Любовь, аддикция и марафоны

После каждого «люблю» я пью всё больше Изящно деградирую и превращаюсь в торча Прошлой ночью нас высадили на Солнце Мы пьяными по галактике двигались автостопом Можешь забрать у меня всё, что найдёшь А всё, что не найдёшь, я с душою отдам сам Если всё, что ты любишь, — враньё А ты не любишь враньё, на кой чёрт пресмыкаться?       Люди часто совершают ошибки. Учиться на них или нет — собственный выбор каждого. Тони, будто являясь самым обычным жителем планеты, промахивался стабильно и метко. Настолько метко, что иногда даже забывал о том, кто он такой.       Миллиардер? Нищий душой. Плейбой? Подстилка для тех, кому нужны деньги. Филантроп? Только лишь для своего алкоголизма.       С барского плеча все хотелки зависимости выполнялись будто по щелчку пальцев. Ведь есть Пеппер, которая решит любую проблему, взяв Старк Индастриз под свой контроль. Вирджиния, хм. Штат такой есть. И женщина с фамилией Поттс, которую иногда хотелось уебать бутылкой, чтобы знала.       Не нужно лезть.       Тони не маленький, он сам разберется. Разберется. Разберется с проблемами, с шизоидными мыслями, с деньгами, которые можно было сворачивать в трубочку и пихать в задницу забавы ради.       Старк сам разберется с Питером. Должен же? Да?       Он помнил тот день, когда встретил его впервые. Какой-то автосервис, обосранная птицами лавка, забитая мусорка. Питер был бледным, с сухими губами. Старка передернуло, когда Паркер съежился, поджав ноги.       Ему было холодно. А Тони почему-то стало тепло внутри. Где-то там, в груди, в похмельной голове.       Увези меня.       Как в сопливых Титаниках. К звездам? Во тьму. Или к суперновой, что вот-вот взорвется. У них была одна супернова на двоих: стопка с абсентом, которую Тони поджигал более чем изящно.       И Питер пил. Сначала морщился, кашлял и кривился. Он тянулся к таблеткам, а Старк услужливо затягивал в поцелуй, отвлекая. Паркер переключался на спирт. Медленно, но верно. Упорно.       Он был красивым. Особенно когда лежал голым на смятых простынях, с бокалом в одной руке и с сигаретой в другой. Питер был похож на античную статую. Солнце бликами плясало на пудровой коже, дым путался в отросших мягких волосах, а капли бурого Бордо скатывались по точеному подбородку и падали к ключицам.       Он был вкусным. Как дорогие сигары, как бочковой виски, как терпкое тирамису, как ароматная пена для ванн, в которой плескался Питер.       Он был смешным. Когда пьяно хихикал, когда улыбался, чувствуя, как плывет сознание. Вот парадокс: Паркер любил жизнь, но делал все, чтобы умереть. Питер нырял под воду до темных пятен перед глазами, вывешивался с балкона, любил Тони.       Старк в это верил. Знал, что его любят. Чувствовал.       Паркер был наивным. Потому что его любовь была больной, неправильной. Так не бывает. Не у двух алкашей тире бывших наркоманов. Не у обладателей выебанных судеб. Не у бедного парня из Квинса и аристократа из Манхэттена. Последний мог бы не пить, но ведь это скучно. Скучно жрать салат, когда можно себе позволить торт. Скучно быть трезвым, когда можно по очереди доставать друг друга из заблеванных унитазов.       Скучно любить одного Питера. Нужно любить многих. Внимание, ласковые слова. И Паркер где-то рядом, где-то в соседней комнате.       Ждет своей очереди.       А Пеппер все лезла. Докучала упреками, когда в компанию приходила очередная кипа штрафов, собранных Питером и Тони. Лететь под двести, будучи пьяным, очень весело. Любимый аттракцион Старка: едешь быстро, а пейзажи проплывают медленно.       И Тони с каждым днем заебывали все больше. Ты мудак, ты алкаш, ты распиздяй. Тебе нужно жить нормально, у тебя на плечах многомиллиардная компания, у тебя то, у тебя се.       У тебя Питер, который в любой момент может сорваться и пойти долбить по вене. У тебя Питер, которому ты изменяешь каждый день. У тебя Питер, которого ты пару суток назад оттащил от баллонов с газом, что стояли в гараже.       У тебя Питер, который тянется к тебе руками и тычется в шею, как слепой котенок. У тебя Питер, который потрясно стонет и не менее потрясно сосет.       У тебя Пеппер, которая может вытащить тебя из этого болота. Переспать с ней на пьяную голову? Большая ошибка.       