перестало щекотать.        Недовольно поморщив нос, Маша потянулась рукой под подушку, чтобы, подмяв под себе чудесное творение рук ещё её прабабки, снова провалиться в сон, но вместо нежной лёгкости гусиного пуха она почувствовала нечто странное.        Это странное было человеческие колени.        «Да-а-а, это что-то новенькое, Марья Никитишна, — за годы службы она уже и в мыслях обращалась к самой себе в насмешливой официозной манере. — Знатно же ты надралась, голубушка!»        Это действительно случалось с ней впервые: обычно, даже после самой страшной попойки, девушка умудрялась доползти до дома, а не засыпать непонятно где, непонятно как, да ещё и у кого-то на коленях.        «Молодец, — за самоиронией ей, кажется, было проще скрывать обычное смущение, — растём, капитан!»        Глаза открывать она не хотела: во-первых, боялась впасть в действительное отчаяние от собственного стыда, а, во-вторых, было опасно, так просто раскрывать своё пробуждение, не зная, на чьих коленях она-таки уснула. Оставалось только одно — вспоминать.        «Я вышла из отдела, подошла к шлагбауму, чтобы покурить и дождаться такси...»        Кажется, она только, что нащупала невидимую нить своих уничтоженных алкоголем воспоминаний, но в носу снова защекотало.        Нет! Это точно был кошачий хвост. Мария была уверенна в этом на сто процентов. Значит, хвала небесам, это всё-таки бесячий Мурсик! Следовательно, она точно дома и спит на коленях у своей матери, которая решила с самого утра прополоскать дочери мозги за неподобающее леди поведение.        Пусть, это не важно: она ещё никогда так не радовалась этому наглому усатому вредине. Она была дома.        — Мам, прошу сжалься... — с привычной утренней хрипотой прокуренного голоса протянула Маша, поднимаясь с такой необычной подушки. — Я всё-таки твоя дочь, твоя плоть и кровь, поэтому сначала таблетка аспирину и стакан воды, а потом все слова.        Но мать молчала, что было на неё совсем не похоже. Обычно, она сразу начинала причитать про свою тяжёлую материнскую долю, которую Маша своим легкомысленным существованием делала ещё тяжелее.        — Ма-а-м? — пытаясь разлепить свои веки, вкрадчиво позвала она: будь тебе хоть пятьдесят, семьдесят лет ты всё-также будешь трепетать перед своим родителем, как это делал в пять.        Голова действительно болела. Смертельно болела. Странно, она же ничего не мешала. Наверное, это всё из-за предательских «газиков», как обычно любила жаловаться её напарница.        И всё же ей удалось открыть глаза. Правда, это не особо помогло: всё вокруг плыло и вертелось в темноте. Всего на секунду Мария испугалась, что могла с дуру, на спор, хлестануть и ослепнуть от того палённого варева, что досталось по наследству от предыдущего владельца кабинета, пошедшего на повышение и покинувшего их скромный отдел, а теперь валялось в её сейфе, становясь при каждой гулянке отличным поводом для любимой игры в «слабо».        Нет, что-то она всё-таки видела. В этой странной полутьме различался чей-то внушительный силуэт.        — Ма, что-то мне действительно не хорошо, кажется, я...        Силуэт потянулся к ней, заботливо прикладывая свою руку к щеке и шипя, протянул успокаивающее:        — Чшшш...        Но вместо нежной кожи рук матери, что извечно пахли отдушкой крема с маслом макадамии, Мария почувствовала, как острые ногти скребут по её лицу, словно это Мурсик снова пытался разодрать ей глаза в обиду за то, что она забыла налить ему воды.        От неприятной, щипающей боли в глазах в миг прояснилось, только вот легче от этого не стало: Мария была в состоянии, которое простым шоком не описать.        — Какого, чё... — слова сами потухли в горле, когда она услышала их первые звуки — это свидетельствовало о реальности происходящего.        Напротив неё сидел совершенно не знакомый молодой человек, но незнакомство Марию не пугало. Пугало то, что при первом же взгляде опытный следователь могла сказать, что этот парен был не в своём уме: его длинные тёмные растрёпанные во все стороны волосы были забраны огромной металлической заколкой-иглой, торчащей на затылке.        Первая мысль, которая в другой ситуации показалась бы Маше совершенно дикой, а сейчас была самым разумным объяснением — это то, что коллеги решили устроить очередное «посвящение» новоиспечённому капитану и просто перенесли её спящую в комнату временного содержания, то бишь в «Пытышную», как любила она сама говорить.        Все её надежды разрушились об один простой вывод, сделанный из поверхностного осмотра, - это не так. В их комнате было хоть какое-то подобие кровати и размеров она была скудных. А здесь и стены настолько широки, что во мраке она рассмотреть их не может, и потолка вовсе нет. Только мрак и ужасная влажность, как...        — В пещере... — одними губами проговорила Мария.        В ответ на её слова лицо городского сумасшедшего — хотя, Маша уже не была в этом уверенна: здесь это она больше походила на городскую сумасшедшую, — исказилось в довольной улыбке.        — О-о-о, ты напугана? — говорил он странно, будто на чужом языке, но Мария отчего-то всё равно понимало каждое сказанное им слово, — Не стоит. Не бойся. Я не враг тебе, дор-р-рогуша.        Мария дёрнулась от того, как мужчина протянул последнее слово, так словно рычал он не специально, не придуривался, а действительно издавала кошачий рык, доставая его из самих лёгких, нежно прокатывал его по языку, отчего тот вибрировал и ударялся о верхнее нёбо.        Она всегда это делала, когда испытывала волнение — говорила:        — Это хорошо?        Нервный смешок сорвался с подрагивающих губ следователя:        — Это же хорошо, что мне не следует бояться тебя?!        Работать с людьми, страдающими психическими заболеваниями, ей приходилось крайне редко: специализацией Марии Никитишны всегда были «орггруппы», бандиты, душегубы и прочие негодяя, — поэтому пришлось напрячь все свои извилины, чтобы вспомнить то, чему она обучалась в далёкие годы своей университетской жизни.        — Давай.... Давай тогда с тобой познакомимся? — Мария пыталась не спугнуть парня, не делать резких движений, поэтому так и осталась сидеть в опасной близости с ним, на коленях. — Меня зовут Мари...        — Аки! — грубо перебил её рычащий. — Твоё имя Аки!        Что ж, знакомство вышло не совсем удачным, но если так будет спокойнее страдающему, Маша готова была побыть для него кем угодно, лишь бы тот не вытворил ничего такого, например, не напала на неё с этой пугающей иглой, что легко могла вспороть горло или выколоть глаз.        — Хорошо, я... — выговорить это чудное для себя слово, Маша смогла не сразу. — А-а-ки... а как зовут тебя?        Парень улыбнулся, довольно зажмурился и по буквам проговорил, протягивая каждую гласную:        — У-у-д-о-о.        Мария уже открыла рот, чтобы проговорить стандартную фразу — «Приятно познакомиться, У...»        «Доо-бл**ь-чего?!» — не сдержалась от ругательства следователь.        Рычащий смех наполнил всё пространство во круг. Парень смеялся, не громко, но его безумный смех разрывал голову Марии: от него трещало в ушах, темнело в глазах и немного подташнивало.        — Нет, всё-таки я хор-р-рошо, что всё у нас получилось! — отсмеявшись, воскликнул он. — Было бы очень гр-р-рустно, если бы осталась она, а ты, моя дор-р-рогуша, отправилась туда...        Мария подалась вперёд, игнорируя все бессмысленности в речах своего собеседника. Она всё ещё питала надежду выведать хоть что-то полезное для себя.        — Отправилась куда? — вкрадчиво, шёпотом спросила она сумасшедшего.        Но сумасшедший на то и был сумасшедшим, что лишь лукаво усмехнулся такой очевидной хитрости Марии.        Медленно, словно в самом дорогом слоу-мо Маша смотрела на то, как парень поднимает свою руку, покрытую чёрной тканью, как из-за плотной ткани выглядывает сначала бледная кожа его сжатой в кулак ладони. Следователь замерла в напряжении, готовясь к нападению, к удару, но с самой первой секунды решила, что сама нападать не посмеет. Нет, она никогда не посмеет напасть первой: она всегда служила закону, правде, и была обучена только защищаться.        И её терпение вознаградилось: сумасшедший не напал на неё. Но вот награда нисколько не обрадовала, Машу. Она ужаснула даже повидавшего всякого на своём пути следователя. Вместо привычных ногтей у парня были когти.        Настоящие звериные когти, как у самого опасного хищника семейства кошачьих: толстые, закручивающиеся на концах, и невозможно острые. Этими когтями парень потянулся вверх, к своему лицу. Самым кончиком когтя указательного пальца он отвел тонкие паутинки волос, прикрывающих его величественный лоб.        Когтями всей пятерни он проскреб по своей фарфоровой кожи, оставляя красные кровавые полосы и рыча ответил:        — В Стр-р-рану мёр-р-ртвых!        Мария слышала настоящий рык животного, через который пробивались знакомые буквы, всё никак не хотящие складываться в слова. Или сама Маша не хотела, чтобы они были поняты: боялась.        Заворожённая движениями, что в миг показались ей значением слово грация, девушка протянула свою дрожащую руку к лицу. Подушечки пальцев покалывали от онемения, поэтому она отказывалась доверять тому, что чувствовала.        «Дырка...» — чей-то совсем незнакомый голос раздался в сознании Маши, а вот губы уверенно произносили:        — Рубцующаяся рана округлой формы левой надбровной области с неровными краями и западающим до двух миллиметров дном с коричневатой сухой корочкой размером около четырёх на три миллиметра, — машинально, как для протокола, без запинки протараторила Мария.        И без эмоций, как настоящий профессионал закончила:        — Более подробно при внутреннем исследовании экспертом трупа...        «Трупа, — спокойно повторила она в мыслях. — Я мертва. Меня убили...»        Проклятие чуть склонило голову в бок и впервые посмотрело на Марию так осмысленно, серьёзно. Он больше не чудился ей сумасшедшим, весь вид его был таким правильным, и даже эти круглые глаза с фиолетовой радужкой не испугали её, наоборот, в их желтом вертикальном зрачке она видела темноту той ночи, слышала свой жалобный голос и обещания, что клялась исполнить за спасение своей души.        — Вспомнила, дор-р-рогуша? — в его словах она больше не слышала насмешки, кажется, её и вовсе никогда не было. — Знаю, что вспомнила.        — Удо... — имя спасителя само сорвалось с её губ, а следом за ним глубокий вдох - предвестник тихой истерики. — У нас получилось! — воскликнула Мария, подрываясь с места, чтобы оказаться лицом к лицу со своим проклятием. — У нас всё получилось, слышишь?!        Мария цеплялась за его растрёпанные волосы, сжимала в руках ткани непонятных одежд, накинутых на его плечи, она пыталась как можно сильнее сдавить то физическое воплощение реальности происходящего, что дарил ей Удо своим присутствием рядом.        — Да, дор-р-рогуша... — он отстранился, но не разорвал объятий. Удо было так странно и чудно не только слышать этот голос, но и видеть визуальное воплощение тех эмоций, которыми он питался столько лет. — У нас всё получилось! — чуть касаясь кончиком своего острого носа её, Удо чувствовал, как приятно наполняет его горькая грусть осознания умершей своей трагичного судьбы.        — Грусти, моя душа, — ему нужно было больше сил, — злись и ненавидь, — Удо нужно было больше проклятой энергии, чтобы пробудить не только душу, но и её физическую оболочку. — Проклинай судьбу и всех живых — только они причина твоего несчастья.        — Горюй, моя душа, ибо радости быстро забываются, а вот печали никогда, — розовые тонкие губы проклятия легко прикоснулись к другим губам синим, мёртвым губам Марии. — А я... я уж точно не позволю тебе их забыть... — Удо видел, как оскал его клыков, прячущихся за довольной улыбкой, отражается в закатывающихся от насланного им забвения глазах Марии. — Я больше никогда не буду слабым! Я больше никогда не буду обычным проклятием, моя душа...

