Иероглифы

      Дверь в кабинет тихонько открывается, и Коё, подняв голову, видит каштановую макушку. Лёгкая улыбка трогает её губы. — Заходи, Дазай-кун.       Осаму заходит внутрь и падает на небольшой диван рядом с ее столом. На его лице напряженное выражение, а карие глаза смотрят задумчиво и даже как-то мрачно. Озаки снова приступает к работе, дожидаясь, пока Дазай заговорит с ней и расскажет, зачем он пришел.       Собственно, она прекрасно знает, зачем он сюда приходит. Иногда мальчик устаёт от миссий и работы с людьми. А в кабинете Коё всегда царят тишина и покой. Здесь довольно уютная атмосфера с чисто японским привкусом. Справа от двери стоит небольшая ширма, словно закрывающая от остального мира софу, на которой обычно сидит Дазай, а на подоконнике растёт бонсай, за которым Озаки трепетно ухаживает. В комнате всегда уютно и тепло. Кажется, что время здесь не идёт, и это место становится пристанищем для людей, уставших от суеты мира и ищущих покой в вечности.       Осаму приходит сюда, когда ему становится невмоготу слушать разговоры людей. Мальчик всегда отличался от других, и у него мало тех, с кем он мог разделить свои взгляды. Потому Дазай довольно быстро устает от общения и приходит в кабинет к Коё, чтобы немного передохнуть. Сама Озаки тоже не любит лишние разговоры, и в основном они странным образом понимают друг друга с полуслова. — Люди наредкость трудные создания, — наконец произносит Осаму.       Коё поднимает голову и мягко смотрит на мальчика. — Иногда у всех случаются затруднения, — примирительным тоном говорит она. — Да, но не постоянно же! — раздраженно говорит Дазай.       В кабинете с него словно спадают все маски. У него появляются настоящие эмоции, и Осаму начинает вести себя, как обычный подросток. Коё не знает, хорошо это или плохо, но точно знает, что это её радует. Если Дазай позволяет себе откровенничать с ней, значит, он чувствует себя здесь в безопасности. И Озаки сделает все, чтобы сохранить у него это чувство.       Она мягко улыбается, поднимается и огибает стол. По дороге мимолётно гладит Осаму по голове. Порой Дазай напоминает ей лисёнка. Если у него нет настроения, он отшатывается, показывая, что прикосновения ему не нужны. А если настрой есть, Осаму сам ластится к руке. В этот раз Дазай льнет к ладони, устало прикрывая глаза. Коё дарит ему ласку, потом подходит к шкафу, достаётся набор для каллиграфии и кладёт его перед Осаму. — Я не хочу сильно сложно! — сразу же заявляет мальчик. — Не сильно сложно. Иероглиф «покой».       Дазай какое-то время делает вид, что ему ужасно не хочется этим заниматься, однако затем берет в руки специальную кисточку и начинает рисовать иероглиф. Коё садится за стол и снова приступает к работе. В кабинете опять воцаряется тишина.       Это занятие — рисование иероглифов — всегда успокаивает их обоих. Озаки тоже часто берет в руки кисточку, когда мысли переполняют голову так, что кажется, будто она сейчас затрещит и расколется. Коё полагает, что это своего рода медитация. Приятное, не слишком утомительное и не слишком лёгкое занятие, способное привести голову в порядок. Осаму никогда не говорит с Коё о том, что чувствует во время написания иероглифов, а обычно ещё и делает вид, что его все это ужасно достало. Но Озаки чувствует, что Дазаю тоже нравится выводить ровные линии на бумаге и забывать обо всем на свете, сосредотачиваясь только на движении кисти.       Когда Осаму складывает набор и уходит из кабинета, Коё замечает, что его карие глаза становятся гораздо светлее.

