much of madness and more of sin

      Руки Вегаса на его талии тёплые, горячие, как огонь, но Пит всё равно дрожит.       Он закрывает глаза, всякий звук — инстинктивен, когда открывается рот, когда его хватка в волосах Вегаса прочнеет. Пит притягивает его ближе, ближе — достаточно близко, чтобы поглотить его целиком, чтобы разорвать на части и само его нутро превратить в собственный дом, но этого он не делает. Взамен, он наклоняет голову и затягивается его запахом, палит горячим дыханием изгиб его шеи и, как только одна из рук Вегаса соскальзывает вниз к его бедру и останавливается между, он думает, что хочет ещё больше, чем уже имеет.       — Вегас, — шепчет еле слышно, его грудная клетка вздымается от каждого вздоха. Он запрокидывает голову назад, вскидывая бёдра и отрываясь от матраса, когда Вегас целует в шею, перебирая ртом вдоль плеча в безмолвном предупреждении, прежде чем размыкает губы и вгрызается зубами. Пит шипит от боли, от пронзительной рези, но которая следом нежно растворяется — смягчаясь и сворачиваясь во что-то более одурманивающее, более отяжеляющее, когда Вегас лижет вмятины, оставленные зубами, волочит языком по его коже медленно и размеренно. Пит жмурится, голос спёртый и сдавленный в хриплом от возбуждения шёпоте: — Вегас.       Вегас мычит, но свои обряды не прерывает. Он вылизывает Питу шею, кусая и высасывая тёмные, фиолетовые кровоподтёки на коже, которые задержатся ещё на несколько дней, выглядывая из-под ворота рубашки, заявляя права, необязательные напоминания, впечатанные до тех пор, пока не сойдут и не расцветут вновь. Его удовольствие взметается выше, разгорается, как пламя, когда Пит визгливо и бесстыдно стонет ему на ухо — и это лишь искушает его продолжать, подстрекая брать ещё и доставлять ещё вопреки колючей боли на скальпе из-за оттягивания его волос.       Он чувствует себя помутнённым, опьянённым своим любимым и его существом, но разум и тело не теряют идеальной синхронизации. Так Вегас знает, чего определённо хочет, в чём определённо нуждается; всё, чего он хочет, это брать, отдавать и заново собирать мужчину под собой так же кропотливо, как он разбирает его по частям: руками, ртом, любым количеством непристойностей или вежливостей, необходимых для того, чтобы довести его до точки кипения, до грани между болью и блаженством. Его руки перемещаются раскрепощённо, касаясь и ощупывая, задевая выпирающие бугры рёбер Пита, обводя форму его талии — минуя живот и останавливаясь под пупком, хотя у него нет ни шанса опустить кисть ниже.       — Вегас, — Пит шипит, голос ломается в стоне его отчаяния. Он тянет Вегаса за волосы, сильно, ещё сильнее, его хватка умеренно жёсткая, чтобы заставить его откинуть голову, удостаивая себя видом на его шейные позвонки. Пит замечает, как от напряжения подёргивается его гортань, как расходятся половинки губ в стоне — низком и утробном, в звуке, больше подходящем для зверя, и единственное, на что способен Пит, это смотреть, беспомощными и широко раскрытыми глазами, пока пульсирует член, зажатый между их телами. Он не совсем уверен, что именно с ним происходит; эта нужда, пылающая внизу и внезапно под ложечкой, кажется, свёртывается, проедая плешь изнутри, усиливая его потребность так же, как и возбуждение.       Он никогда не был из тех, кто раздаёт приказы. Никогда ещё не возражал подчиняться велениям рта Вегаса, давлению его рук или даже глубокому, вкрадчивому баюканью его голоса, но сейчас — будучи свидетелем, как выглядит вот такой Вегас: обнаживший горло, вздымающий грудью и подающийся телом вперёд, сопротивляясь воздействующему на него захвату… Пит просто не в силах сдержаться от интереса, насколько завораживающим было бы, если бы этот мужчина, животное и демон, и священная прелюдия слились бы в единое, всё к его милости.       — …Вегас, — произносит он, задушенно и тихо, имя из него выдыхается одним мимолётным, молниеносным взрывом. Его хватка в чужих волосах ослабевает, чахнет окончательно — и когда его рука спадает, издавая мягкий, глухой звук, и ложится на кровать, он видит, как Вегас наклоняет голову, видит обжигающий огонь в его глазах, который постепенно тлеет, превращаясь в пепел, когда он шепчет: — Умоляй.       Вегас всё ещё возвышается над ним, подобный мраморной статуе как по красоте, так и по образу, и Пит не может не перенять себе его неподвижность. Он чувствует себя похороненным, придавленным пустым, нечитаемым сланцем, который является выражением лица Вегаса, но мысли его нескончаемо буйствуют, полностью утрачивая контроль. Вегас пялится на него сверху вниз, в молчании лишённый движений, и пока Пит подбирает намёки на связные слова, вынуждая их вертеться на языке, чтобы проговорить вслух, Вегас решает даровать ему снисхождение.       — Пожалуйста, — мурлычет он, бормочет нежно, тогда как взгляд его становится тяжёлым, откровенным. Питу это не чуждо: эта мелодичность его голоса, эта глубина его взгляда, его касания, всё его существо — но это словно проживается в первый раз, с каждой частичкой внимания, нацеленного на него, и каждым мигом порыва дыхания: вдох и выдох, вдох и выдох, быстрее, чаще, пока не натянется грудная клетка, пока разум в конце концов не уступит дорогу ему. Пит так погружён в это чувство, что едва ли различает следующие слова Вегаса, тихие, как вечерняя молитва, но, вместе с тем, сказанные, как вызов: — Пожалуйста, Пит.       — Ты… — у Пита открывается рот, дыхание застревает в глотке. Он ощущает сердцебиение в собственных ушах, в собственном члене, оно столь болезненное, что манит вскинуть бёдра и отречься от всех дальнейших уговоров, от всех дальнейших провокаций, но теперь, распробовав их звучание на языке Вегаса, ему хочется ещё — хочется просто посмотреть, как далеко он сможет зайти, пока его не поставят на место, пока не покроют укусами и синяками, пока не подавят волю. Рука Вегаса по-прежнему покоится под пупком, лежит тугим напором, которое отзывается приливом такого же наслаждения, как от следа зубов на его плече. — Ты можешь лучше, — говорит ему, и несмотря на то, что слова получаются более придушенными, чем любые другие, из-за них Вегас не меняет своего подхода к нему.       — Пит, — говорит Вегас, говорит приглушённо, осторожно, словно ему невыносима сама мысль о том, что даже воздух унесёт его имя прочь. Он льнёт ближе, медленно опускается; и вразрез тому, насколько истошна его жажда протянуть руку дальше и обхватить пальцами член Пита — подтянуть его туловище выше, шире развести его ноги и растягивать, пока он не начнёт трястись, распадаться на части и задыхаться, Вегас держится поразительно стойко. Он зарывается лицом в изгиб его шеи, подпирая губами свежие засосы; и когда Пит запрокидывает голову с вырвавшимся из него незначительным, сдавленным звуком, Вегас не может не прижаться теснее, совершенно эгоистично реагируя на его пульс. — Пожалуйста, — шепчет ему в линию горла, когда каждым словом перебирает губами по коже. — Позволь прикоснуться к тебе.       — Умоляй, — он раздвигает колени пошире, чтобы Вегас был ближе, совсем не отказывается от его касаний, даже невзирая на тот факт, что Пит хочет, чтобы он просил. Он отводит голову в сторону, закрывает глаза, когда Вегас ведёт ртом вверх и вверх до тех пор, пока горячим дыханием не обдаёт его ухо, для которого звук его влажного поцелуя громкий, буквально оглушительный. Пит дрожит от ощущения, от ощущения того, как ногтями врезается в плоть его бедра. Ближе, хочет умолять, ближе; пусть и знает, что быть хотя бы на дюйм ближе они могут с тем же успехом, с каким могут надеть кожу друг друга, сшиться как единое целое. — Н-неужели ты… — он замолкает от разлипшихся в стоне губ, все сформулированные мысли испаряются, как только Вегас трётся об него, проезжаясь членом под одеждой по его собственному. — Вегас.       — Я умоляю тебя, Пит, — басом цедит ему на ухо, проползая руками выше и выше, по коже ладонями, пока одна из них не оплетает шею Пита в идеальном повторении её формы. Он усиливает хватку, очарованный ощущением того, как под его давлением подскакивает гортань, как под кончиками пальцев ускоряется пульс. — Позволь мне прикоснуться к тебе, милый. Я доведу тебя так, как тебе понравится. Хочешь, моим ртом? Моими пальцами? Скажи мне. Я буду настолько грубым, насколько захочешь. Я могу быть и нежным. Ты ведь знаешь, я бы сделал всё для тебя, — шепчет он, его поцелуй, очерчивающий изломы уха Пита, трепетный, резко контрастирующий с тем, как всё плотнее сжимается рука на его горле, — так что, блять, прошу, дорогой, не позволишь ли ты мне прикоснуться к тебе?       — Пожалуйста, — хрипит Пит высоким и произвольным звуком, сорвавшимся со стенок глотки. Он выгибается навстречу ладони, мозг затихает от напора — от удовольствия, от ломоты, от знакомой ласки в сочетании со строгостью. Он тяжело сглатывает, гонясь за давлением, за жжением, за тем, как тело передёргивается в ответ на осознание, что его власть над Вегасом так же страшна, как и власть Вегаса над ним. Это осознание закрадывается прямо в голову, в член, обволакивая все мысли непроницаемым, густым туманом ничего, кроме потребности и необходимости, телесного и упоительного. — Умоляй, — на выдохе, его грудь вздымается, но совершенно не от дискомфорта. Он воет, подмахивая каждому грубому, слабому движению бёдер Вегаса. — Я хочу знать. Мне… мне нужно…       — Вот же. Я умоляю, — перебивает его Вегас, резко и искренне, убедительный и честный в том, что говорит, в том, как трогает его. Он отзывчивый, ласковый — вся его мания и одержимость погребены прямо под поверхностью, на глубине всего одного мига дыхания, способного поглотить их обоих. Он опускает бёдра тогда, когда свои Пит поднимает, с лёгкостью встречая движение; и не может сдержать низкого вздоха, вырвавшегося из него, призрачный звук задушенного стона доносится от Пита. — Разве ты не чувствуешь этого? Разве не чувствуешь меня? — спрашивает он, туже прилегая к нему бёдрами. Он видит, как его губы расходятся во вдохе, как его горло натужно вздрагивает от хватки. — Пожалуйста, Пит. Ты такой чертовски твёрдый. Неужели тебе не больно?       — Да, — стонет Пит, невольно и гортанно, хрипло от желания. Он чувствует, будто он в секундах от того, чтобы сломиться — чтобы разорваться, покрывшись плазмой и кровью, вплоть до костей; будто он будет заживо съеден, вместе с мясом и костным мозгом, а кровь его будет выпита, как отличное вино. Вегас заменяет ему личное пространство, не оставляя между ними ни глотка свежего воздуха, но это совершенно не то, чему Пит когда-либо был бы в состоянии не покориться. Он в этом тонет, полностью погружая себя в ощущение, дарованное ему. Вопреки удушью, он ещё никогда не чувствовал себя более живым. — Да, я… б-блять… Вегас, — шипит он, имя смешивается с задушенным, надломленным звуком, когда чужие зубы впиваются в шею, точно под чувствительной плотью его уха.       — Что такое? — спрашивает Вегас, примыкая губами к укусу, его язык скользит по каждой крошечной ямке от зубов, украшающей кожу Пита. — Чего ты хочешь? Я умоляю, Пит; я просил прикоснуться к тебе. Что мне сделать, м? Давай же. Ответь мне, милый, — он затягивает хватку на горле, лишённый рассудка от вида Пита — охваченный тем, как он еле дышит, прерывисто и жёстко, как трепещут его веки в попытке закрыться, как от желания напрягается его тело, пока он сдерживает себя. — Ты нуждаешься? Ты хочешь? Скажи. Помоги мне, — бормочет Вегас, перемалывая слова в кашу, ведя ртом по его коже. Он целует Пита в уголок губ, разжимая ладонь на его горле, и говорит: — Используй слова.       — Умоляй меня, — хрипит Пит севшим от нехватки воздуха голосом, пока перед ним вспыхивают крохотные крапинки звёзд, приобретающие яркость лишь в тот момент, когда теряются в волосах Вегаса. — Т-ты будешь грубым? Нежным? Скажи мне. Как сильно тебе… — он жмурится, ход мыслей мгновенно ускользает, как только Вегас шевелится на нём, всем весом вжимая его в кровать, рискуя задавить. Теперь Пит едва ли способен двигаться, едва ли способен думать, едва ли даже способен прийти в себя, чтобы добиться трения, которого так безбожно жаждет. Он так, блять, возбуждён, головка его члена сочится, смачивая и прилипая к боксерам — и когда Вегас ластится об него, а толстая, затвердевшая полоса его члена через одежду трётся об его собственный, Пит понимает, что Вегаса ведёт точно так же, он так же заведён, возможно, так же отчаян. — К-как сильно тебе это нужно? Как сильно ты хочешь, Вегас? Ты нуждаешься во мне так, как я нуждаюсь в тебе? С-скажи мне. Пожалуйста, — он умоляет напряжённым всхлипом, застрявшем в горле. — Скажи.       — Блять, Пит. Да, — произносит Вегас, сдавленно, тихо, как признание вины. Он льнёт, прижимаясь ближе. Между ними с трудом можно отыскать брешь, но это нисколько не мешает ему позволять собственному весу вдавливаться в любимого, вжимая, делая его неподвижным, несмотря на то, насколько может быть острой его потребность в движении. С наклоном головы каждый его поцелуй превращается в невинное, трепетное давление на кожу Пита. — Иногда, Пит… — бормочет он, тихонько, кротко; его прикосновения раздражающе нежны, когда его рука скребёт по груди Пита, по его животу, ниже пупка, подушечками пальцев дразня за пояс, который тормозит последующие касания. — Иногда ты будто бы нужен мне больше, чем мне нужно дышать. Ты нужен мне больше, чем я считаю правильным.       Пит давится задушенным, искажённым звуком, когда эти простые, но эффектные слова его кроют. Исповедь Вегаса разит насквозь, раздувая в желудке огонь, занижая то немногое, что оставалось от его решимости, и ещё сильнее возвышая его возбуждение, укладывая его толстым и тяжёлым слоем на язык. Он чувствует себя опьянённым, голова идёт кругом от плотского пыла одержимости Вегаса, от его любви; так Пит чувствует себя подавленным, потопленным и нуждающимся — сознание отдаляется всё дальше и дальше от него, чем больше его трогают, чем больше его любят, чем больше его пропитывают этой освежающей, дикой одержимостью, которую он не в силах проглотить всю.       — Дорогой, — мурлычет Вегас глубоким и тягучим голосом, выражаясь на другом языке. — Пожалуйста, — он лениво и неторопливо проводит рукой по коже Пита, склоняя голову, мягко сталкивая их лбы друг с другом. — Мне нужно почувствовать, как ты полностью принимаешь меня, мне нужно наполнить тебя, — признаётся он, томно вышёптывая слова в открытый рот Пита — и когда любимый под ним, ища трения, извивается, его ладонь и туловище остаются неподвижными, стабильным грузом сверху него. — Что насчёт тебя, Пит? Ты не хочешь, чтобы я наполнил тебя; чтобы вытрахал своё семя в твоё тело, даже если будет больно, даже если будет слишком много?       — Да, — тихо и сипло говорит Пит, хотя, скорее, это походит на скулёж, чем на что-либо другое. Он подтягивается, вплетая пальцы в волосы Вегаса, и пока не тянет к себе и не подталкивает ближе — возможно, чтобы поглотить его целиком, или, может, чтобы разорвать на части и само его нутро превратить в собственный дом — Вегас подаётся к нему сам вопреки тому, какими могут быть его намерения; доверяя и любя, независимо от них, благодаря им. Пит вздыхает почти ошеломлённо, поднимая подбородок, скрепляя в безмятежном, неспешном поцелуе их губы, которые у него едва приоткрываются, прежде чем он говорит ему: — Да, блять, этого я и хочу.       — Я дам это тебе, — шепчет Вегас в слабость между ними, как подвешивая в воздухе обещание. Он наклоняет голову, стремясь отобрать каждый выдох и облегчить каждый вдох, размыкает рот, скользя нижней губой по губе Пита — не столько в поцелуе, сколько в шансе элементарно подышать им, обменяться кислородом, как они обменивались своим естеством, в переходе от лёгкого «взять» к безукоризненному «дать». Вегас проводит рукой, кончиками пальцев, как пёрышками, изводя в дрожи живот Пита. — Пожалуйста, Пит. Позволь мне дать тебе то, что ты хочешь. Позволь спуститься ниже. Позволь прикоснуться к тебе.       Пит стонет сломленным звуком, который охотно проглатывается и жадно отбирается. Рука Вегаса на коже тёплая, непоколебимая и безжалостная. Ему требуется всё, что в нём есть, чтобы не шевелиться, чтобы не прогнуться и не вздёрнуть бёдрами, отчаявшись в попытках найти трение, удовольствие, всего и вся, что ему могут предложить. Он чувствует, как напряжено тело. Чувствует в глотке своё сердце, осевшее там вместе с любовью, с потребностью, с собственной одержимостью и помешательством; это накрывает его штормом, таким резким и всеобъемлющим, что он был бы не против в этом чувстве просто утонуть и умереть вместо того, чтобы спасаться от волн — и даже когда он мягко и хрипло шепчет «пожалуйста», которое не оставляет делимого между ними воздуха, он чувствует себя окончательно проигравшим, пленённым каждым ликом эмоций, лишающих дыхания.       — Пожалуйста? — мурлычет Вегас притворным интересом к мольбам, которые раздаются под ним всё то время, пока его ладонь неподвижна, пока она держится устойчивым давлением на родной, тёплой коже. Он склоняет голову, упираясь в линию чужой челюсти. Под его рукой Пит вздрагивает. По обе стороны талии трясутся его ноги. — Я не уверен, о чём ты просишь, милый, — приглушённо говорит он, со вздохом разводя половинки губ. Он трётся носом о нос Пита, вдыхая всякий рванный выдох снизу; даже когда его дёргают за волосы, туго оттягивая от скальпа, Вегас не отстраняется. Он не противится колкой боли. Так или иначе, она лишь подстёгивает его ближе, к очередному мигу дыхания, способному задавить любимого и поглотить его целиком. — Не скажешь мне?       — Б-блять… — едва внятно шипит Пит сквозь задушенный стон, вырвавшийся из него. Он не в состоянии полностью контролировать свои телодвижения, откликающиеся на тяжёлый вес человека, которого он любит, на жар его тела, на скрытое обещание, которое сгущалось в атмосфере ещё с самого начала всего этого. — Прикоснись ко мне, Вегас, — призывает он, низко и требовательно, хотя слова покидают его вяло. Он вцепляется в его волосы крепче, вздёргивая и натягивая, перетягивая пряди, но вразрез хлёсткой рези, которую Вегас определённо испытывает, он по-прежнему сохраняется недрогнувшим грузом на нём. Ни на дюйм не отшатывается. — Прикоснись ко мне. Я позволю тебе прикоснуться.       — Правда? Позволишь прикоснуться к тебе? — спрашивает Вегас, взбудораженным басом задавая вопрос Питу в рот, когда их губы ловят друг друга, когда его улыбка становится шире, когда мужчина под ним снова и снова кивает отрывистыми движениями, которые только накаляют пламя в его животе. Ему кажется, словно он сгорает изнутри, словно комнату охватит его огнём, словно его любовь превратится в пепел вместе с ним; и это не такой уж и пугающий исход. Вегас даёт руке сползти ниже в невесомом контакте с кожей Пита. — Скажи мне, — говорит он всё тем же басом, всё так же зачарованно, цепляя двумя пальцами резинку чужих боксеров. — Ещё хотя бы раз?       — Прикоснись ко мне, — Пит откидывает голову назад, обнажая горло очертаниям знакомого, лукавого рта, когда приподнимает бёдра и отрывается от кровати, помогая снять бельё, так жаждая прикосновений, что чувствует, как из-за этого впадает в исступление. Он трясётся, каждая последующая дрожь усиливается, становясь отчётливо ощутимой Вегасом, лежащим на нём — и когда он касается, когда стаскивает последний элемент одежды ровно настолько, чтобы высвободить член, то на миг отстраняется, только чтобы стянуть его с остальной части тела. Пит шипит от нахлынувшего ощущения, конечности ослабевают от контраста разгорячённое кожи с прохладным воздухом. Он передёргивается, впиваясь пальцами в руку Вегаса, когда говорит ему, когда умоляет его. — Я позволю тебе прикоснуться ко мне.       Одобрение Вегаса выливается из него ласковым бормотанием, сплётшимся с улыбкой — «вот и всё, милый; ничего сложного», льстиво сказанное в уголок рта Пита, параллельно с этим рукой потянувшись вниз, плотно прижимая ладонь к скользкой от пота коже: дальше, ниже, до тех пор, пока пальцы, наконец, не обовьются вокруг его члена, пока он не замычит ему в рот от всего лишь одного контакта с ним, горячим, крупным и сочащимся в его руке; таким влажным, блять, таким, блять, твёрдым. Это безобразно, так гладко и грязно; его ладонь уже вся покрыта предэякулятом, упрощающим скольжение вниз и подслащивающим взмах вверх.       — Блять, Пит… — Вегас восхищается его видом, их звуком — Пит в полуобмороке, уже выглядящий таким блаженно выебанным, уже таким близким к разрядке вопреки тому, что в нём ещё не было члена, в то время как между ними разносятся развратные, мокро-хлюпающие звуки. — Ты слышишь это?       