* * *

       «Какие милые кудряшки!». «А посмотрите, какие пухленькие щёчки!». «Что за прелестное белоснежное кружевное платьице?» — пока первая и единственная наследница семейства Савада с широкой беззубой улыбкой, ещё не осознавая того, купалась во внимании и лести, кто-то другой, хмурый, с тонкими губами, сжатыми до онемения, исподтишка наблюдал за чужой драмой.        — Что же тебе так злит, моя душа? — тёплый, сладкий голос раздался совсем рядом с ухом Марии, а следом за ним она ощутила тяжесть на своём плече.        Он — её спаситель стоял совсем рядом, за спиной. Мария всего раз видела его лицо, но при этом Линда, что отличалась, в силу профессии, подозрительностью, тонко граничащей с враждебностью, к каждому незнакомцу, улыбнулась ему, как старому, близкому другу.        Только здесь, в воспоминаниях Акико, занимающих сознание Марии, они могли видеть друг друга, пусть и такими, какими сами хотели предстать друг перед другом.        — Ты ошибаешься, чертёнок, — перехватывая его руку, что медленно сползала вниз, в локтю, Мария крепче сжала ей, — я нисколько не злюсь. Мне жаль её...        Его природу выдавали только неестественного фиолетового цвета глаза с вертикальными зрачками, стереть которые со своего облика он, как бы ни старался, не мог. В остальном же перед Марией стоял совершенно обычный, ничем, кроме приятной наружности и вычурно-аккуратного внешнего вида, не выделяющийся молодой человек.        Удо ничего не ответил, лишь рассмеялся, и Мария увидела ещё одну выдающую его особенность — два ряда ровных, белоснежных клыков, что были заострены на самых концах.        — Нельзя! — резко прервала его смех она своим возмущённым голосом. — Ты не понимаешь... — намного тише проговорила Мария, вспоминая о том, с кем именно ведёт свой диалог. — Надежда, Удо, самое разрушительное чувство для человека: нельзя над ним насмехаться. Именно она уничтожила это милое создание, — взмахом руки указывая на малышку, что разодетая в накрахмаленные одежды с яркой улыбкой и блеском в глазах, сидела на коленях у такой же улыбчивой и счастливой женщины.        Это было одно из немногих цветных воспоминаний Акико: в них была мать, — и Марии нравилось наблюдать за этим самым прекрасным и настоящим выражением любви — материнской любовью.        Но как бы Маша не злилась на своего компаньона, оставаться одной в омуте чужих разбитых надежд ей совершенно не хотелось, и она приняла тёплую бледную руку, что протянуло ей проклятие, сжимая её всё крепче и крепче.        — Они... — окидывая взглядом толпу уже знакомых лиц, членов семейства Савада, Мария старалась сдерживать себя, свои чувства. — Эти люди сотворили с ней самое ужасное, что могли! Они посеяли в ней надежду: надежду на великое будущее, надежду на то, что однажды она обязательно обретёт значимость, будет обладать тем, что ей было не дано, — но связки с каждым сказанным словом сжимало, голос становился всё ниже и тише.        «Посмотрите, какой маленький, а уже какой сильный маг!» — где-то вдалеке раздавался скрипучий голос тогдашнего главы семейства. «Наконец-то! — поддерживала его восторг старая госпожа Савада. — Нашу семью благословили!»        — Зачем? — сгорая от негодования, Мария не замечала, как развернувшая перед ними картина плавно начала растворятся в темноте её сознания. — Неужели так сложно любить своё дитя без удушающих ожиданий? Так, просто?! Просто за то, что любит оно тебя...        — Ох, моя душа... — высвобождая свою руку, Удо не отстранился, наоборот, он еле ощутимым касанием пробежался кончиками пальцев по спине девушки, заключая её в объятия. — Даже став одним целом, нам никогда не понять друг друга: самое сладкое, что может быть в душе человека, самый лакомый её кусочек — горечь от осознания не оправдания этих самых ожиданий. — Удо склонился ниже, к светлой макушки, зарываясь носом в выжженные краской, колючие, как солома, волосы, и добавил: — Они были тем, что дало мне жизнь, моя душа, не ищи во мне жалости...        Его слова были правдивыми, но всё-таки Мария спросила то, что уже давно волновало её мысли, что отзывалось привкусом крошки металла на языке:        — Что же тогда я, как не проявление жалости?        Внимательно всматриваясь в бледное женское лицо, Удо с еле заметной усмешкой на губах проговорил:        — Ты, капитан Линда, моя возможность, моя надежда на славное будущее.        И этими же губами, всё ещё изогнутыми в усмешке, без капли брезгливости на лице, он легко прикоснулся к её ледяному лбу, чуть выше того места, где в надбровной области красовалась рубцующаяся рана округлой формы: пуля прошла на вылет.