* * *

— Знаешь, Дазай-кун всегда выглядит таким уставшим, — говорит Коё Мори.       Они сидят в комнате, где обычно пьют вино по праздникам или в особенно значимые дни. Тогда тут присутствуют приближенные Огая, с которыми он может разделить успех. Но сегодня он здесь лишь с Озаки. Они расположились на небольшом диванчике напротив панорамного окна, откуда открывался прекрасный вид на Йокогаму. Сидеть здесь умиротворяюще. Сидеть здесь с Огаем уютно. — О чем ты? — рассеяно спрашивает Мори, продолжая просматривать какие-то бумаги.       Коё устало вздыхает. С тех пор, как Огай занял пост босса Портовой Мафии, с ним стало довольно тяжело разговаривать. Не то чтобы Огай совсем её не слушал, просто он постоянно был слишком занят. Озаки не решалась отвлекать его в рабочее время, однако, как выяснилось, у Мори вообще нет понятия «рабочего времени». Он работал всегда и везде. Иногда Озаки даже просыпалась от того, что Огай начинал бормотать во сне что-то об информации и партнерах.       Встречаться с ним очень непросто. — Дазай-кун — это твой воспитанник, — напоминает она. — Мальчик, о котором ты заботишься. Помнишь?       Озаки удаётся привлечь его внимание. Мори откладывает бумаги и поворачивается к ней. Его красные глаза пристально смотрят на неё, как будто он ожидает подвоха. — Конечно, я помню, — с легким оттенком раздражения говорит он, как бы показывая, что понял сарказм. — Что с ним? — В последнее время он слишком уставший. Приходит ко мне каждый день, — повторяет Коё. — Ты загружаешь его работой? — Он сам загружается, — машет рукой Огай. — Если его не нагружать заданиями, он начинает искать всевозможные способы самоубийства. — Ты убьешь его быстрее, чем он сам, — наставительно говорит Озаки. — Дай ему хотя бы немного отдыха. В конце концов, ему всего лишь пятнадцать лет. — Ему уже пятнадцать лет, — возражает Мори. — А он даже не желает идти в университет.       А вот это довольно неожиданно. Коё немного не понимает, почему тема вдруг свелась к университету. Она перебирает в памяти события последних дней и размышляет об этом, пытаясь увидеть хоть какую-то логику. Видя её замешательство, Огай поясняет: — Я как-то на днях спросил его, хотел бы он поступить в университет. Кажется, это напугало его даже больше перспективы умереть вместе с Чуей-куном. Во всяком случае, он театрально схватился за сердце и заявил, что искренне предан Мафии и не собирается получать образование, чтобы потом я не подозревал его в попытке бегства или в подготовке переворота.       Коё только скептически поднимает бровь. Театральности Дазаю всегда было не занимать, поэтому она вполне может представить себе такую сцену. — Наверное, поэтому он так старательно выполняет миссии, — задумчиво произносит Мори, опять возвращаясь к бумагам. — Пытается доказать, что нет смысла отправлять его на учебу. В любом случае, он получит свой отдых. — Отлично, — кивает Озаки.       Она какое-то время наблюдает за Огаем, который опять погрузился в просмотр документов, и не может избавиться от чувства «третьей лишней». Когда очередная страница переворачивается, Коё не выдерживает. — Может быть, тебе сделать coming out? — Что, прости? — Мори отрывается от бумаг и с искренним изумлением смотрит на неё. — Будешь у нас единственным в своём роде бумагосексуалистом, — пожимает плечами Озаки. — По-моему, отличное название.       Огай устало прикрывает свои алые глаза, потом снисходительно улыбается. — Все ясно. Госпожа Озаки ревнует меня к бумагам. — Вовсе нет, — отрицает Коё. — Напротив, я благословляю вас на счастливый союз. — Хорошо-хорошо! Видишь, я отложил их вне зоны досягаемости, — Мори поднимает руки в капитулирующем жесте и устало вздыхает. — Мои руки их не достанут. — Отлично, господин Мори, — почти мурлычет Озаки, довольная полученным вниманием. — А теперь я хочу, чтобы ваши руки занялись мною. — Звучит заманчиво, — тонкие губы Огая улыбаются ей.       Коё просто обожает эту улыбку.

* * *

      Дазай заходит в кабинет, едва не распахивая дверь с ноги, падает на диван и скрещивает руки на груди. Озаки только удивленно приподнимает бровь, когда Осаму восклицает с неподдельным негодованием: — Почему Мори-сан гонит меня?!       Коё даже откладывает ручку и вопросительно смотрит на мальчика, ожидая продолжения. Под её давлением он нехотя поясняет: — Я спросил, есть ли на сегодня работа, но он сказал, что в ближайшие три дня я могу вообще не приходить. Дел немного, подпольный мир затих, и бла-бла-бла! Может быть, он наконец решил избавиться от меня?! Тогда мне определенно стоит поторопиться с суицидом — я хочу умереть только от своих рук!       Озаки определенно не привыкла видеть Осаму таким эмоциональным. Обычно мальчик старается сдерживать свои чувства, но сегодня, видимо, он слишком недоволен и расстроен. Коё понимает, что это потому, что Осаму подросток, и это все временно. Потому и старается говорить как можно мягче. — Ясно. Не хочешь отдохнуть?       Осаму пристально смотрит на неё. Карие глаза полны сердитости и какой-то совершенно детской обиды. Коё не отводит своего взгляда, однако про себя усмехается: Дазай все-таки ещё такой ребёнок, хоть и пытается выглядеть взрослым.       Иногда ей кажется, что Осаму во всем ищет подвох. Словно дикий лисёнок, он старательно обнюхает незнакомца, прежде чем решится подойти к нему. Дазай не доверяет людям и даже спустя долгое время продолжает ожидать от них какой-то подлости. Сейчас, вероятно, он пытается понять, может ли она быть причастна к «заговору Мори против него». Коё смотрит на Осаму в ответ, не давая ему никакого повода подозревать её. — Не хочу, — он наконец отворачивается и смотрит в другую сторону.       Коё все равно встаёт и кладёт перед ним набор для каллиграфии. Дазай недовольно машет рукой, но она успевает мягко сказать: — Я не заставляю. Но если появится настроение. Иероглиф «бунт». — Я даже не знаю, кто из вас делает более прозрачные намеки: вы или Мори-сан? — фыркает Осаму в своей обычной клоунской манере, за которую Озаки хочется стукнуть его. Она сдерживается и только отходит к столу, чтобы вновь приняться за работу.       Спустя какое-то время Коё краем глаза замечает, что Дазай принялся за работу. Кисточкой он плавно ведет по бумаге, и на лице у него абсолютно отсутствующее выражение. Может быть, это к лучшему, думает Озаки. Во всяком случае, он сможет хотя бы немного отдохнуть. Хоть мальчик никогда и не признает этого вслух, но ему тоже нужно отвлекаться от работы.       Коё думает, что в какой-то мере Осаму похож на своего наставника. Мори тоже совершенно не умеет забывать о работе. Но если его обязывает положение босса, то Дазай делает это явно из вредности. Либо пытается что-то доказать, либо старается умереть от нагрузки. Если верить Огаю, то первый вариант вероятнее всего. Хотя Озаки полагает, что без второго тут тоже не обошлось.       В кабинете время тянется спокойно и неторопливо. Коё и Осаму занимаются каждый своим делом, забыв обо всем на свете. Дазай сидит так тихо, что Озаки время от времени поднимает голову, просто чтобы удостовериться, что он ещё здесь. Мальчик откидывается на спинку дивана и задумчиво водит кисточкой по бумаге. Коё хочется сделать ему замечание — при занятии каллиграфией нужно сидеть ровно — но почему-то ничего не говорит. Наверное, ей не хочется мешать Осаму, который теперь выглядит достаточно расслабленно. Он наконец-то успокоился.       Когда документы заканчиваются, Озаки встаёт и подходит к Дазаю. Ей хочется немного поговорить с ним о той ситуации с Мори, а заодно проверить, как он справился с заданием. Но когда она оказывается рядом, то видит, что на бумаге изображены вовсе не иероглифы. Коё с неподдельным удивлением смотрит на довольно подробные рисунки обнаженных женских тел. Притом в разных позах. Весьма откровенных, если быть точным. — Что это? — спрашивает она, будто не веря, что действительно видит это, нарисованное с помощью кисточки для каллиграфии.       Дазай вздрагивает и поднимает голову. Он открывает рот, чтобы хоть как-то оправдаться, но Озаки опережает его. Её рука сама собой поднимается и указывает на дверь. — Вон, — коротко произносит Коё.       Осаму какое-то время молча смотрит на неё, потом встаёт, собирает рисунки и выходит за дверь, даже не попрощавшись. Оставшись одна, Озаки садится на диван и закрывает лицо руками. Она прежде никогда не выгоняла Дазая из своего кабинета. Но терпеть подобные непотребства в своём царстве она не собирается.