Пит неуёмно воет, захлёбываясь и упираясь в изгиб шеи Вегаса. Он чувствует себя чрезмерно перестимулированным, его туловище вытягивается в невыносимом напряжении, сырые, похабные звуки туманят мозг, гул вьётся внутри перепутавшихся узлов его слуховой системы, застревая в ней не совсем незванно, но всё ещё как-то настолько ошеломляюще, что тело словно плывёт, висит в воздухе. Он подмахивает бёдрами, ввязываясь в каждое движение руки Вегаса, такое уверенное и постоянное, что, остановись эта рука на его члене в любой момент, он всё равно попадёт в неё, подчинив себе в погоне за жжением, которое закипает внутри живота, несмотря на то, что не хочет, чтобы оно прекращалось — но натяжение такое тугое, чувствительность такая тонкая, что ещё ему остаётся делать?       — В-Вегас… — он пыхтит, хрипит воздухом, его слова искажаются стонами, смешанными с прерывистыми, возбуждёнными всхлипами. Его тело слабеет и стягивается, дрожа под весом любимого, задыхающееся и задушенное жаром и плоским желанием, обострённым до неестественных высот, когда то бурлящее пекло в желудке уступает место резкому, свободно-копящемуся источнику гибели, головокружительному, душистому и мучительно возбуждающему одновременно. Он чувствует своё сердце в собственной глотке. Чувствует вздёргивающийся член в руке Вегаса, предэякулят хлещет в потемневшую головку точно за тем, чтобы быть размазанным по стволу ладонью, которая так стремительно подводит его к греху. — Б-блять, Вегас. Пожалуйста. П-подожди, — скрежещет он, его горло грубеет и пересыхает, когда он упрашивает, но не перестаёт толкаться, не перестаёт трахать и втрахиваться в руку Вегаса. — Нет. О-остановись. Я… я не х-хочу кончать. Е-ещё нет, Вегас…       — Я умолял тебя, — напоминает ему Вегас контрастно-любезно по сравнению с тем, как дерзко и быстро скользит его рука по всей длине члена Пита. Он выворачивает запястье в движении вверх, его глаза едва закрываются, когда тело под ним прошибает будто шоком, когда капля вязкой, тёплой смазки стекает по тыльной стороне его пальцев. — Ты понимаешь меня, Пит? Ты меня слушаешь? — спрашивает он всё ещё нежно, всё ещё так ласково, как прошлую похвалу — крайне охваченный поглощением каждого удушенного, бессмысленного звука, который издаёт любимый, опять и опять, словно мантру перед богом, словно молитву в окутанном вечерним светом храме — однако ни один из них не бог, а комната освещена красным цветом. — Я умолял тебя, дорогой, так что ты кончишь для меня, — говорит ему Вегас решительно, даже когда проводит рукой, хлюпающе, влажно и похабно, от начала и до конца, надавливая большим пальцем на щёлку, дразняще выводя круги, прежде чем ведёт кисть вниз, крепко сжав у основания, и затем снова вверх. — Это будет справедливо. Ты так не думаешь?       — П-пожалуйста, Вегас… — Пит стонет по-прежнему искажённо, по-прежнему натужно, но по-прежнему так окрылённо — ломано и непроизвольно, отзываясь на дефект в его возбуждении, в зное, который клубится внутри живота и у корня позвоночника. Он машет головой в слабом, замедленном движении, когда его любовь льнёт к нему так близко, к расстоянию лишь вздоха; его губы задевают губы Вегаса в такт ритму, когда пальцы зарываются в кожу с такой яростью, будто цепляясь за спасательный трос, который выбрасывает его на берег. — Е-ещё нет, я не… — у Пита открывается рот, дыхание оседает в горле — и вразрез словам и телодвижениям он взмывает бёдрами выше и прямиком в руку на его члене, лениво обхватывая ногой нависшего над ним мужчину, обеспечивая себя подобием рычага, не останавливаясь, и хватка Вегаса становится только туже. — В-Вегас, я-я не…       — Не волнуйся, — бормочет Вегас, его веки полуприкрыты, когда он вжимается в него, занимая оставшееся после того, как Пит склонил голову набок, место. Он тычется носом в линию его шеи, в его челюсть, вожделея дышать одним воздухом, существовать в одном пространстве — вожделея брать, отдавать и заново собирать человека под собой так же кропотливо, как он разбирает его по частям: безжалостно и любяще. Он ускоряется, заставляя Пита подступать к грани ближе и ближе, пока он не начнёт плеваться стонами и судорожными хрипами, эти звуки практически заглушаются, когда его губы и зубы волочатся по запястью Вегаса, когда его дыхание тяжёло опаляет руку, которая всё это время помогала Вегасу быть неподвижным, когда он открытым ртом жмёт нежные поцелуи к пульсирующей плоти. Он чувствует, как захлёбывается его эмоциями, слепится его любовью. — Я не заставлю тебя терпеть.       Всё тело Пита дрожит, дыхание, что исходит из него, сбивается, обрывается от напряжения. Мир под ним словно вот-вот иссякнет, сердце словно вот-вот взорвётся, сам он словно вот-вот сломается, раскрошится и умрёт с першащим от стонов горлом и трясущимися от потребности мышцами, с сопротивлением уступить прикосновениям и ощущению любимого повсюду вокруг него. Вегас беспощаден, дьявольски одержим гнать его выше и дальше, непоколебим в том, как мурлычет своё одобрение — «милый мальчик, хороший мальчик, вот так, такой хороший, блять, и весь для меня, не так ли?» — непоколебим в том, как его рука, липкая и гладкая, ползёт ввёрх, влажное хлюпанье скольжения между ними различимо даже среди их звуков, отрывистых стонов и пламенных похвал, слившихся воедино.       