* * *

       Снова сидеть за учебной скамьёй Маше было чудно: ноги не помещались, а жесткая деревянная сидушка стула сразу отдала болью в тазобедренном суставе, стоило ей только присесть.        Воспоминания студенческого прошлого Савады были самыми длинными, плотными и мрачными, наверное больше от того, что были ещё слишком свежи. Поэтому приходилось мериться с ещё одним нудным актом этой заезженной драмы, от которой Маше становилось тошно на душе. Хватало своей первой неразделённой любви, подростковой неопределённости и депрессивности, что были тяжёлой подошвой жестокости взрослой жизни забиты в самые дальние уголки сознания.        Но выбора не было: приходилось смирно сидеть за последней партой и смотреть.        «Ребята, как думаете, какая была бы техника у Кээки, если бы она...», — заговорчески щурясь, миловидный парнишка со светлыми волосами, напоминающий всеми своими словами, всей своей наигранной претенциозностью, подкреплённой силой, а оттого мнимым чувством безнаказанности, Линде дорогого сердцу друга — да, опустим несколько лет совместной жизни и назовём его именно так, — разрушал живым голосом тишину аудитории. «Если бы у неё были силы овладеть вообще какой-либо техникой, кроме как убийственное конспектирование!»        «Сатору!» — недовольно, с осуждением воскликнула девчонка с длинными каштановыми волосами, что звалась её подругой.        «Действительно, Сатору...» — обозначил своё присутствие тихим, скорее усталым нежели упрекающим тоном последний участник этой сцены — высокий, худощавый паренёк, которого бывший следователь сразу обозначала «мутным».        Терпение никогда не было сильной стороной Маши, из-за чего она частенько страдала, набивала шишки, что многие называли жизненным опытом, но упорно отказывалась учиться на них: набивала новые, замазывала синяки огрубленностью, винила кого угодно, но только не себя, и так снова и снова.        Неисправима. Безнадёжна.        «Кээки, слушай...» — вопреки всем просьбам друзей, «забияка» (вычленять главную черту, описывающую всю сущность вспоминаемого, и обозначать его ей было намного проще, чем запоминать кучу бесполезных имён) прошёл вперёд, к объекту своего внимания — сжавшейся в глубоком трансе собственной робости, спрятавшейся от безжалостной правды за длинной чёлкой и распущенными волосами девчушке.        Мария тяжело вздохнула и, отводя свой взгляд к окну, протянула:        — Типичная жертва.        Она больше не чувствовала себя плохим человеком, озвучивая мысли, которые уже давно терзали её при просмотре таких воспоминаний Акико. Маша держалась до последнего, прежде чем впервые произнести это вслух. Она жалела, сочувствовала и сопереживала, но как обычно потеряла терпение, устала искать оправдания слабости чужой души, и теперь давала волю всему, что думала на самом деле.        «Я придумал, Кээки!» — хлопая ладонями по деревянной парте, «забиянка» навис над своей безвольной жертве. «Я придумал для тебя технику! Удушающий доклад!» — он смеялся так искренне, и ему было плевать на то, смеётся ли кто-либо вместе с ним. «Будешь бубнить мнения своих драгоценных стариков, пока проклятия сами, от невыносимой скуки, не решат, что лучше испариться, чем продолжать слушать твою нудятину».        Подрываясь с места, Маша чуть не спотыкнулась об металлическую планку, скрепляющую стул и стол, но годы тренировок не прошли зря, и, перепрыгивая с ноги на ногу, она вернула равновесие.        — С меня хватит! — голос её был злым, но не из-за издевательств, а от искреннего непонимания, почему она должна проходить через все эти бесполезные воспоминания. — Достало! Я хочу уже наконец-таки очнуться!        Она уже знала, что могла ругаться, кричать, беситься, как ей было угодно, от этого бы не поменялось ровным счётом ничего, но Маша продолжала настырно надрывать горло:        — Слышишь меня, чертёнок?!        Ответом был только громкий, заливистый смех «забияки», последовавший за очередной, как казалось ему, колкой репликой о способностях, точнее об их отсутствии у юной наследницы уважаемого семейства: «Как тебя ещё не выкинули из клана, Кээки? Твой отец же так кичится своим рангом...».        А ещё Маша знала, что бесполезно вмешаться в этот запечатлённый душевными рубцами Акико чёткий, последовательный строй отрывков из её воспоминаний, что это просто прошлое, которое никто и ничто изменить не в силах, но когда кто-то или что-то могло ограничивать Линду?        Она со всего размаху треснула ладонями по тонкой столешнице парты, пытаясь втиснуть свой вездесущий и всегда безоговорочно правый нос между двумя подростками. Переводя взгляд с одного на другого, Маша не могла понять, кто же ей нравится меньше: блондин с довольной усмешкой или брюнетка с опущенными глазами.        — Ребятушки, послушайте старую, больную женщину, — шепотом, что еле-еле выбирался из сжатых зубов, начала Линда. — Давайте уже быстрее разыгрывайте свою драму, потому что мне нужно просыпаться.        «А, Кээки?» — парнишка продолжал отыгрывать свою роль вселенского зла в сознании Акико.        — Просто, так забавно вышло, что добрую тётю Машу, которая бы с сочувствующим лицом выслушала все ваши гормонные проблемы, дала по барбариске и рассадила по разным стульчикам, убили, — выпуская нервный, совсем не подходящий смешок, Линда выпрямилась. — Да, ещё, знаете, не героически: не в перестрелке, не при задержании или заслоняющей грудью товарища, — а так прям неприятно убили: ночью, пьяную, у мусорки завалили... Так, вот... — да, теперь она могла уже иронизировать и над своей смертью. — Это я к тому, что теперь на её место пришла тетка, которая, ух б**дь как зла и хочется сжечь всех и вся дотла, а вы её задерживаете.        «Годжо! Сядь на место», — недовольным голосом обозначил свой приход в класс единственный, как казалось Марии, адекватный в этих воспоминаниях человек.        — Готова продолжать? — для приличия уточнил Удо.        — Хвала небесам, что меня не взяли в пед: точно бы села за тяжкие телесные...