* * *

      Мори сидит за столом и опять работает. Коё же устроилась в кресле рядом с ним. Она рассеянно смотрит по сторонам, закинув ногу на ногу. Огай тем временем делает какие-то заметки, быстро просматривая сводки. — Как дела с Дазаем-куном? — внезапно спрашивает он.       Озаки вздыхает. Она не знает, стоит ли рассказывать Мори о том инциденте. Но он слишком волнует её, чтобы можно было и дальше держать все в себе. Поэтому Коё подпирает голову рукой и с неясной грустью говорит: — Мы не виделись уже три дня.       Это правда. Осаму не приходил к ней уже три дня, и все это время Озаки размышляла над ситуацией. Иногда ей казалось, что она поступила правильно, но в иные моменты Коё сомневалась в этом. В конце концов, мальчик действительно говорил, что не хотел рисовать иероглифы. Нарисовал то, что желал. Только Озаки совершенно не хотела видеть это. Тем более в своём кабинете. Тем более зная, что для этого был использован её любимый набор для каллиграфии. — Вот как. Что произошло?       Мори даже не отвлекается от дел. Абсолютно дежурный вопрос — один из миллиона, к которым Коё давно привыкла. Не то чтобы она такая уж собственница и совершенно не может обойтись без внимания Огая, но ей хотелось бы, чтобы он работал меньше.       Коё вновь размышляет, как лучше поступить. Рассказать или отмолчаться? Мори вряд ли будет расспрашивать — он сейчас слишком занят. Но она уже устала думать обо всем в одиночестве. Не выдержав, Озаки резко говорит: — Он рисовал всякие непотребства.       Реакции нуль. Мори как работал, так и продолжает работать. Словно и забыл о том, что она здесь и что они говорят, между прочим, о его воспитаннике. Коё вообще не понимает, почему она так переживает насчёт Дазая. Но почему-то ей кажется, что так правильно. — Дазай-кун нарисовал неприличные рисунки, когда я дала ему возможность попрактиковаться в каллиграфии, — пробует она ещё раз.       И снова молчание. Огай делает короткую заметку, потом опять просматривает таблицу. Внутри Озаки начинает потихоньку закипать. — Твой сын рисовал порнографию! — наконец решительно говорит она.       Неясно, что конкретно услышал Мори из этой фразы, — то ли «твой сын», то ли «порнография». Но он наконец поднимает голову и устало смотрит на Коё. — Коё, он подросток. Абсолютно нормально, что ему интересен… этот аспект жизни. — Да, но лучше бы он изучал его у себя в комнате, — хмурится Озаки.       Мори как-то особенно тяжело вздыхает и трёт пальцами переносицу. Другая рука начинает методично откладывать в сторону бумаги и прибираться на столе. — Я не могу понять, что больше тебя рассердило: то, что он рисовал порнографические рисунки, или то, что он использовал для этого твой набор для каллиграфии. — Все сразу! — фыркает Коё, понимая, что все её предыдущие попытки Огай тоже услышал, просто сделал вид, что ужасно занят. Она не понимает, что чувствует по этому поводу. Возможно, ей хочется запустить вот этой заманчивой красной папкой в своего любимого. Приходится напоминать себе, что он все-таки любимый.       Огай снисходительно улыбается, встаёт, подходит к Озаки и садится в соседнее кресло. Ей нестерпимо хочется пересесть к нему поближе, но она сдерживает себя. Сейчас у них серьёзный и важный разговор — не стоит отвлекаться. Мори складывает руки в замок и ставит на него свой подбородок. Красные глаза пристально смотрят на Коё, и она ощущает, как непрошеная краска заливает ей лицо. Только Огай мог заставить её краснеть, а сейчас, как назло, в голову ещё и лезут рисунки Осаму. — Хорошо, я поговорю с ним по поводу изображения… что он там рисовал? — Обнаженных женщин, — Озаки отводит глаза. Странно, но ей, взрослой женщине, неловко даже говорить об этом. А Осаму, пятнадцатилетний подросток, с лёгкостью рисовал такое. — Ну, хотя бы не мужчин, — вздыхает Мори. — А что, было и такое? — смеётся Коё, стараясь скрыть своё смущение. — Я как-то нашёл в его комнате журнал для геев. Думаю, это о чем-то говорит.       Озаки хочется смеяться и плакать. Она закрывает лицо рукавом кимоно и пытается сдержать рвущийся наружу смех. Глядя на неё, Мори тоже начинает улыбаться.       А вечером, когда Коё заглядывает в свой кабинет, она внезапно видит на столе листок. На бумаге красиво и четко изображён иероглиф «примирение».

