Бешеная бабочка

Они втроем и правда идут в круглосуточное кафе. Кризалис так давно никуда не ходил — даже один, не то что с кем-то, - что с непривычки расслабляется и оттаивает. Чумная лекарка (прозвище ей Тома метко придумала), Лера, тоже подуспокоилась. Видно, привыкла работать в одиночку, но иногда в одиночку тяжело — Кризалис это знает. Наверное, он бы и сам хотел назвать им свое настоящее имя: Владимир. Но имя кажется чужим, и он молчит. Лера отволакивает куда-то костюм и возвращается уже в повседневной одежде: обычная девушка, так по ней и не догадаешься. Тома без своей маски тоже с легкостью затеряется в толпе. Это Кризалис со своими шрамами бросается в глаза. Обычно он носит капюшон — зачем пугать людей? Но Лера и Тома смеются, заказывают кучу сластей, и он подается общему порыву — берет себе какао с зефирками. Зефирки плавятся в горячем шоколаде, и внутри Володи — старое доброе имя — тоже начинает что-то отогреваться. Лера - спокойная и сдержанная, а Тома - боевитая и яркая. Они настоящие противоположности, но при этом чем-то так похожи — уверенностью в собственных силах, молодостью, упорством — и с ними Володя и сам чувствует себя моложе. Уже в ночи, проводив Леру, Кризалис вспоминает, что мотоцикл-то остался где-то на том заброшенном складе. Он заберет его потом, конечно, но... домой на нем быстрее. - Давай подброшу, - говорит Тома и заводит прядку за ухо. Неожиданно для себя Володя соглашается. Зефирки довольно плещутся внутри вместе с кофе, Тома врубает какую-то бодрую этническую музыку, на улице светлеет. Володя давно не чувствовал себя таким... нормальным, таким обычным. То есть это не самое обычное дело - под утро забирать мотоцикл из каких-то гребеней после того, как тебя чуть не убили и не свели с ума, но почему-то от этого ты ощущаешь себя живым и полным сил. Прошлое на какое-то время отступает в прошлое и не давит на плечи, не лежит камнем на сердце. Кризалис вспоминает о навязанной иллюзии, счастливом безвременье: у него нет шрамов, есть квартира и какое-никакое будущее. На пару мгновений он засматривается в зеркало заднего вида. Шрамы на месте. Тоскливое выражение глаз — тоже. Тома это замечает: - Тебе надо прическу как у панка сделать. Типа той, что Горшок носил. К глазам в самый раз. На рок-концертах от девчонок отбоя не будет. - Я слишком стар для всего этого, - усмехается Володя. - Для панк-рока никто не стар, - фыркает Тома и врубает с плеера «Хозяйку старинных часов». - Тебе мало ужасов на сегодня было? - Приятно думать, что не только у меня ужасы в жизни происходят, - Тома заливисто смеется. Тома, по мнению Володи, все делает от всей души — дерется, смеется, уничтожает булочки с корицей... Она... Она оторва, но бешеная ее натура привлекает и манит. Володя не помнит уже, когда горел вот так своей работой, когда жил на надрыв. Он привык к теням и сумеркам, а Тома — неугомонная, наблюдать за ней — одно удовольствие. Мотоцикл, к радости Кризалиса, оказывается там, где его оставили. Тома с интересом обходит его со всех сторон: - Никогда бы не сказала, что ты тот человек, который любит мотоциклы. Ты точно уверен насчет панк-рока? Кризалис хмыкает: - Почему нет? В этом есть своя свобода. Не всем же водить огромные джипы. Да и с парковкой проще. Тома серьезно обдумывает его слова, словно он какую неведомую мудрость сказал. - Интересно. Я когда-то тоже о таком мечтала. Но вещи с собой на нем не повозишь, а мне много чего надо. По работе. Да и просто — все свое вожу с собой. Привыкла так, перекати полем. Но... гештальты же надо закрывать? Она решительно хлопает дверцей машины. - Прокатишь? - У тебя нет шлема! - пытается выкрутиться Володя. - У тебя тоже, не будь занудой. Они летят по еще пустому городу, и ветер бьет Володе в лицо, а к нему прижимается Тома, ее пряди щекочут шею, руки крепко держат за талию. Тома - горячая, обжигающе живая, смеется от ветра и скорости. Как давно рядом с ним никто не смеялся? Кризалис так привык, что он всегда один, всегда в стороне, что люди — кроме тех, что из Зазеркалья — не могут смотреть на него без опаски, видят только его уродливые шрамы. Но Тома смеется и крепко за него держится, и фонари гаснут перед новым днем, на улице весна, и Володе даже на холодном рассвете так тепло, как давно уже не бывало. У дома Томы - «Живу тут, временно, но долго жить на одном месте - скучно» - она лукаво смотрит на него: - Ты замерз. Зайдешь чаю выпить? И Кризалис так отвык от нормальных людей — хоть Тома и никоим образом не попадает под определение нормального человека — что