♬♫

       — Ну, не мне тебе рассказывать, красавчик, каково это… — пытаясь найти понимания с полуслова в глазах своего собеседника, Мария подалась вперёд, но Майко или тот, кто поселился в его теле был поглощён своим страхом, поэтому пришлось объясниться. — Я говорю про этот первый миг, когда ты осознаёшь, что кроме тебя, в твоей голове есть кто-то другой, что это не просто твоё воображение, что он реален и внутри тебя…        Пустое выражение лица девушки нисколько не помогало Майко собраться, хотя бы на секунду задуматься о том, в каком положении он оказался и как из него выбираться.        — Но! — воскликнула девушка. — Мне повезло… Нам повезло: мы смогли понять друг друга с первой мысли, с первого слова.        Казалось, что это всё доставляет ей особенное удовольствие. Смотреть на то, как с каждым сказанным ею словом теряется надежда в сердце Майко, как всё сильнее становится страх перед неминуемой пустотой. И улыбаясь этой странной улыбкой, она обратилась к отражению в зеркале, что немо наблюдало за происходящим.        — Да, чертёнок?        В отличии от своей напарница, Удо хотелось скорее уже закончить с этим: забрать последнюю необходимую проклятую энергию, поглотив до остатка несуразное проклятие, что своими шипами вцепилось в сердце паренька, поселилось в нём подобно паразиту, — да уходить. Что-то было не так… Что-то Удо не давало покоя.        Были ли это странные вибрации чье-то незнакомой проклятой энергии, что доносились до него, пробираясь, через приоткрытое окно мансарды. Неважно, это ему не нравилось и этого было достаточно.        — Пора заканчивать, Линда, — к удивлению Майко, голос у отражения тоже присутствовал, и был он совершенно обычным. Может быть несколько ниже, чем положено молодому человеку, в облике которого оно представлялось, но всё же понятный и даже приятный. — Нам нужно уходить.        Покорно мотнув головой, девушка ответила:        — Действительно, заболтал ты меня, Майко.        Приподняв правую руку с колена, так чтобы между внутренней поверхностью ладони и тканью платья было небольшое воздушное пространство, Мария перебрала тремя пальцами: мизинцем, средним и большим. Легонько и так ловко, что Майко еле уловил это движение, но тут же почувствовал, как корпус его тела вопреки всей своей воли поднимается. Мужчина сопротивлялся, пытался напрячь мышцы пресса, но они его не слушали, устраиваясь в сидячем положении.        — Что ты делаешь? — используя свои связки, что внезапно стали ему подконтрольны, спрашивал Майко. — Как ты это делаешь? Почему? Зачем?        Ему оставалось только задавать вопросы, потому что препятствовать тому, как его ноги сами подобрались под себя, а спина выгнулась навстречу сидящей напротив девушки, он, к сожалению, не мог.        — Ладно, красавчик, — поднимая руку все выше, к лицу Майко, она расслабила кисть, подбрасывая вверх видимую только для неё одной нить проклятой энергии, а затем ловки схватила её всеми пальцами. — Быстрее начнём, быстрее кончим.        Майко было больно, по-настоящему. Может быть всё происходящее вокруг и было не реальным, вымыслом, его больной фантазией. Может быть, но... Боль бы настоящей: выкручивало кости, трескались изнутри ребра и, казалось, что ещё немного и натянутая кожа разойдется, обнажив плоть.        — Не надо, прошу...        — Не говори так, — с легкой обидой сказала Мария. Нить с трудом выходила из тела мужчины: она чувствовала, как острые концы ногтей впиваются в кожу ладони. — Это отвлекает меня. Знаешь, как трудно одновременно удерживать твоё тело и вытаскивать из тебя этого паразита!        — Прошу, Мария! — это имя само вырвалось из его памяти и уст и пошатнуло уверенность женщины.        Отобрать чужую жизнь - это всегда трудно. Особенно для того, кто раньше ставил её ценность на вершину смысла своего существования. Сколько бы раз ты не был в этом моменте, он всегда будет ощущаться, как в первый раз, и даже сидящий на плече чертёнок не в силах справиться с выращенной годами благочестивостью.        — Я хочу жить!        Она знала, что теперь, после их ночных откровений, точно должна забрать не только его Проклятие, но и его жизни, однако кто-то впервые просил её сохранить ему жизнь, а не иступлено сопротивлялся.        — Знаешь, не всегда наши желания совпадают с нашими возможности, но... — Мария хотела ударить себя за эту глупость.        Положив руку ему на плечу, она приблизила своё лицо к его так, что Майко мог чувствовать её теплое дыхание.        — Говоришь, хочешь жить? — смотря ему в глаза, она видела, как метается его радужка, как тёмная субстанция пытается заполнить и её, и белок, но вновь и вновь рассеивается. — Всё зависит от тебя, поможешь мне, отпустишь его, откажешься от него, и я сохраню тебе жизнь.        Едва касаясь своими губами его, Мария чувствовала, как волны её собственной проклятой энергии пробираются вверх по горлу, как Удо своими маленькими щупальцами пытается вытолкнуть потоки темноты её души изнутри, чтобы те проникли в тело этого глупца - это и был тот самый, нелюбимый, использованный ими лишь однажды способ присвоения чужой проклятой энергии - полное поглощение.        Проще вырвать, вытащить, чем проникнуть на территории чужого проклятия и уже там пытаться получить желаемое, но словно назло Удо, этот уже совсем не нравящийся ему паршивец приоткрыл свои губы навстречу.        Мария, не закрывая глаз, коснулась его губ и перед тем, как темнота успела проникнуть в тело мужчины, предупредила:        — Я сохраню тебе жизнь, но ты должен понимать, что теперь, после того, что между нами было, красавчик, она принадлежит мне.        Пусть логика и была самой нелюбимой дисциплиной Линды в университете, но, как прилежный студент, она посвятила её изучению не один семестр, поэтому искоренить её основные законы из своего сознания было трудно, но возможно. Она уже с трудом верила в истинность тождества или исключенного третьего, а закон достаточного основания нарушала в своём сознании прямо сейчас.        Истинна заключалась в том, что её душа, что на деле оказалась не порхающей в эфире чистотой, а плотной и вязкой темнотой, проникала в плоть другого тела и растворяла в себе бордовые потоки чужой проклятой энергии, и эта истина не требовала доказательств. Она просто была.        