Панацея

*

      Упавшее черничное варенье слизывается, со стороны звучит смешок.       — Что? — меж бровей наверняка образовалась ямка.       — Неряха.       Дергает за свернутый пополам квадратик, прикрепленный к ниточке — окунает чайный пакетик в кипяток.       Перехватывает мою руку, влажный язык повторно проходится по сладости. Я поджал уголок губ, смотря на его мозолистые, перебинтованные пальцы.       — Вчера был бой?       Тот склоняет голову, придвигается ближе.       — Сам знаешь, — касается губами моих костяшек.       — Вегас, — я сглатываю, — брось это… ради меня.       — Целовать твои руки? — поднимает глаза тот, но вскоре опускает, ощущая серьезный взгляд: — Ладно, но…       Я наблюдаю за ним, когда тот подсаживается ко мне ближе, продолжает: — Ты же понимаешь, что я не смогу без?..       Вопрос застывает в воздухе, я сглатываю слюну, киваю.       — And are you ready to accept?       С чем я действительно не готов мириться — так это с меняющими цвет синяками каждый день; одни сменяют другие день за днем, день — ночь, и так по кругу, пока я тайно мечтаю увидеть его лицо невредимым. Протягиваю руку к его нижней губе, провожу по ней, надавливая на ссадину.       Вегас морщится, но продолжает смотреть на меня.       — Пит…       — Если хочешь причинять боль, то я готов.       Каким бы тяжелым не было его детство, каким бы жестоким и безжалостным не являлся отец Вегаса — я готов заполнить пустоту внутри него. Показать, что это нормально: жить дальше, но с последствиями. Они всегда будут — иначе ничто не имеет смысла.       — Хотя бы на время, — я сжимаю его руку, — я хочу увидеть тебя за всем этим…       — Пит…       — Пожалуйста…       Вегас улыбнулся мне, дернул меня за локоть на себя, из-за чего я навалился на него, грузно выдохнув в шею. Эти глаза таили в себе вагоны мрака, что перекатывался из стороны в сторону, съежая то в свет, то в тьму.       — Прости, — плечи Вегаса дрожат, — мне жаль за все, что будет происходить дальше.       Длинные пальцы сжимают мое горло, вторая рука перехватывает за бедро, с громким ударом впечатывая в холодильник. Холодная поверхность касается моих лопаток, меж ресниц стекают слезы.       — Прости…       Говорит тот, но продолжает давить, из-за чего в глазах все то блекнет, то вновь виднеется. Вегас целует меня резко, по изжеваным губам пропуская язык. Я рвано выдыхаю, цепляюсь за его футболку, оттягиваю края вверх.       — Вегас…       Бои без правил, жестокость отца, глубокие шрамы по телу — я принимаю его; с его обреченными мыслями, что волочат меня за волосы к кровати, с его дурными привычками, когда тот напивается, кричит по ночам «помогите», а я придвигаюсь к нему… Глажу подолгу его волосы и шепчу сквозь сон «я здесь».       Я здесь, даже когда ты так небрежно кидаешь меня на твердый матрас, накрывая меня своим телом. Я здесь даже тогда, когда ты бьешь меня по лицу, а затем сжимаешь мой подбородок, смотришь на меня так… Так по-обиженному детски, обозленно, но в то же время на дне зрачков виднеется вина.       Стягиваешь с себя ремень, больно скручивая мои запястья, цепляешь их к изголовью, попутно прижимая их к прутьям, металлом холодящих кожу. Я невольно выгибаюсь, когда твоя ладонь ударом проходится по низу живота, а губы зацеловывают каждый краснеющий участок кожи.       Ты рвешь мою любимую футболку, очерчиваешь языком полукруглое ребро.       — Мне очень жаль…       Вегас плачет, когда его ногти оставляют красные кривые полосы на моей талии, а зубы сжимаются на плече.       — Я люблю тебя, — мажу по его виску губами я, — и это ничто не изменит.       Тот шмыгает носом, но остановиться не может. Утягивает меня в поцелуй и кусает губы, его ссадина расходится, — кровь стекает мерным потоком, пачкая наши сладкие рты.       Я чувствую его боль, иглу, что проходится сквозь кожу совсем юного мальчика.       «Отец сотворил с тобой непростительное, поистине отвратительное, однажды накачав тебя, восьмилетнего ребенка, наркотой и, под греющий душу джаз, избивал до полусмерти. В твоих мыслях наверняка сейчас звучат эти игривые, легкие ноты, засевшие навеки в травмированном сознании.       