Для Паркера равна смертному приговору.       Он боялся, что вмешательства Поттс навредят. Он чувствовал, что это кончится плохо. Питер давно смирился с тем, что в жизни ничего хорошего не случается. Смирился с тем, что его дерьмовые мысли всегда становятся реальными.       Потому что Пеппер стала тянуть Тони на свою сторону. Когда Паркер ругался со Старком из-за разбитой в очередной раз стеклянной перегородки, тот сбегал к Поттс. Когда Питер валялся без сознания, Тони приводил ее домой. Дураку ясно для чего. А Паркер не тупой. Конченый, но не тупой.       Шли недели, а ярость по отношению к женщине росла все больше. Точкой невозврата стал день, когда Пеппер снова пришла в особняк. Питер был так неудачно пьян. Абсолютно неудачно накурен. Ну вот недоглядел Тони. А Поттс едва не получила по лицу. Зато по роже заехали самому Паркеру. Так сильно, что в голове тут же воцарился шум, а на скуле с течением времени закрасовался лиловый синяк.       Но Старк его не видел. Он не появлялся в доме больше недели. Питер опустошил оставленные запасы в баре. Спал на подушке Тони, носил его вещи. И его слезы, не чьи-то чужие, а именно его падали на разбитую рамку, в которой хранилась их совместная фотография. Соленые капли юрко проникали в треснувшую поверхность. Сбитые костяшки болели.       Зато Старк пришел свежим, отдохнувшим и почти трезвым. С головокружительным, блять, заявлением: я буду лечиться.       Как? Почему? Так быстро?       Все эти вопросы пролетали в голове Питера со скоростью света. Они разговаривали долго, мучительно, однако Тони был холоден, как никогда. Но Паркер знал, что его любят. Просто Старк злился на то, что его сожитель устроил вакханалию, едва не побив женщину (да еще и какую).       Питер хотел, чтобы его снова обнимали, целовали. Поэтому он согласился на условия Тони. Лечь в клинику Старк отказался, но у него имелись средства на содержание личного штата врачей и психологов. Они жили в свободном крыле особняка, поэтому Питеру ничего не мешало проводить время с Тони.       Но только сам Тони этого не хотел. Он закрывался в комнатах, часами сидя в углу, пялясь в одну точку. Паркер стучался, рыдая. И так день за днем. От одной дозы успокоительного до следующей.       Питера ломало. Сразу же, страшно, тяжело. Ему казалось, что кости трещат, причем все разом. Он впивался зубами в подушку, пальцами в колени. Он скулил, как раненый волк. Но его никто не слышал.       Опять.       Хватило на неделю. Сорвался. Добрался до тайника с травкой и бутылкой водки, спрятанного в одном из укромных местечек гардеробной. Спасибо некогда пьяному Тони. Питер пил залпом, давясь спиртом и слезами, выкатившимися из глаз, стоило зацепиться взглядом за близстоящий стул. Они переспали прямо там, когда прятали бутылку и сверток с коноплей. Больно от мысли, что кресло тогда едва ли не перевернулось. Больно от мысли, что руки Старка больше не обнимали.       Совсем. Губы не целовали.       Тони, конечно, сразу узнал о проделках Питера. Старый-добрый скандал с похмелья. И Паркер пообещал, что больше так не будет.       Будет. И потом еще раз. И снова сорвется.       Старк кричал с каждым разом все больше и больше. Однажды в Паркера полетела ваза. Разбилась о выставленные руки. Было больно. Но не так больно, как внутри.       Ведь Тони же любит. Поэтому так волнуется? Питер же ему нужен, поэтому Старк переживает.       И уехал тоже любя. Оставил небольшую записку. Командировка.       Для Паркера это стало неожиданностью, потому что Тони всегда был дома. Может, он уехал в Сан-Франциско? Питер давно клянчил плюшевого морского котика. Старк же дарил много всяких приблуд: то машину, то брелки, то шоколадки, то сигареты.       Но никто не возвращался. Паркера все ломало, хотя он держался, ведь пообещал Тони, что не сорвется.       Через некоторое время пришел курьер с письмом. Питер радостно плюхнулся на диван, жадно разодрав конверт. Улыбка спала почти сразу. На глаза накатились слезы даже не из-за родного почерка, красовавшегося на плотной бумаге.       А потому что Тони отказался. От всего. От Паркера, от его «сраных фантазий, которые даже нельзя назвать любовью». Питер тянул Старка на дно. Под дно, ниже, если хотите. И никто не собирался тащить его на своих плечах.       