Также когда-то она поглотила энергию Акико, правда тогда они с Удо были ещё юны и слишком жадны. Конечно, можно оправдаться тем, что критичная ситуация требует критичных мер к её разрешению, но это скорее будет всего лишь оправданием их незнания того, что на исходе душа всегда растворяется в потоке энергии. Сейчас же им просто нужно было не задеть душу этого бедолаги, обойти её стороной, чтобы снова не провести месяцы взаперти чужих воспоминаний.        Приятного в том, чтобы физически чувствовать, как все твои органы обволакивает прохладная слизь, было мало, но никто и не говорил, что это будет приятно. Единственное, что утешало в такие моменты Линду, это то, что только так она могла почувствовать своё проклятие физически.        Только в такие моменты она напоминала себе, что она не сошла с ума, что это не просто Голос в её голове и больное воображение, а реальность, в которой есть место для её собственного я.        «И всё-таки он мне не нравится...» — даже если бы Удо хотел, он всё равно не смог бы сдержать своих размышлений в тайне.        Ответить ему Мария смогла только после того, как маленькие присоски его щупальцев отпустили гортань и позволили ей это сделать:        — Будь честен, чертёнок, тебе никто не нравится. — Она оторвала руку от плеча сидящего напротив мужчины, больше не удерживая его.        Мария и сама с трудом удерживала сидячее положение. Слабость чувствовалась в каждой части этого маленького, по всем для неё меркам, тела, что уж говорить о простом человеческом теле, которое хоть и терпело в себе присутствие проклятой энергии несколько недель, но всё же не способно было перенести столь мощное напряжение.        — Держишься молодцом, Майко! — Смотря в его полуоткрытые глаза, Мария с удивлением обнаружила, что, несмотря на полную неспособность управлять своим телом, он сохранял теперь уже очищенное от постороннего воздействия сознание. — Надеюсь, что я не пожалею о своём решении...        — Ты хотела сказать, о своей прихоти, — голос которым Удом говорил явственно и тот, что звучал в сознании Марии, всегда немного отличался, в нём было больше от человеческого.        Придерживаясь за матрас, она поднялась.        — Не мне тебе рассказывать, что с некоторого времени все мои прихоти - это и есть мои решения, — отвлекаясь от пребывающего в обездвиженном бессилием состоянии мужчины, Линда прошла ближе к зеркальной стене. — А некоторые и твои прихоти, чертёнок, тоже.        Она хотела бы иметь возможность видеть его не только в отражении, но это было бы слишком большой роскошью для них. А Её Величество Судьба и так была к ним благосклонна.        — Не смотри на меня так, — поглядывая в отражение его нахмуренных фиолетовых глаз, с улыбкой сказала она. — Мне конечно нравится, что ты ревнуешь, но этот взгляд пугает.        Протянув обе руки вверх, туда, где было его лицо, Линда, ещё не прикоснувшись, чувствовала холод воображаемого тела.        Подушечкой большого пальца правой руки она коснулась уголка его темных тонких губ, за которыми пряталось несколько рядов острых клыков, и проговорила:        — Злость. — За ним последовал указательный. — Страх. — Подушечкой среднего пальца она прикоснулась к его щеке. — Ревность.— Безымянный палец остановился рядом с тем местом, где начиналось нижнее веко проклятия. — Отвращение и Ненависть, — закончила она, задевая ногтем мизинца волоски на его виске.        Полностью охватив ладонью левую часть его лица, Мария продолжила делать это и с другой, согревая своим теплом чужое недовольство.        — Зависть. — Начиная в том же порядке, она опустила свой большой палец чуть ближе, касаясь губ проклятия. — А теперь и Вожделение. — Сказала она и надавила на щеку Удо свои указательным пальцем чуть сильнее.        Чуть оттопырив оставшиеся: средний, безымянный и мизинец, - пальцы и не отводя своего взгляда от его, шепотом проговорила:        — Я делаю это для нас... Чтобы мы были сильнее, чтобы больше никто не смог причинить нам боль.        Поглаживая его по щеке, она улыбнулась, искренне.        — Ты же знаешь, ты мой любимчик! — И это была правда, в которой Линда могла поклясться. — Ты не просто моя Грусть, ты намного больше, чертёнок, — и ей не нужно было пальца, чтобы держать контроль над этой разновидностью сущности проклятой энергии, их бы просто не хватило. — Ты моя Обида, моя Печаль, мои Сожаления, — конечно же, проклятие, рожденное шаманом, не могло быть обычным проклятием. — Ты мои Тоска и Скорбь, мои Горечь и Отчаяние, Разочарование и Безысходность.        Линда всегда была падка на лесть, о чем знала и сама, но это знание не освобождало от страданий, и, как и одно из самых главных её черт - самолюбие, оно непременно передалось её маленькому другу. Всё-таки они были одним целым.        — Вожделение слишком сильно на тебя действует, — с ехидством заметил Удо, стараясь сохранять обиженный вид, хоть более таким он себя и не чувствовал.        — Тебе больше нравилось, когда я около года пыталась приручить Злость?        Удо передёрнуло при упоминании того года, когда каждая сказанная наперекор им фраза приводила Линду в состояние гнева:        — Нет, лучше уж так...        Поглотить проклятую энергию было только началом. Чтобы полностью приручить её, сделать её свой, сделать собой, своей природой требовалось огромное количество силы и времени. Удо знал, что не имеет права злиться на того, кто, в том числе и ради него, растворяет себя в чужих эмоциях, замещает ими своё естество, что взращивалось годами, собиралось в процессе горького жизненного пути, прощаясь таким образом с тем, кого по-настоящему любила и кем дорожила, и всеми силами старается создать кого-то нового, кто никогда их не подведёт.        Но таким был его Голос. За эти годы он мог на него злиться, мог обижаться, всё же он был проклятием, жадным и мелочным созданием, но ни разу он не пожалел.        И снова эти странные вибрации. Линда почувствовала, как резко скрутились щупальцы внутри, что всегда так нежно обволакивали её внутренности.        Удо наморщился и, кинув быстрый взгляд в сторону двери, спросил:        — Чувствуешь?        — Этот поток проклятой энергии трудно с кем-то спутать, — с усмешкой отметила Линда. — Столько времени прошло, но я помню, как меня тряхало от него в воспоминаниях малышки, — в отличие от Удо она всегда сохраняла хладнокровное спокойствие - это в её натуре неспособна заместить ни одна проклятая энергия. — В живую оно конечно... ух! Мощно.        