Пугает то, что я никогда не смогу спасти тебя оттуда: где ты задыхался на полу от передозировки, пока медленно подступающая рвота убивала тебя, а бешеные удары отца медленно выбивали из тебя способность дышать…»       Сильные укусы, струящееся по шее, заставляют меня сморщиться и замычать. А удары ладонью — замирать от жгущей боли.       С моих ног резко стягивают всю одежду, Вегас перехватывает меня вниз за голень, я ощущаю, как мои запястья натирает кожа ремня. И его движения то смягчаются, то грубеют, заставляя меня тяжело выдыхать каждый раз, когда жестокость зализывается и смягчается под разгоряченным языком.       Тот вводит в меня палец, бегло набравший смазку, — затем второй без пауз и привыканий, с ноющей болью растягивая меня. С губ слетает болезненный стон, я прикрываю глаза, когда твои движения вновь нежнеют.       «Боже, Вегас… Мальчик мой… Что с тобой?!»       Обертка презерватива разрывается зубами.       «Неестественно изогнутая поза лежит пластом, по подбородку сползает рвота.»       Третий палец проникает в меня, я закусываю края подушки, когда по ягодице проходится удар.       «Кто-нибудь… Помогите ему!       Слезы матери падают на щеки неподвижно лежащему мальчику, белые стены больницы в миг плывут, искажаются. Перед ней захлопывают двери, утешительно скользят ладонью по плечу».       Одна боль на двоих; Вегас проигрывает пластинкой одно и тоже, — я же лежащая панацея. Спасение, что затмевает бездонные мысли, заставляет отрезвляться время от времени, перевести дыхание, возвращаясь в свет.       — Прости меня, пожалуйста…       Сияющие сквозь кожу расцветающие синяки разбросаны вдоль моего тела. Я тяну к нему голову, на что тот придвигается, горячо целует меня и плачет.       — Ты любишь чудовище…       — Нет.       Тысячу раз нет — готов сказать я, лишь бы сейчас не видеть на чужом лице тени сожалений. Если бы не связанные руки, то провел бы бережно по его щеке, вытер каждую из слез. Слез, надвое растекающиеся рекой, когда мои ноги раздвигаются, а ладонь скользит вдоль внутренней стороны бедра.       Тот проводит по моему члену пальцами, растирая сочащуюся сперму у головки, несколькими рваными движениями вверх-вниз заставляет меня выгнуться.       Мурашки прошлись по моей спине, оставляя за собой мелкие поднимающиеся пупырышки.       Я рвано выдыхаю, когда Вегас перекручиваниет меня, а мои заспястья неестественно скручиваются.       Еще чуть-чуть и перелом запястья, если бы я не вернул их в прежнее положение, пока Вегас кусает мою ягодицу, ударяя по ней же ладонью и оставляя за собой розово-бледные пятна.       — Будет больно.       Воспаленное сознание запоздало доносит до меня слова, сказанные у уха, когда перед глазами темнеет от проникновения члена.       Крик раскатом прошелся внутри стен квартиры.       Крупная ладонь пережимает рот, из-за чего я кусаю один из пальцев. Жмурюсь, пораженный нестерпимой болью, проходящей по спине.       Толчок рваный, неполный, — сдерживаемый стенками тугого ануса на тихом вскрике доходит до конца. Рука, державшая мой рот, нажимом мнет подбородок. Вторая же блуждает легкими касаниями вдоль живота, плавно перебираясь к соскам, очерчивая по ним круг.       Раз, два, три, четыре — отбивало ритм сердце на непрерывных движениях, вырывая пустой крик раз, два, три…       Четыре — я судорожно прогибаюсь, гортанно выдыхаю, стоит Вегасу оставить укус на моей лопатке. Прижать меня к себе сильнее, носом упираясь в затылок.       Ладонь перестает пережимать мои вскрики, спускаясь к ягодицам. Тонкая нить слюны спадает следом, лужей растекаясь по подушке.       Твои касания вновь стихли морем, волнуя мои мысли бережными касаниями, проходящими круглыми изгибами снизу-вверх, и — сверху-вниз, тыльной стороной ладони оглаживая кожу.       Я плыву, вслушиваясь в твое течение, перекатываюсь по кровати, когда ты вновь разворачиваешь меня к себе.       Лицом к лицу — и здесь поцелуй: влажный и волнующий, рисующий языком едва ощутимые узоры. И рваный выдох проходится по моему носу, затем вновь влага, скользящая у уголка губ.       В его руках я подобен кукле, следующей движениям хозяина с одним исключением — любовь моя ощутима.       