Никому не нужен. Никому. Никогда.       Никто не слышит.       Питер смеялся долго, нервно. Плакал бесшумно, сжимая письмо в сухих пальцах. Поборол желание бросить писанину в камин. Решил сохранить доказательство просьбы Тони вернуть отцовские часы. Подарил их когда-то потому, что Паркеру они безумно понравились.       А теперь требует обратно.       И это стало последней каплей. Питер подорвался с дивана и тут же налетел на бар. Снова замкнутый круг: новые таблетки, новые порошки, новое бухло. Врачей и психологов нагло выставили за двери, разбив бутылку о ворота в качестве прощания. Они уходили неспешно, будто их предупредили о том, что так и случится.       От этой мысли Паркер приходил в нечеловеческую ярость. Разбил все машины, все чертовы стеклянные перегородки. Назло Старку. Все столы, которые только можно было, все рамки, телевизоры и некоторые другие гаджеты.       Зато телефон был целым. Тоже подарен Тони. Питер пролистал контакты знакомых торчков, алкашей и дилеров, номер Мэй, а затем открыл тот, что был выучен до дрожи.       Гудков было несколько. Паркер лежал на полу, плавая в море осколков, впивавшихся в нежную и уже оцарапанную кожу. А потом послышался шорох: Старк ответил. Питер до этого ему не звонил. — Пришел в себя? — отстраненно. Это был чужой голос. Будто не Тони.       И Паркера прорвало. Он сжал в кулаке горсть осколков. Ладонь защипало, выступили капли крови. Слезы жгли глаза. — Где любовь?       Хрипло, почти мертво. — Ясно, опять набухался или нанюхался, — Старк хмыкнул, — я же тебя просил. Позвонишь, когда… — Где любовь, блять?       Крик получился каким-то надрывным, почти нечеловеческим. Даже не звериным. Питеру казалось, что легкие задрожали. Боли он почти не чувствовал, только понимал, что слезы полностью закрыли обзор. Капли затекали в уши. — Что? — Тони, казалось, был ошарашен. Его голос утратил былую уверенность. Вопрос оказался тихим и даже скромным.       Опасливым. — Где любовь, которую я тебе подарил? — Питер… — Где любовь, которую я тебе подарил? — Паркер на миг захлебнулся, — раз уж мы пришли к тому, чтоб возвращать подарки. — Слушай… — Замолчи! — очередной вскрик, — ты бросил меня, блять! — Так будет лучше. — Для кого? — Для нас обоих, иначе мы бы однажды сдохли, — Тони сделал паузу, — вместе. — Я хотя бы подыхал не один, скотина! Ты ебаный эгоист, Старк!       Питер зачеркнул побольше стекла и бросил его в наполовину целое зеркало, что висело на стене. И он был уверен, что Тони услышал, поскольку говорили они по громкой. Ведь сил держать телефон в руках уже не было. — Ты в порядке? — Как будто тебя это волнует, — Паркер хмыкнул, запнувшись на середине фразы. — Где ты? — У нас дома. — Конкретнее. — На полу в гостиной, — Питер сморгнул слезы. — Что у тебя упало? — Бросил стекло в зеркало. — Откуда у тебя стекло? — Паркер был готов поклясться, что Старк нахмурился. — Дай подумать, — нервный смешок, — стаканы, тарелки, столы, бутылки…мне продолжать?       Тишина стала словно осязаемой. Тони шмыгнул носом. — Не нужно. — Ты приедешь? — в груди наивно зародилась надежда. — Нам не стоит видеться, — твердо сказал Старк. — Ты лечишься? — А ты? — По-своему, — Питер саркастично улыбнулся, чувствуя, как по холодевшей коже побежали мурашки, — позволь мне приехать, и я буду лечиться по-твоему. Если уже не поздно лечиться. — Не говори так, — пробурчал Тони в своей я-не-могу-это-слушать манере, — я могу устроить тебя в клинику в Нью-Йорке. — Где ты? — спросил Питер, прочесывая израненными пальцами ряды стекла. — Ты можешь оставаться в этом доме столько, сколько хочешь. Я снова вызову врачей и… — Пошел к черту, — шикнул Паркер, — с любовью из притона, уже-почти-не-твой Питер.       И он демонстративно сбросил звонок, пускай сердце ныло, как никогда. Паркер с размаху швырнул уже разрывавшийся от рингтона телефон в стену, отчего тот упал с характерным стуком. А затем умолк.       Может, хоть в таком случае Тони приедет?       Потому что без него Паркер уже не чувствовал себя собой. Как и без сигарет, как и без крепкого алкоголя, как и без наркотиков.       Может, Тони услышит его безмолвный крик о помощи?       Услышит? Или… Где любовь, которую я тебе подарил? Я разобрался к чему этот иммерсивный театр