понимает: она подразумевала не чай, только когда Тома пинком запирает дверь и вжимает его в стену в коридоре. Тома целует его своими невообразимыми губами, а Володя выпадает в такой осадок, что чуть ее не отталкивает. - Тома, подожди... - Чего? - Тому ничего не смущает и ничего не беспокоит. В полумраке коридора она смотрит на него так, будто перед ней и правда что-то, что заслуживает пристального внимания. - Я старше тебя лет на пятнадцать! - Замуж я тебе не предлагаю. Просто подумала, что хорошо бы расслабиться. И тебе, и мне. Или я чего-то не знаю о людях за сорок? Они не занимаются сексом? Ты действительно собирался пить чай? Кризалис уже не соображает, чего он там собирался. Он тяжело хватает ртом воздух — но воздуха все равно не хватает. Она что, хочет заняться с ним сексом? У него... Когда у него вообще был секс? Он уже не помнит. Близость — это трудно. Больше всего ему не нравилось чувствовать на себе все эти сочувствующие или, наоборот, любопытные взгляды. Шрамы и шрамы, что теперь? Ему повезло, что этим отделался. И соображает вообще, что происходит, а не бродит в психозе. Но сейчас мысль о близости с любым человеком кажется ему... Нет, в Зазеркалье попадались и еще более странные личности, чем он, но он ото всех держался на расстоянии. - Слушай, поняш, я ни к чему тебя не принуждаю, но, может, мы уже как-то определимся, а не будем тупо пялиться друг на друга в коридоре? Чай, если что, тоже есть. Наверное. Кризалис думает: «А пошло оно все». Кризалис говорит: - А пошло оно все. На языке все еще горчит идиллия, показанная той странной девушкой — мирная тихая жизнь, уютная квартирка, даже с кошкой, вменяемый человечный Поэт — недостижимое, а потому такое желанное. Этого у Кризалиса никогда не будет — они оба слишком исковерканы тем, что с ними произошло. Шрамы никогда не сойдут. И Володе впервые за долгое время хочется кусочек тишины, кусочек покоя — что-то свое, спрятанное ото всех, что-то для себя. И он целует Тому и прижимает к себе покрепче, и она вцепляется ему в толстовку и мягко прихватывает губу своими губами. Проводит языком по его клыкам. Смеется ему в рот: - Ого, и правда, дикий. Возбуждение наконец-то накрывает Володю — он уже почти забыл, каково это — когда вот так безудержно несет, когда тело летит впереди разума, когда мыслей уже нет, а есть бесконечный стук в висок «скорее-скорее-скорее». Они с Томой неловко толкаются, сбрасывая куртки и стаскивая ботинки. Володя немного отстраненно пытается вспомнить: целые ли на нем носки и чистые ли трусы? Трусы точно чистые. Насчет носков он не уверен. На Томе какой-то специальный костюм — не супергеройский, но почти: ткань приятная, гладкая, подчеркивает все, что нужно и что не нужно. Всю несколько сумбурную дорогу до спальни — Тома чутко подправляет их курс — он пытается расстегнуть молнию на костюме. Тома вталкивает его в комнату, сжаливается и расстегивает сама. Костюм хорош тем, что буквально соскальзывает с ее прекрасной фигуры. Володя застывает, зачарованный этой картиной — Тома дивно хороша: крепкое тело, хорошо очерченные мышцы. Она решительно стаскивает костюм и толкает Володю на кровать. - «Резинок» у тебя, конечно, нет. - Я как-то планировал немного другими вещами сегодня заниматься. Искать улики, спасать людей, - Кризалис стаскивает с себя толстовку. - У презервативов, чтобы ты знал, есть много применений, помимо основного. - Это какие? - с подозрением спрашивает Володя. В голову ничего не идет, кроме водяных бомбочек, которые так удобно бросать под ноги прохожим. Но они тут явно не за бомбочками собрались. - Ты определенно не видел то видео про кабачок, - хмыкает Тома и пару минут шебуршит по ящикам. - Но тебе повезло, есть у меня. Надеюсь, размером природа тебя не обделила, а то будет болтаться. Я обычно предпочитаю мужиков... - Вот и проверишь, - Володя тянет ее на себя, они падают на кровать, и тепло Томиного тела прожигает его сквозь брюки и майку. Володя скользит руками по плавным изгибам, целует нежную шею, ловко перехватывает руку с зажатой пачкой. Тома смеется и выпускает пачку из рук, прижимает его плечи к кровати, забирается на бедра. Он чувствует ее жар, чувствует мягкие движения, прикасается к упругой груди. На Томе спортивный топ, но касаться через него все равно приятно — никакой поролон не мешает. Тома сладко выдыхает и склоняется за поцелуем, задирает ему майку. Пальцы ее на мгновение замирают на шраме на животе. Но она ничего не спрашивает, только нежно обводит, и это возбуждает Володю еще больше — и он знает, что Тома это