* * *

      Они лежат в кровати. Мори обнимает её одной рукой, а Коё смотрит куда-то в потолок. Ей хорошо, и на душе царит спокойствие. Все тело отдалось приятной неге, и даже не хочется двигаться. Тёмная ночь спустилась на улицу, и, по-хорошему, им давно пора вернуться назад, но они решили остаться и переночевать в отеле. Наутро придумают, как оправдаться перед воспитанниками.       Сейчас думать об этом не хочется. Хочется просто лежать и смотреть в темноту, слушая дыхание любимого. Коё прикрывает глаза и наслаждается мгновениями. Кажется, что тёмная безлунная ночь надежно укрывает их от всего мира. И сейчас можно по-настоящему расслабиться. — Кстати, почему «твой сын»? — вдруг спрашивает Огай.       Озаки пожимает плечами, слегка откидывает одеяло в сторону. Жарко, а ещё немного неловко. Она сказала это специально, надеясь привлечь внимание Мори, и уже решила, что он забыл об этом. Однако Огай редко что-то забывает. — Я, конечно, не на этом делала акцент. Мне просто показалось, что так можно заставить тебя обратить внимание на мои слова.       Мори молчит какое-то время. В комнате становится тихо-тихо, и только слышно биение его сердца. Коё уже даже думает, что он уснул, когда Огай внезапно выдаёт: — В какой-то мере ты права. — Что? — она удивленно смотрит на него. — Дазай-кун по документам мой подопечный. Я взял над ним опекунство.       Эта новость так поражает Коё, что она даже садится на постели и растеряно смотрит на Мори. В их жизни все так сумбурно и неправильно, что она как-то и не думала о том, что что-то может прийти из другого, спокойного мира обычных людей. Озаки совершенно забыла о том, что у неё есть такие же документы, только на Чую, но теперь внезапно вспоминает о стопке бумаг, которые Мори вручил ей вместе с воспитанником. Огай тем временем только снисходительно улыбается. — А ты что, думала, он просто пропал с радаров органов опеки? — он крутит пальцем, словно показывает тот самый радар. У Коё неприятное ощущение, что Мори хотел бы покрутить этим пальцем у виска. — Нет, я взял над ним официальное опекунство, как и ты над Чуей-куном. Бумаги лежат у меня в сейфе, чтобы Дазай-кун не уничтожил их. — Он был настолько против? — удивляется Озаки. Её бумаги лежат в её столе дома, а Чуя слишком боится гнева своей наставницы и потому никогда не лазит туда. — Это просто мера предосторожности, — уклончиво отвечает Огай. — Не думаю, что он вообще задумывался о своём положении.       Коё чувствует, как на её губы против воли проскальзывает нежная улыбка. Она ложится обратно, протягивает руку и зарывается пальцами в иссиня-чёрные волосы Мори. Тот прикрывает глаза, расслабляясь и позволяя ей делать все, что она хочет. Озаки очень нравится перебирать волосы Огая. В этом есть что-то невероятно сокровенное. — Ты должен рассказать ему о нас, — неожиданно говорит она, продолжая гладить его. — Как-нибудь после, — бормочет Мори. Его почему-то всегда клонит в сон, когда Коё гладит его по голове. — Не уверен, как он воспримет такую новость.       Озаки улыбается, видя, как глаза Огая сонно закрываются и он начинает засыпать. Она ложится ближе к нему, кладёт руку под голову и наблюдает за ним какое-то время. Лицо спящего Мори расслаблено и спокойно. Иногда Коё кажется, что именно ночью она может видеть настоящего Огая — без масок и без всяких притворных улыбок. Огая, в которого она влюбилась. В такие моменты Коё чувствует себя самой счастливой женщиной на свете.