Он не справляется. Пит так близок к грани, что это причиняет боль.       — Пожалуйста, — хрипит он. Он не знает, о чём умоляет. Понятия не имеет, о чём просит. Он едва может думать, едва может говорить; так он едва может сфокусироваться на чём-либо другом, кроме мук, которые сопровождают наслаждение, и того, как больно говорить, как больно дышать, на фантомном ощущении присутствия ладони на своём горле. Вегас выкручивает запястье, его хватка превращается в почти непереносимую, неизмеримо тугую точно под головкой члена, и всё это лишь не даёт Питу кончить прямо здесь и сейчас. Он воет, звук вязнет высокими нотами, бесстыдством и сыростью в гортани, покидая его болью со смутным металлическим привкусом на языке. Его член вздёргивается, пульсирует и истекает в руку Вегаса. Звучит так мокро, так грязно, и это только, кажется, усиливает его чувствительность. Пит чувствует, как трясутся ноги, как перетягивает тело, когда возрастает удовольствие, когда его мольбы переплетаются, казалось, в одно целое. — В-Вегас. Пожалуйста. Ч-чёрт, я-я так… ннгх…       — Вот так, Пит. Ну же. Не сдерживайся, — настаивает Вегас, слова между ними тихо слетают с его губ, находящихся на расстоянии вздоха от уха Пита. Он трётся об него, его движения снизу становятся даже более напористыми, чем за мгновение до этого; эти скольжения ловкие, такие гладкие, влажные от смазки — и когда его глаза опускаются, улавливая каждый трепет и каждую дрожь под собой, они не пропускают того, как на животе Пита скопилась бесформенная клякса. — Пит. Дорогой, — прикосновения Вегаса твёрдые, уверенные в свете ослабевающей воли Пита. Он краснеет от упоения, от желания; его голос надрывный и грубый. Пит так близок, и всё, чего хочется Вегасу, так это стать свидетелем его краха. Он сокращает дистанцию, целует невинно и любяще, прижимая губы к его уху, снова и снова, томно и нежно, даже когда Пит вздрагивает от этого контакта, от звука, наверняка оглушительного. — Позволь мне посмотреть. Позволь мне увидеть тебя. Ты ведь не откажешь мне в этом?       Пит клянётся, что видит звёзды, ярко мерцающие под веками, когда его подталкивает всё дальше и дальше, вперёд к тому свободно-копящемуся источнику гибели. Он раскраснелся с головы до пальцев ног, сгорая изнутри, когда рука вокруг члена доводит его мокрым, устойчивым темпом. Вегас теснится в его личном пространстве, очень близко, слишком близко — и когда они вдвоём так рядом, кажется, что воздух между ними натягивается тонкой, тоненькой леской; отнимая у них обоих способности мыслить и действовать слаженно, хотя всё ещё звучат их речи.       Говорить трудно, трудно отвязать язык от узла, который сформировался у задней стенки горла, но когда у Пита получается задушенный, бессвязный лепет «б-близко, блять, Вегас, т-так близко», Вегас отвечает милосердием. Он не заставляет Пита терпеть.       Он целует Пита в челюсть, перебираясь на шею только для того, чтобы облизать, прикусить и втянуть новые метки на его коже, на месте, переходящем в плечо, на учащённом пульсе у глотки. Пит трясётся под ним, содрогаясь и извиваясь, медленно, но верно встречая погибель — так красиво, так правильно; как искусство в движении, как картина, нетронутая атмосферными явлениями и временем.       — Блять, Пит. Ну же. Вот и всё, вот так, — он наращивает ритм, каждое его скольжение влажное, чавкающее от спешки и смазки, пока его губы замирают, не касаясь кожи Пита, когда его похвала, его любимый и всякое затаённое дыхание исчезают, растворяясь в тёплой, липкой от пота коже, когда он выворачивает запястье, когда усиливает хватку, между ними эти звуки грязные и развращённые, несмотря на то, как они гармонируют с серьёзностью его зазвучавшего голоса. — Я ведь говорил тебе, правда? — мягко спрашивает он в кожу, шепча напротив чужого рта. — Я бы сделал всё для тебя. Я могу дать тебе больше, милый. Тебе просто нужно сдаться.       — Б-блять, — Пит задыхается, выплёвывая любой рваный звук, который выходит из него, откидывая голову назад, подставляя горло для похвал, губ и зубов, знакомых и прекрасных, практически крайне невыносимых. Вегас подводит его к пику, устрашающе-страстный в каждом своём резком, властном движении руки и молении, толкая его к обрыву так легко, как он делает это всегда — так легко, когда он вдыхает на чёртовой грани того, чтобы быть, блять, съеденным заживо ртом на своей шее, который кусает, целует и расписывает линию его горла несчётным количеством засосов и отметин от укусов; так легко, когда рука на его члене скользит в такт всем посвистывающим вздохам, покидающим его, всем неуклюжим взмахам его бёдер, это раскалённое добела удовольствие возникает наскоком.       Пит стонет сдавленным, мокротным звуком, который заклинивается в горле, угрожая перекрыть ему кислород и отнять у него жизнь, даже когда его тело напрягается, лишь чтобы раскрыться, потеряться в расцвете оргазма, уничтоженное весом любимого человека и ощущением его ладони, его губ у самого рта. Пита целуют на пределе наслаждения, ласково, чутко и абсолютно терпеливо, кротким обменом признания и преданности, который вскоре превращается в голодный, пьянящий и почти что болезненный, потому что рука Вегаса всё ещё на члене, водит по нему до точки перевозбуждения, звук от неё влажнее и непристойнее, чем был раньше, от вытекающей с каждым скольжением спермы.       — В-Вегас… — Пит морщится в поцелуй, но вопреки дискомфорту не в состоянии пресечь то, как кривится его рот, расплываясь в немощной, беззащитной улыбке, даже когда одна из его рук вытягивается вдоль их тел, снизу оплетаясь вокруг запястья Вегаса. Это попытка провальна. Вегас совсем не отпускает его, пока не почувствует, как по обе стороны от его талии в тряске заходятся ноги Пита, пока не услышит, как тот заскрежещет сквозь зубы напротив его рта — и только от этого звука, несмотря на то, что он отстраняется, выпрямляясь лишь за тем, чтобы нависнуть над ним, как хищник над добычей, его искушает сильнее.       — Пит. Дорогой… — Вегас смотрит на него из-под полуприкрытых век взглядом, казалось, зачарованным всего одним его видом, элементарным ощущением его — уже отреагировавшим в миг на потерю напора его руки, уже наполовину возбуждённым, когда сталкивается с обещанием большего, с короткой оканчивающейся передышкой, дарованной ему. Он пялится, сосредоточенно внимая то, как под ним изгибается Пит, бормоча под нос от потрясения, перегруженный чрезмерной стимуляцией. Вегас проводит свободной, чистой рукой вниз и дальше, змеёй пробираясь по изгибам тела Пита, повторяя форму его задницы и останавливаясь, укладывая тёплую и крепкую ладонь на обратную сторону его бедра.       Это желание безмолвно, хотя Вегас всё же говорит.       — Скажи, что я могу взять тебя, Пит, — просит он, произнося слова путано и мягко, почти боготворяще, прижимаясь ртом к сгибу подрагивающего колена. Он наклоняет голову, окутанный бурей собственных потребностей, напрочь пленённый тёмными, полузакрытыми глазами, что следят за каждым его действием; неважно, насколько медленно или заботливо, неважно, насколько лёгким прикосновением или затянутым, любяще невинным скользит во внутреннюю часть его ладонь, плотно примыкая к нежной и родной коже, за ним наблюдают — его добыча всегда особенно остро вглядывается в любой сдвиг в движении, но это не значит, что мужчина под ним остаётся безучастным. Вегас изучил его, подстроился под каждый удар его сердца и ввязался в каждый издаваемый им судорожный вздох; настолько, что это охватывает его штормом, бросая в поисках берега, несмотря на яростное течение, несмотря на то, что он не способен видеть сквозь приливы. — Скажи, что хочешь меня. Скажи, что нуждаешься во мне.       — Т-ты… я… б-блять, да. Да. Да, — Пит кивает, снова и снова, его губы расходятся в глухом всхлипе, переросшем в прерывистый стон, его горло саднит, так саднит, что на языке оседает густой металлический привкус. — Я-я никогда не захочу кого-то так сильно, как хочу тебя. Я умру, желая тебя, н-нуждаясь в тебе. Ты… ты всё для меня, Вегас. Я… б-блять… — он прикусывает стон, безоружный к тому, как его бёдра взмывают в ответ на прикосновение Вегаса; его ноги раздвигаются шире, напряжённые мышцы напрягаются ещё пуще, как только испачканная, липкая ладонь на его члене пропадает лишь для того, чтобы спуститься ниже, ещё ниже, пока не разомкнуться его челюсти в беззвучном ощущении влажных пальцев, упирающихся в него — медленно, ещё медленнее, осторожно, выверенно чертя крошечные круги по краям, пока не расслабится его тело, позволяя склизким от семени пальцам скользнуть внутрь; глубоко, ещё глубже, пока не перережут марионеточные нити и не оставят его болтаться на концах. Он взвывает, ругаясь, бормоча себе под нос, хотя эти звуки нисколько не останавливают прикосновений Вегаса.       Пит тяжело сглатывает, неистовое биение сердца обещает задушить его, расколоть и вскрыть клетку, выстроенную из его рёбер, одновременно угрожая оглушить его ярым стуком. Касания Вегаса необычно нежные, целенаправленные; каждая ласка и каждый толчок плавные — очень плавные, очень глубокие, и он даже едва ли замечает, когда добавляется второй палец, успев ощутить мимолётное жжение, прежде чем оно увядает, сменяясь на чувство грандиозного, бездонного удовольствия и скольжения, на звук растягивающих его собственной спермой пальцев, равномерного хлюпанья, которое звучит в унисон любому вздоху, исходящему из него. Он чувствует себя невесомым, привязанным ни к чему другому, кроме ощущения любимого и их совместных звуков, грязных, пошлых и таких приятных, блять, что он будто постепенно сходит с ума от нужды, становящейся всё более и более безумной, когда он выплёвывает все сжатые стоны, выходящие из него, спутанные с сердцем, поселившимся в его глотке. Он уже навряд ли вспомнит, о чём его просили.       — В-Вегас, я…       — Скажи мне, Пит… — Вегас не спеша поднимает взгляд, не желая полностью отрываться от зрелища, что происходит между ними — глубоко погружены теперь три пальца, сухожилия на запястье образуют на коже впадины, когда он проталкивается в Пита, растягивая его, красиво, свободно и развратно — но всё же отрывается, чтобы только взглянуть на то, как шевелится тело под ним, отчаянно и нескладно, от каждого внутреннего движения и всякого дразнящего тычка, пока окружающие их тени благоволят его любимому. Они переливаются и падают вдоль линий и плоскостей его тела, накрывая вихрями мрака, вместе с тем, освещая его красноватым, приглушённым сиянием, которое не может не льстить.       