Отвернувшись от зеркала, она сделала пару шагов обратно к кровати и, обращаясь к Майко, сказала:        — Ты же понимаешь, красавчик, что в ту секунду, когда ты только подумаешь рассказать о нашем с тобой рандеву, ты умрешь?        Мужчина вряд ли смог бы ответить что-то внятное, но, Мария прекрасно понимала, что помимо её слов у них есть ещё один теперь уже общий секрет.        — Не бойся, я знаю, что не подумаешь. — И наклоняя голову чуть в бок, она с улыбкой добавила: — Мы же оба знаем, каковы на вкус людские души, красавчик... Тебе просто не повезло - я оказалась более крупной рыбкой, чем ты.        Также хорошо, как мертвецы, тайну перед лицом правосудия могли хранить только тебе подобные преступники. Такая вот, бл***, солидарность.        — Они уже совсем близко, Линда...        Мария могла бы ответить ему, что знает, но Удо и так знал, что она знает — такой каламбур происходит всегда, когда вы делите своё сознание на двоих.        — Что ж, совру, если скажу, что это была лучшая ночь в моей жизни, — проводя рукой по волосам, она легко извлекла из них длинную серебряную заколку, что всегда придерживала их - единственное, что она оставила себе в память от юной Савада. — Но, тоже ничего...        Марию всегда забавляло, как в фильмах показывали то, как преступник, не придумывая ничего лучше, чем спрятаться на месте преступления, залезает под кровать или шкаф - это же безумно глупо. Первым делом, что делали опера, когда входили в квартиру - это осматривали все углы, выставляясь по периметру и перекрывая все выходы. У тебя просто нет ни одного шанса на побег, поэтому самое лучшее, что ты можешь сделать - идти на пролом.        Тем более, здесь были не опытные сотрудники, а всего лишь шаманы, которые искали проклятие. Все их мысли занимало только обеспечение безопасности людей, минимизация их количество в радиусе воздействия проклятой энергии проклятия.        Удо хотелось закатить глаза о того, в каком беспечном и самонадеянном потоке рождался план действий в этой голове.        — Не кукся, чертёнок, — растирая кулаком накрашенные глаза, Линда создавала свой любимый образ - Дама в беде. — Плавали - знаем.        Следом пострадала укладка, длинные и ухоженные волосы были безжалостно растрёпаны в разные стороны. Нагнувшись, она схватилась за подол нового платья и, выкручивая сжатую в кулаки ткань в разные стороны, она разорвала его.        — Не лучшая идея... — тихо проговорил Удо, наблюдая за тем, как Мария, собрав на концах пальцев тонкие нити проклятой энергии, думала о том, в каком порядке их лучше связать между собой, получив таким образом некое подобие проклятия.        — Ты просто зануда, чертёнок!        Перебирая пальцами, она собирала в бесформенное нечто те излишки проклятой энергии Вожделения, чья горькость ещё пропитывала горло.        — Это будет логичнее, чем Отвращение: они же шли по следам этой проклятой энергии, — она встряхнула в воздухе рукой, и концы нити слетели с пальцев.        Окинув взглядом свою композицию, Мария недовольно цокнула языком:        — Мда, художник из меня конечно... кх... посредственный.        Бордовая желеобразная клякса, что возвышалась в своём обрюзгшем бесформии над кроватью, пыталась разодрать пасть, что занимала пол её тела, что-то мычала, подавая признаки жизни.        Лежащий прямо перед созданием ведьмы Майко немного оживился при виде этого творчества, метая свой взгляд с него на женщину.        — Не переживай, это тебя не убьёт, — с некой заботой проговорила Мария. —Не успеет... — Нахмурившись, она добавила: — Я так думаю...        Замолчав на секунду, она тут же оживилась и, хлопнув в ладоши, объяснилась:        — Просто нужно немного отвлечь твоих опоздавших спасителей.        И повернувшись лицом к входной двери, с легкой усмешкой тише сказала:        — А-то будет совершено неправильно, если первая за столько лет встреча с супругом произойдёт в кровати другого мужчины. Даже для меня - это слишком безрассудно.        В отличие от скуксившегося Удо, её эта ситуация действительно забавляла, она так напоминала старые времена...        «Ну, что раз-два... — набирая воздуха в легкие, прочеканила Линда. — Работаем, мужики!»

* * *

Линда

       Дама в беде всегда работала безотказно. Нужно было только посильнее ущипнуть себя за какую-нибудь мягенькую и нежную часть тела, чтобы слезы сразу, крупными каплями хлынули из глаз, а для достоверности можно ещё и завернуть в этом щипке кожу посильнее и тогда точно польётся поток. От неожиданных слёз и горящей боли, в том случае, в передней поверхности бедра голос сразу становится на то выше, писклявее, а все лицо приобретает пунцовый оттенок истерики.        — Помогите... — начинать нужно вот именно так, тихо и надрывно, не нужно громко кричать, надрываясь. Вы же ещё на первой стадии осознания, вы в шоке и до ужаса испуганы.        А вот чуть пробежав вперед по узкому темному коридору, приближаясь к лестнице, что вела со второго этажа на первый, к основной части клуба, можно прибавить голосу:        — Кто-нибудь...        Схватитесь за перила, желательно при первом шаге оступиться, к вам же приходит осознание всего ужаса произошедшего, вами начинает овладевать страх преследования, поэтому перебирая быстро, но спутанно и хаотично ногами, навалитесь на эти перила и уже здесь, почувствовав опору в теле, начинайте истерить, что есть мочи.        — Кто-нибудь! — можете даже прибавить шагу, перепрыгивая через пару ступенек, но ещё пару раз добавьте: — Помогите мне! Кто-нибудь!        И только когда из-за поворота вы увидите их - ваших спасителей, замедлите шаг и в неверии откиньтесь назад, но только на пару секунду, а после с новой силой, сделав шумный выдох, резко начните действовать:        — Боже! — можете начать с этого. — Помогите, прошу! Там.... — действовать надо быстро, шумно и ярко, так, чтобы каждый из этих трех дурачков запомнили вас на всю жизнь. — О, боги! Что это... Это... Помогите ему!        Можете добавить рук. Нет, обязательно добавьте рук, не забывая при этом, что главное здесь - это лицо, которое должно быть перекошено от страха.        