* * *

      Когда открывается дверь в кабинет, Озаки внезапно видит рыжую макушку своего воспитанника. Чуя Накахара заходит, немного неловко оглядываясь. Он нечастый гость тут, потому что больше любит шумные места со скоплениями людей — бары, клубы и прочее. Коё не одобряет его выбор, однако не препятствует ему, если Чуя приходит домой вовремя. — Здравствуйте, Коё-сан, — говорит Накахара хриплым голосом. Возможно, прокуренным. Озаки пыталась поймать его на этом, но ей пока не удалось. Она не теряет надежды. — Здравствуй, Чуя-кун. Что-то случилось?       Накахара оборачивается, и в его глазах появляется выражение полной растерянности. Он машет ей рукой — мол, подождите, я сейчас! — и выскакивает за дверь. Коё отчетливо слышит гневный шёпот: «Бегом, блин, скумбрия! Почему я должен краснеть за тебя?!» Она успевает подавить улыбку.       Чуя возвращается в кабинет, почти таща за руку Осаму. Дазай строит всякие рожицы, но, когда оказывается в кабинете, внезапно становится серьёзным и каким-то отстранённым. Он смотрит на Коё своими большими карими глазами. В этом взгляде столько скрытой мольбы и столько гордости, что Озаки просто не может это выдержать. — Коё-сан, вот этот вот… человек! — Чуя явно хотел сказать другое слово, но сдержался, — пришел к вам просить прощения.       Осаму мнётся пару секунд, потом глубоко вздыхает и начинает тихо говорить: — Коё-сан, я…       Может быть, Озаки сердилась на него, но спустя несколько дней эта сердитость сошла на нет. Она мягко улыбается и аккуратно прерывает Дазая, понимая, как сильно ему не хочется извиняться: — А разве мы не помирились? Ты даже написал нужный иероглиф. Кстати, отличная работа.       Коё достаёт из ящика стола листок и показывает его Осаму. Чуя, стоящий рядом, даже подскакивает от неожиданности, бросается вперёд и опирается руками о стол, чтобы наклониться и получше рассмотреть написанный иероглиф. Синие глаза горят детским возбуждением и удивлением. — Ого! Класс! Я тоже так хочу! — Мы ведь занимались с тобой, — замечает Озаки. И правда, своему воспитаннику она старалась привить хоть какие-то зачатки эстетики. Каждый раз, когда она смотрит на его нелепую шляпу — но все же шляпу! — Коё не знает, плакать ей или смеяться. — Да, но… Неужели скумбрия все время рисует тут?! Я тоже хочу! — Я просто избранный, — хмыкает Осаму, скрещивая руки на груди. Он явно доволен тем, что ему не пришлось извиняться вслух. — Простолюдинам из трущоб вроде тебя такое недоступно. — Заткнись! Хочешь подраться — так и скажи! — мгновенно закипает Чуя. — Мальчики! Не у меня в кабинете, — строго говорит Коё. Когда Двойной Чёрный дерётся, он способен разнести все вокруг, а Озаки слишком дорог её маленький, но очень милый бонсай. — О, слышал, Чуя-тян? Тут нейтральная территория! — восклицает Дазай. Озаки старательно давит в себе желание отвесить Осаму подзатыльник. Мальчик продолжает дразнить Чую, прекрасно понимая, что может неслабо получить по лицу. Зачем же он это делает? На ум Коё приходит почему-то только одно решение: говорят, если человек влюблён, он всеми силами привлекает внимание своего возлюбленного. Озаки вспоминает рассказ Мори о журнале и гадает, насколько может быть верной эта теория. — Ещё раз меня назовёшь «Чуя-тян», я тебе все зубы вышибу! — фыркает Накахара.       Коё не уверена, относится ли эта угроза и к ней: она пару раз называла Чую так, и он, вроде, не был особенно против. Но теперь она все же решает не рисковать. — Чуя-т… Чуя-кун, почему бы тебе тоже не посидеть здесь? Ты мог бы попрактиковаться в каллиграфии. — А можно? — Накахара тут же забывает про Дазая и расцветает на глазах. — Здорово! Спасибо, Коё-сан!       Озаки улыбается и встаёт, чтобы достать наборы для каллиграфии. Благо, у неё несколько таких — возможно, она знала, что когда-нибудь и ее воспитанник дорастёт до этого занятия. Чуя плюхается на диван, удобно располагаясь. Дазай тоже садится, но как можно дальше. Коё едва сдерживает улыбку, когда кладёт перед ними наборы. — Какие красивые! — искренне восхищается Накахара, беря в руки кисточку. — Помнится, у меня не такой был! — У тебя был тренировочный. А этот — моя драгоценность, — ласково говорит Озаки. Она не добавляет, что набор для каллиграфии — это так, просто вещь. Ее настоящая драгоценность — это Чуя. — Я буду очень осторожен, — обещает Накахара, и Коё прекрасно знает, что он сдержит своё слово. Во всяком случае, постарается.       Осаму не сдерживается и выразительно цокает языком. Жест слишком неприличный, чтобы Озаки могла спустить ему это с рук. Тем более что она слишком устала от такого поведения Дазая. Повернувшись к нему, она строго говорит: — С меня хватит. Сегодня ты напишешь десять иероглифов «терпение». Ясно? — Яснее некуда, госпожа Озаки, — паясничает Осаму, за что внезапно получает тычок в бок от Чуи. — Веди себя прилично, идиот! — громко и сердито шепчет парень. — Кого я только что тащил извиняться?!       Коё решает, что мальчики сами разберутся, и отходит к столу, чтобы продолжить работу. Пока она сидит и переписывается с Эйсом по поводу пропавшей магическим образом части прибыли, Двойной Чёрный продолжает препираться. Правда, тихо, чтобы не мешать наставнице. Пару раз Чуя двигает стол, чтобы было удобнее, а потом Осаму чисто из вредности двигает его обратно, потому что теперь ему неудобно. После они начинают меняться листочками, затем пробуют кисточки друг у друга. В общем, развлекаются. Озаки решает пока не обращать внимание.       Неожиданный звонок от Мори прерывает эту рутину. Коё берётся за миссию и встаёт, собираясь выйти из кабинета, когда натыкается глазами на Чую и Осаму. Оба сидят в краске и старательно сдерживают смех, глядя друг на друга. У Чуи на щеке нарисовано нечто, похожее на иероглиф «слизняк», а у Осаму на лбу гордо красуется «скумбрия». Естественно, весь стол и весь пол в этой же чёрной туши. Озаки устало вздыхает и снова мечется между желаниями расплакаться и рассмеяться. — Оба — в уборную смывать тушь. Потом скажите уборщицам прибраться здесь.       Можно было бы заставить парней убраться самим, но Коё решает, что они скорее угробят её мебель в чёрной туши, нежели наведут тут порядок. Если Дазай кто-то из них додумается, то по возвращении она найдёт свой бонсай политым краской. А у бедного растения и так уже моральная травма на всю оставшуюся жизнь. Проще и надежнее доверить все дело уборщицам. Меж тем Осаму с самым гордым видом, с которым совершенно не вяжется иероглиф на его лбу, подвигает стопку листов, каким-то образом выживших в этом сражении. — Вот! Я все написал, Коё-сан!       Озаки не позволяет себе улыбнуться тому наивному и даже какому-то детскому тону, каким это было сказано. Она берет листы в руки и смотрит на старательно написанные иероглифы. Осаму, подавшись вперёд, ждёт своей оценки. Все действительно очень аккуратно и красиво. Коё мягко улыбается, откладывает листы и с довольным видом кивает: — Ты молодец. — А я? — восклицает Чуя, протягивая ей свой лист.       Озаки видит прекрасно написанный иероглиф «цветок». Все линии ровны и точны, все идеально выверено. Иероглиф написан точно посередине листа, и кажется, будто его напечатали, а не написали от руки. Лёгкая улыбка скользит по губам Коё. Чуя всегда был способным учеником, к тому же прекрасно чувствующим настроение наставницы. — Это просто чудесно, Чуя-тян, — мягко говорит она. — Ты отлично справился.       Когда Озаки уходит, то до последнего видит в синих глазах неподдельную и чистую радость.