чувствует. Она прижимается к нему еще сильнее, целует, скользит по его телу. Внизу все сводит от желания, и Володя стонет, тихо и жалко, неожиданно для себя самого. Нечестно, что он забыл, что может быть так хорошо. Нечестно, что его сейчас практически размазало, и он кончит просто оттого, что девушка на него села. Тома щекочет носом ему шею, помогает стащить майку. Перекатывается набок, обнимает, обдает горячим дыханием — кожа у нее бархатистая, на вкус солоноватая от пота, запах ее тела сводит Володю с ума. Ее близость как дурман, возбуждение и нетерпение смешиваются в голове, мутят мысли, кружат голову. Тома стаскивает с себя трусики — Кризалис не может оторвать взгляда от того, как скользит резинка по нежной коже бедер. Помогает ему стащить брюки и нижнее белье. (Носки Володя тоже сбрасывает — не хватало еще в носках трахаться). Тома берет все в свои руки, и это хорошо, потому что Володя так плывет, что ему не хватило бы координации порвать упаковку. Ему неловко, что это делает Тома, и немного смешно от ее деловитости, и приятным теплом в паху отдается ее раскрепощенность. Бедра у нее сильные и крепкие, и придерживать их приятно, приятно сжимать пальцами, когда она прикасается к нему, опускается на него, и Володя стонет от слишком сильных ощущений. Она двигается на нем плавно, уверенно, Тома знает чего хочет, знает, какой угол ей нужен, и Володе, по сути, можно просто лежать бревном и наслаждаться ее инициативностью. Зрелище и правда завораживает — от желания она тяжело дышит и стонет как-то гортанно, закрывает глаза и чуть прикусывает в нетерпении губу. В Томе все естественно, все неуемно, она бешеная, и ее темпераментности хватит на двоих. А Кризалис и в лучшие свои годы темпераментном не отличался. И он может только сжимать ее бедра, скользить пальцами по животу и груди - он не решается притянуть к себе, сбить с какого-то собственного ритма. Тома упирается ему руками в грудь и смотрит с яростью, с чем-то очень темным и неутоленным, находит нужный ей наклон, коротко вскрикивает — Володя чувствует, как сжимаются и разжимаются ее мышцы, но она продолжает двигаться, стараясь растянуть наслаждение, а потом уже просто, чтобы довести его. В голове у Володи ни единой внятной мысли — все вытеснено этим жаром, этой гонкой, этим безумием, и жар тяжелым валом прокатывается по телу. Это и приятно, и болезненно, и так чувственно, что на пару секунд Володя теряется в ощущениях, теряет себя, его просто сносит, и он может только тупо ловить ртом воздух и пытаться сообразить, что сейчас было. Потом, после необходимой возни, они лежат рядом, Володя обнимает Тому за плечи, а она кладет голову ему на грудь. Так лежат в фильмах, но в реальности голова у Томы тяжелая, а локоть неудобно впивается в бок. Но все равно это уютно, и Володя может сколько угодно смотреть на блестящую шапку Томиных волос и мечтать поцеловать ее затылок. Тома мягко водит пальцами по его шраму на животе. - Было больно? - Не помню, - признается Володя. - Я был не в себе. - Ты это сам себя?.. - Тома смотрит на него, не настороженно, просто спрашивает. Володя кивает. Он стыдится того, что тогда творил, пусть за свои действия он и не отвечал. Ему стыдно того, какой он сейчас. Тома все смотрит на него. - У нас у всех есть шрамы. Просто некоторые из них не видны. Закрой глаза. Он послушно закрывает, слышит, как она поднимается, чувствует ее дыхание у себя на лице — она легонько, с невыносимой нежностью целует его шрамы, целует веки, прижимается лбом к его лбу. - Ты похож на Дэвида Боуи, поняш. Можешь клеить девочек, которые по нему тащатся. Кризалис впервые смеется и целует ее макушку. - Спать у тебя на груди я не буду — больно жесткая, - предупреждает его Тома. - И не уверена, что там с завтраком. Вернее, я тебя просто прибью, если ты вдруг проснешься раньше полудня. Она сворачивается калачиком, закутывается в одеяло и через пару мгновений уже сопит. Володя какое-то время смотрит на ее затылок, на кусочек уязвимой шеи, и думает, что к нему давно, давно никто не был так добр. Дело даже не в сексе, а в простом человеческом отношении. Он забыл, что такое быть нормальным человеком, а Тома ему об этом напомнила. Он обычный. Он Володя, а не Кризалис. Даже при всей своей физической силе и регенерации он все равно человек. Обыкновенный. Поэт об этом забыл, а вернее - всегда в себе не любил, но это важно — быть человеком, вспоминать про то человеческое и примитивное, что нужно телу. Володя закрывает глаза и впервые за долгое время засыпает спокойно. И спит без кошмаров.