Не нужно объясняться, ваш мозг на это не способен: вы же Дама в беде и должны быть ей до конца.        И только когда вы увидите, как насторожённость в лице хотя бы одного из них смениться легким беспокойством, начинайте действовать по-настоящему.        Не буду лукавить, мне в этом ситуации повезло: мой супружник был самым лучшим большим поклонником Дамы в беде. Как и мой первый, он был падок эти слезы и пунцовое от крика лицо, на эти остеклянелые от страха глаза, ищущие представителя сильного пола, героя, всесильного и могущего, что соизволит спрыгнуть со своего белого коня и величественно броситься на защиту.        Я знала, что даже если он сильно-пресильно постарается, вряд ли сможет вспомнить от той, чьё тело мы так бесстыдно захватили и тому есть множество причин, самой просто из которых была одна - Акико никогда бы здесь не появилась, ей здесь просто нечего делать: она теперь, нося чужую фамилию, прячется в старом доме, в совсем далекой и скучной деревне в компании своей верной помощницы Микки, где никто не тревожит покой бедняшки.        Я знала, что вот так спокойно, сжимая в кулаки свои пальцы, а вместе и с ним всё свое существо - свою проклятую энергию, сводя её до подобия следов встреченного проклятия на мне, могу броситься в его сторону, почти падая, схватиться за перила и склонив голову перед спасителем, сорвавшимся голосом сказать:        — Прошу... помогите...        Поверьте, Дама в беде никогда не подводит! Виновный никогда не даст себя запомнить, он будет пытаться убежать и скрыться, он не позволит схватить себя за руку - это наш первый инстинкт, только после срабатывания которого начинают действовать моральные ценности, очерченные степенью твоей морали.        — Там кто-то остался? — с беспокойством спрашивает кто-то сверху.        «Я же сказала!» — с усмешкой подкальнула я своего трусишку, который забрался глубоко, в самое сердце и там сохранял своё молчание.        Но, держаться нужно до конца, поэтому идите на контакт, не сразу, не четко, но отвечайте, не нужно сразу убегать. Можно даже расположить этих дурашек к себе и с нескрываемой, но сдержанной тревогой сказать:        — Да... — помните, не связанно. — Майко, — добавьте фактов, но не много, а вот слез можно не жалеть, поэтому сразу можете выдавить из себя ещё немного. — Помогите ему! Там...        И вот только тогда, когда вы услышите заветное:        — Уходите отсюда, — это обеспокоенное заветное.        И будет лучше, если его подкрепит такое высокомерное:        — Мы поможем ему, можете не переживать.        Знайте, что Дама в беде сработала. Знайте, но убегайте не сразу, оставайтесь на месте, дайте своему герою, как я дала своему самовлюбленному рыцарю насладиться этим моментом своего триумфа, дайте ему слезть с коня и обнажить свой меч: поглядывая на вас с высока из-за темной (впервые видела его в этой дурацкой повязке, очки были куда милее. Как он вообще в ней видел?) повязки, обойти вперед, прикрыть вас своей широкой и надежной спиной.        Дождитесь, когда он сделает шаг вперёд, окончательно встанет на вашу защиту, и только после этого начните медленно продвигаться вниз. Прислушайтесь и старайтесь повторять за ним, шаг и в шаг, и только когда он поднимется по лестнице, ускорьте свой шаг.        Прячьте свой меч за коротким платьем и дрожащими руками, в яркой помаде и размазанной туши, за высокими каблуками и шатающимися ногами, прячьте, пока не спуститесь с этой чертовой лестнице, ещё не время его обнажать.        Почувствуйте сначала землю под ногами, увидьте толпу людей навеселе, их пестрые одежда и лица, растворитесь в ней, плавно продвигайтесь в ней, не бегите и не толкайтесь, старайтесь стать её частью, на ходу смахивая дорожки слез и поддирая темные следы вокруг глаз.        И никогда! Ни за что не оборачивайтесь назад! Теперь вы часть толпы и вам просто незачем туда смотреть. Танцуйте и улыбайтесь, продвигайтесь к своей цели - к выходу.        Знаю, не совсем честно, ибо у меня есть преимущество, я чувствовала своё творение и мгновения до встречи с ним тех, кто вряд ли оценит её по достоинству, но точно заинтересуется опустошенностью Майко. Поэтому я могла позволить себе прибавить шагу в сторону выхода.        У нас с чертенком было не больше десяти минут, пока они, разобравшись с кляксой, осмотреть Майко и понять, что проклятие изначально в нём, что эта клякса лишь его остатки, а после озадачиться вопросом произошедшего и в попытках найти ответы притянуть меня к этому. Может и никак виновника, не сразу, но всё же причастного.        Разоблачение меня не страшило: у меня не перед кем не было никаких обязательств, кроме себя самой. А себе я обещала многое. Покой и силу - этого бы я точно лишилась, поэтому следовало наконец-то обратиться к своей верному мечу и, добравшись до коридора, ведущего к выходу, рвануть по нему, что есть силы.        Когда я взялась за ручку металлической входной двери в указательном пальце левой руки неприятно стрельнуло и я нахмурилась.        «Расстроилась?» — робко поинтересовался мой сосед по телу.        Не знаю, какой ответ его интересовал больше, поэтому я решила высказать тот, что меньше всего ему подходил:        — Я надеялась, что моя клякса продержится долго... Обидно.        «Оно вообще того стоило?» — ехидно поддернул Удо, когда мы наконец-то выбрались на воздух.        — Ничего не могла с собой поделать, — собирая волосы на ходу, с наигранным сожалениям проговорила я, — красивые мужчины всегда были моей слабостью.        — Вожделение? — уже без ехидства, даже с сочувствием уточнил Удо вслух.        И получил в ответ такой же искрений ответ с привычным ругательством:        — Ебу***е, Вожделение.        Шумно выдохнув, она ускорила шаг в сторону парковки, где оставила свой автомобиль.        — Это будет тяжко, чертёнок.        «Да, я уже понял, моя душа... — Удо всегда подбадривал меня, такая уж у него была участь. — Это был просто вопрос времени, когда нам встретился бы кто-то из них».        Подбадривать и говорить очевидную правду, которая мне не очень нравилась, но с которой приходилось соглашаться.        — Согласна, чертёнок, — открывая дверь водительского сиденья своего нового, но уже безумно любимого автомобиля (конечно любимого, это же подарок такого же любимого мужа, который об этом и не знает). — Просто вопрос времени...

♬ ♩ ♬