* * *

      Они с Мори ужинают в ресторане довольно далеко от центра. С их доходами они могут позволить себе самую дорогую кухню, но обоим не хочется лишнего внимания. Поэтому они предпочитают небольшой уютный ресторан на краю города.       Коё скептически смотрит на Мори, который опять уткнулся в телефон. Даже сейчас босс занят работой, переписываясь со своими ближайшими подчинёнными. Меж тем его блюдо медленно, но верно остывает. Озаки откладывает палочки и внимательно смотрит на своего партнёра. — Тебя покормить? — устало спрашивает она.       Огай отрывает глаза от телефона, несколько раз моргает, привыкая к освещению и к реальному миру. Коё видит его абсолютно растерянное выражение лица и не может сдержать улыбки. — Нет. Извини. Сама понимаешь, дела… — Мори неопределенно машет рукой и берет наконец палочки, принимаясь за еду. — Если ты и дома так много работаешь, я не удивлена, что Дазай-кун постоянно прибегает ко мне. — Вы с ним, кажется, помирились? Он рассказывал, что ты наказала его. — Ну, что-то вроде. Цоканье языком я тоже не собираюсь терпеть.       Мори странно хмыкает и тему больше не развивает. Он подцепляет палочками немного лапши и отправляет ее в рот. Коё же водит своими приборами по пустой тарелке. Она давно доела и теперь немного скучает.       Раньше ей было неловко есть рядом с Мори. Озаки казалось, что это худшее, что вообще можно вообразить, — есть с партнером, притом сидя друг напротив друга. Все-таки приемы пищи — слишком личные моменты, и в это время часто случаются какие-нибудь казусы, которые ставят в неудобное положение. Но по мере того, как развивались их отношения, Коё привыкла есть в обществе Огая. Она смогла расслабиться и перестать сидеть чопорно, попивая маленькими глотками чай.       Мори обычно вообще ничего не волнует в такие моменты, он просто наслаждается едой и возможностью хотя бы немного отдохнуть. Коё подозревает, что если бы кто-то сказал ему о том, что с ним может произойти какая-нибудь неловкая ситуация за ужином с дамой, то Огай прирезал бы этого человека. И, пожалуй, убийство и было бы той самой неловкой ситуацией. Мори всегда ведёт себя так, словно все его действия самые правильные, и, даже если у него случаются какие-нибудь неприятности, он с лёгкостью справляется с ними, выходя из воды сухим и со своей обычной харизматичной улыбкой. — Ты не рассказывала Чуе-куну о наших отношениях? — внезапно спрашивает Мори. — Ммм… Пока нет.       Честно говоря, Коё слабо представляет себе этот разговор. «Послушай, Чуя-кун, я уже давно встречаюсь со своим… и с твоим боссом. Прости, что не сказала раньше?» На этом моменте в мыслях Озаки Накахара начинает все крушить. — Я тоже не говорил Дазаю-куну. И по правде сказать, даже не знаю, как повести разговор, — Огай кладёт палочки на стол.       Коё молча протягивает ему салфетку, потому что в уголке рта у него остался соус. Обычно Мори отпускает по этому поводу какое-нибудь ехидное замечание вроде «Озаки-сан, почему вы так пристально смотрите на мои губы?», но сегодня он явно слишком устал, потому что берет салфетку, вытирает соус и даже не возражает. Озаки успокаивает себя мыслью, что работы больше не будет до конца дня. Они проведут вечер только друг с другом, и никто не помешает им. — Я тоже. В любом случае результатом разговора станет наша разгромленная квартира, — грустно говорит Коё, смотря на бокал вина. — Да. Конец вашего разговора я тоже вижу так. Конец нашего разговора я вижу примерно следующим образом: Дазай-кун уходит в закат жить на свалке или где-нибудь ещё. Поэтому я также со страхом жду этого момента, — чуть весёлый тон, которым Мори все это сказал, совершенно не вяжется с содержанием. Коё, в принципе, уже привыкла к подобным диссонансам. — Но когда-то нам надо будет сказать. Не можем же мы все время прятаться по отелям. В конце концов, нам уже не двадцать лет.       Озаки понимает это. Знает, что время неумолимо идёт, что им надо что-то с этим делать. Но стоит ей представить будущий разговор с Чуей, как у неё опускаются руки. Как вообще можно рассказать ребёнку о том, что она встречается с кем-то? Что у неё, кроме него, есть ещё кто-то? Наверное, такие муки испытывают ответственные матери-одиночки, когда решаются рассказать своим детям о том, что у них скоро будет папа.       Мать-одиночка… Ужасное название. Однако именно так начала ощущать себя Коё с появлением Чуи.       Она не знает, в какой момент стала думать о мальчике как о своём сыне. Но они были так похожи и внешностью, и характером (в какой-то мере), что Озаки сразу ощутила с ним родство. Признаться, она была очень благодарна Мори за то, что он отдал Чую именно ей. Дазай убил бы парня в первую же неделю. Или Накахара наконец исполнил бы желание малолетнего суицидника. В любом случае, ничем хорошим это не закончилось бы. С остальными, Коё не сомневается, было бы точно так же. А так у Двойного Чёрного сейчас даже есть шанс наладить отношения. Во всяком случае, Осаму пытается — правда, пока, видно, безуспешно. — Ты прав, — тихо говорит Коё, опуская глаза. — Однако это все равно непросто.       Рука Мори тянется и ласково сжимает её ладонь. Озаки в который раз замечает, как четко видна вена под кожей его руки, какие у него длинные и тонкие пальцы с аккуратными ногтями. Бледная из-за постоянного ношения перчаток кожа резко контрастирует с темной поверхностью стола, и это зрелище просто чарует. Коё хочется прикоснуться к этой мягкой коже губами, хочется сжать ладонь Мори и ощутить, какая сила обычно скрыта под белыми перчатками.       Возможно, у неё фетиш на эти руки.       Она мотает головой, чтобы избавиться от наваждения, и старается прислушаться к тому, о чем говорит Огай. Забавно, но в этот момент они как будто поменялись местами: теперь она никак не может услышать то, что хочет донести ей Мори. — Мы справимся, — улавливает Озаки предложение. — Все будет хорошо.