Свобода развязанных рук позволяет мне прикоснуться к нему, большим пальцем оглаживая острую скулу; предаться желанию вернуть себе из бездонных воспоминаний, ведя за руку по темному коридору.       Томный выдох слетел с его губ, опаляя мою шею. Толчки — набирающие темп, пересекаются с движениями по моему члену, спазмами проходя по низу живота. Глубокий взгляд Вегаса терял очертание зрачка, мрачнея в тени неосвещенной комнаты.       Я притянул его к себе ближе.       Кожа к коже.       Оставил утешительный поцелуй на мокрых ресницах, встречая прежнюю нежность, сквозящую сквозь его прикосновения.       — Ты не чудовище, — упираюсь лбом в его щеку, — ты моя любовь.       Плечо Вегаса дрожит под моей ладонью, толчки замедляются — рука медленнее скользит по моему члену.       — Пит, — тот медленно сглатывает, — ты больше, чем просто любовь.       Влажным пальцем рисует звезду на моей груди, оставляет короткий поцелуй на верхней губе.       — Ты моя вселенная, — шепчет он, — моя жизнь, мое счастье, моя страсть…       Его рука зарывается в мои волосы, слегка оттягивая их, — вторая гладит шею, царапая ногтем бледную кожу.       — Ты мой.       Я сжимаю губы, и, пытаясь не заплакать, притягиваю его к себе. Вжимаюсь всем телом к горячей груди, обнимая предплечьями шею. Целую его безумно долго в боязни отпустить.       Никогда не брошу его, — вспоминая испуганность по ночам, пустой взгляд на похоронах отца и его мягкость, когда в один из дней я признался, что люблю его.       Люблю наши утренние посиделки за кружкой чая, где тот рассказывает мне всякое, робко улыбаясь; люблю за вечерние поездки на мотоцикле и студящий кожу ветер, заставляющий меня спрятать руки под его курткой; люблю за пышные юбки, что тот надевает ради меня, чтобы развеселить, когда я испытываю печаль.       Люблю за наш горячий секс — где я, разнеженный и возбужденный, следую в такт его движениям, иногда сбивая его ритм своими желаниями.       Вегас закидывает мою ногу себе на плечо, оглаживает талию, на тяжелом выдохе произносит: — Совершенный…       Моя рука скользит по его торсу, приподнимаюсь, чувствуя, как меня аккуратно тянут к себе за колени.       «Мальчик мой… я так рада… Так рада, что ты жив…       Дыхание едва пропускается сквозь сухие губы, слипшиеся веки с трудом видят свет.       — Мама…       — Сынок… мой хороший… — рука нежно гладит его волосы, щека матери прижимается к виску: — Живой…       Она не ожидала, совсем не знала, что придя с работы застанет сына погибающего на половицах кухни, со скрученной вокруг шеи веревкой и безумным взглядом отца.       Он душил его даже тогда, когда она пришла. Даже тогда, когда та пыталась оттолкнуть его.       Схватила бутылку из-под виски, с размаху ударила по затылку.       — Теперь все будет хорошо…»       Но рассвета не ожидалось.       Со временем состояние Вегаса ухудшалось: навязчивые мысли, проблемы с памятью, неконтролируемый гнев, что выплескивался в боях без правил.       Затем встреча со мной.       До сих пор помню его дурацкие очки с квадратной оправой, сосредоточенный взгляд в окно, и вежливую улыбку, когда я подошел к нему.       — Вы готовы сделать заказ? — спрашиваю я, в волнении заправляя отросшие волосы за ухо.       Он мне понравился.       — Да, — откладывает меню Вегас, — и сделать тебе предложение.       — В смысле?.. — сглатываю я.       — В смысле «я влюбился в тебя с первого взгляда, давай встречаться».       Его уверенность пленяла, тот видел мой взгляд, прочитал между строк: мои губы облизнулись не просто так.       — И кофе, — с улыбкой добавляет Вегас.       Толчки не прекращаются, — дыхание сбивается по новой, рука скользит по вспотевшей спине, собирая мелкие капли.       Руки Вегаса везде — я мечусь по кровати, сжимая под руками белую простынь, выкрикивая его имя.       Утонул в нем: в греющей улыбке, родинках, разбросанных хаотично по его плечам, темных глазах, влекущих за собой на край земли.       Вегас изливается первым, на последнем толчке целуя меня в губы, прикусывает нижнюю губу.       Я же — под влиянием умелых рук — вслед за ним.       Царапаю широкие плечи, ощущаю липкость спермы на наших животах.       Вегас ложится рядом, сгребая меня в свои объятия, целует в мокрый висок.       — Твой.       Шепчу я, расплываясь под его ладонями.