* * *

      Эта фраза всплывает в её голове, когда дверь в кабинет распахивается и в комнату влетает Дазай. Коё замечает его непривычно красные щеки и горящие то ли гневом, то ли надеждой карие глаза. Осаму останавливается на пороге, скрещивает руки на груди и громко спрашивает: — Как давно вы трахаетесь?!       Озаки от удивления даже перестаёт работать. Тихая и спокойная атмосфера нагло нарушена таким вторжением. Нарушена дважды: во-первых, Осаму, судя по всему, обо всем знает, а во-вторых, он использовал такое выражение.       Коё хочется спросить, откуда Дазай узнал. Наверное, ему рассказал об этом Мори. Неужели он все-таки решился? Или просто случайно вырвалось? А может, Осаму сам догадался? У неё появляется почти непреодолимое желание взять телефон и позвонить Огаю, чтобы обо всем расспросить. Однако она ничего не делает. Сейчас перед ней другая задача: оправдаться перед Дазаем.       В голове мелькают возможные варианты развития событий. Озаки размышляет, стоит ли рассказывать все или лучше отодвинуть разговор на потом. Но когда она открывает рот, оттуда неожиданно вырывается фраза, сказанная весьма строгим тоном: — Такие выражения мы не используем, Дазай-кун. — Слово сути не меняет! — парирует Осаму. — Как давно вы спите… я хотел сказать, состоите в отношениях? — Мы встречаемся почти два года, — сдаётся Озаки. Ей вовсе не хочется, чтобы на крики подростка сбежалась вся Мафия. — И вы все это время молчали?! Боги, слизняк, ты слышишь это?! — Дазай поворачивается куда-то в коридор. Только теперь Коё замечает в проеме чёрную шляпу и рыжие волосы.       Чуя скрещивает руки на груди и подпирает косяк плечом. По его лицу трудно сказать, сердится ли он на свою наставницу или же рад за неё, но синие глаза не сверкают неудержимой яростью, так что Озаки позволяет себе расслабиться и перестать переживать за свой бонсай. — Поверить не могу. А мы узнали об этом только сейчас! — вздыхает Накахара. — Но ты, Дазай, проиграл мне десятку. Они действительно встречаются. — Ты тоже проиграл мне десятку, потому что Коё-сан все-таки сделала мне замечание! — почти поёт Осаму. На лице его нет и следа бывшего гнева, и Озаки догадывается, что это было лишь очередное представление. Артист погорелого театра, ей-богу. — Так что мы квиты! — Ладно, убедил, — сдаётся Чуя. Он поворачивается к наставнице и деловито поправляет шляпу. — Я рад за вас, Коё-сан. Когда переезд? — Да, когда переезд?! — восклицает Дазай. — Я, знаете ли, должен подготовить ведро с холодной водой над входом! — Ты можешь не вести себя как придурок?! — раздраженно шипит Накахара. — Насчет переезда пока не знаю, но про ловушку я Мори расскажу, — спокойно кивает Коё. — Э, не надо! Её не будет, я пошутил! — Осаму выскакивает за дверь, хохоча во все горло. Чуя, быстро извинившись, выскакивает за ним, грозя прибить на месте.       А Озаки, оставшись одна, падает лицом в ладони и сдерживает слезы и смех. Вся ситуация, конечно, очень весёлая. И мальчики, вроде как, не против их отношений, даже пошутили про переезд. Вот только о том, чтобы съехаться, Мори никогда ещё не заговаривал…

* * *

      В конце рабочего дня на пороге её кабинета внезапно появляется сам Огай. Коё поднимает голову и мельком думает, когда её тихий и уютный мирок превратился в место встречи. — Дазай-кун чуть ли не ложкой выел мне все мозги, — устало говорит Мори, проходя внутрь. — Они с Чуей-куном очень сильно хотят, чтобы мы съехались.       Новость не то чтобы неожиданная, но точно удивительная. Наверное, Озаки должна была ожидать этого, однако ей казалось, что Осаму с Чуей просто шутят. Коё несколько секунд смотрит на Мори, потом выдавливает: — Ч… Правда? — Правда, — кивает Мори, падая на диван и устало откидываясь на спинку. — Так что я предлагаю наконец съехаться. Мне кажется, два года отношений — это вполне приличный срок.       Озаки опускает голову и прячет лицо за своей челкой. Огай ждёт ее решения. Не в его привычках настаивать и уговаривать. Он просто делает предложение. Если от него отказываются, он мстит. Коё искренне надеется, что этот вариант к ней не применим. — Боги, надеюсь, мой бонсай переживет это! — улыбается она, все ещё пряча лицо.       Когда Мори подходит к ней и наклоняется, чтобы поцеловать, Коё может поклясться, что видела рыжие кудри и бинтованные руки за приоткрытой дверью.

* * *

      Спустя месяц после переезда Коё узнает очень многое. Она узнает, что Мори терпеть не может незакрытых дверей, что он абсолютно не умеет управляться с утюгом, поэтому раньше за него гладила Элис. Что Дазай ещё не храпит, а весьма мило сопит, натянув одеяло до подбородка. Что Чуя быстрее засыпает, когда в его комнате слышно это сопение, и что Осаму никак не может заснуть, если выключить свет в коридоре. Это, кажется, абсолютно не вяжется с требованиями Мори закрывать все двери, но потом Озаки узнает, что компромисс уже давно был найден: дверь оставляют совсем чуть-чуть приоткрытой на ночь.       Коё откроет для себя, что Мори постоянно моет руки — до еды, после еды, после улицы, после работы с какими-то бумагами, после денег, телефона и так далее. А потом мажет их кремами, чтобы сохранить кожу. Озаки начнет усиленную кампанию по борьбе с постоянным мытьем рук, и спустя какое-то время она даст результат. Осаму будет шутливо гордиться Коё, потому что даже ему не удавалось переубедить Мори. Впрочем, в его шутках будет доля радости.       Коё узнает, что Дазай просто обожает таскать еду из чужих тарелок, а потом отодвигать свою и «я не хочу есть, спасибо!». Что Чуя не побрезгует доедать и за Осаму, потому что постоянно чувствует себя голодным (впрочем, о последнем Коё и была хорошо осведомлена). Что Дазай действительно сильно любит крабов и ест практически только их, поэтому Озаки придётся изворачиваться и прятать в крабах овощи, которые Осаму станет с завидным упорством вытаскивать под старческое недовольное ворчание Мори.       Коё поймёт, что Двойной Чёрный по-настоящему обожает рок и металл. Что Чуя полюбит врубать их на колонке, а Осаму станет танцевать под них. Правда, эти танцы больше будут напоминать дрыгание трупа под разрядом тока, но хотя бы так. А Мори любит классическую музыку и станет включать ее на стереосистеме в гостиной. При этом он терпеть не может рок и, чтобы не слушать его, будет покупать Накахаре наушники. Осаму же начнёт постоянно перерезать провода у приборов. Эта война растянется на довольно долгое время, и пока будет неясно, кто победит. Потому что постепенно из дома начнут пропадать все режущие предметы — не без помощи Чуи, которому будут дороги каждые наушники, подаренные Мори.       Коё узнает, что их совместные вечера никогда не будут проходить спокойно. Огай станет включать на фоне классическую музыку и пытаться сосредоточиться на чтении книги или на разговоре с Озаки, но мальчики явно не захотят давать ему (и ей тоже) покоя. Иногда Осаму будет подключаться к системе и внезапно включать роковые песни на всю громкость, а иногда Чуя начнет ходить по потолку, потому что «Дазай меня за…! замучил, я хотел сказать. Замучил!». И, конечно, через какое-то время Осаму догадается, что может со стула достать до Накахары. Коё будет старательно сдерживать смех, пока Мори станет отчитывать упавших парней.       Коё откроет для себя, что Дазай любит спать на спине, сложив руки на груди. Мори будет утверждать, что эта поза появилась вместе с «увлечением суицидом» («Это теперь так называется?!» — воскликнет Коё, когда услышит такое выражение в первый раз). А Чуя, напротив, спит на животе, развалившись звездочкой по всей кровати. Это Озаки и так знала. Но настоящим открытием станет завидная сила притяжения Двойного Чёрного. Иначе Коё никак не сможет объяснить то, что каждый день она будет находить Дазая в кровати у Чуи и наоборот. А также то, что к ним магическим образом станут телепортироваться бутылки с газировкой и пакеты чипсов. Пока Мори будет ругаться, Озаки станет в сторонке тихонько развешивать постиранные простыни.       Бонсай выживет и даже будет спокойно расти на подоконнике на кухне. В остальных комнатах его будет опасно оставлять. Но Коё станет замечать, что и Мори, и Чуя, и Осаму будут исправно поливать несчастное растение, словно пытаясь компенсировать его нелегкую жизнь в такой шумной квартире.       И да, с мальчиками и с Мори Коё будет немного сложно. Но даже так Озаки никогда не станет сомневаться в том, что она — самая счастливая женщина на всем белом свете.