Так или иначе, в них Вегас находит свою жадность, сымитированную в пучках тьмы, приманивающих его прикосновения ко всякому изгибу и углублению; и он бы купился, если бы не то, насколько он ненасытен к ощущению узкого, мокрого жара вокруг своих пальцев. Он чувствует себя от этого отчасти озверевшим, подстёгиваемым от происходящего чувством собственничества — таким острым, что всё, чего он хочет, это вгрызться зубами, пережевать плоть и жилы, просто пробуя на вкус, выпить его душу, связать их друг с другом, пока они оба не сдохнут для всего мира, пока не лишатся тел, пока о их любви не сложатся басни.       — Ещё раз, — требует Вегас, мягко, нежно — он размыкает рот на вздохе, когда сгибает пальцы, вбиваясь и толкаясь, эгоистичный к тому, как задыхается и трясётся под ним Пит. — Скажи. Пожалуйста?       — Т-ты… б-блять, Вегас, — Пит воет порывистым звуком, от которого зажмуриваются его глаза, его тело теплеет, деревенеет с каждой минувшей секундой — и стон, что рвётся из него, почти оглушительный, практически чертовски смущающий, если бы не то, как его необузданность, казалось, оказывает какое-то влияние, влияние на Вегаса. — Я хочу… хочу всё, что ты можешь дать, — произносит Пит, задушенно и сумбурно, его тело изгибается и выворачивается, когда резкие, частые толчки пальцев Вегаса замедляются, с каждым разом превращаясь в более расслабленные движения, его намерения совершенно ясны в выражении его глаз: бездонных и тёмных, смешанных с красным отблеском, который делает их такими, такими прекрасными. Он пялится на саму преисподнюю, на грань небытия во всполохах пламени, но не смеет отвести взгляд. — После тебя ничего не существует, Вегас, — говорит ему Пит, пугающе откровенно и без малого маниакально, запинаясь сухим всхлипом, пальцы внутри него плавно выходят, оставляя его растянутым, пустым и едва не выпятившимся наружу, пока он задыхается, — только смерть отберёт меня у тебя.       Вегас наваливается сверху, гонимый вперёд своей любовью, своей потребностью и этой больной, затягивающейся одержимостью, которая набивается горячим, густым комом в глубине живота, невыносимо сладким, ровно как и заманчивым. Он бессилен воле потакать себе, кусая, облизывая и шевеля ртом на коже Пита — на его шее, на изломе его плеча, спускаясь по его ключице и дальше, ниже, втягивая засосы в его мясо, точно над учащённым биением его сердца.       — Мой. Ты мой, — говорит Вегас, гортанно и жёстко; даже для собственных ушей он звучит гораздо более походящим на зверя, нежели чем на человека. Он упирается носом в кожу Пита, неспособный прекратить то, как передёргивается туловище, отвечающее судорогой на содрогание мужчины напротив, мужчины под собой, мужчины, который занимает и его разум, и тело, постоянно цепляясь за его душу словно призрак, нежелающий отпускать былое — хотя Вегас по-другому и не хочет. Будь у него выбор, он предпочёл бы умереть с целым сердцем Пита, застрявшем в глотке, с зубами, окрашенными в красный его кровью. — Я найду тебя даже после смерти, — обещает Вегас. — Я поглощу каждую частичку тебя, завладею тобой, сделаю своим по крови — так что, если ни один бог не примет меня, если дьяволу я буду не нужен, ты всегда будешь со мной, милый, а я всегда буду с тобой.       — Сделай это, — задыхается Пит. — Блять. Сделай, — он ёрзает под весом любимого, чувствуя себя отчасти уничтоженным уже — он искусанный и покрытый синяками, покалывающими и свежими, его границы стёрты и обескровлены, но хуже ему от этого не становится. Так или иначе, Пит остаётся невредим, окрылён и так безнадёжно безумен, хотя по-прежнему жаждет ещё. — Я принадлежу тебе, Вегас. Сокруши меня. Поглоти целиком, — призывает он, взбрыкивая в поиске трения, но лишь давясь грубым, отрывистым звуком, когда Вегас трётся об него; это больно, это мучительно, его член чувствителен, дёргаясь и истекая на влажную, шершавую ткань передней части чужих джинсов — но это как-то воздействует на него, тот факт, что он голый и уязвлённый в контрасте с тем, что Вегас до сих пор даже не расстегнул молнию на своих штанах. Это бьёт прямо в голову. Это размыливает его зрение. Это заставляет его чувствовать себя более отчаявшимся, чем он был когда-либо. — Порви меня на куски, — умоляет Пит, его рот раскрывается, когда руки сползают вниз и в промежуток между. Его ладонь на ширинке, тыльной стороной медленно, медленно ведёт вверх по твёрдой полосе члена Вегаса, и Пит не способен сдержать улыбки, широкой и бездыханной, когда Вегас подаётся бёдрами, когда палит щёку своим дыханием. — Изуродуй меня, Вегас.       Он льнёт ближе, гонимый вперёд чем-то, что вполне можно назвать потусторонней силой, ощущая себя едва ли вмещённым в собственное тело — будто его душа ускальзывает через рот и в его любимого, будто щупальца его существа преимущественно избрали увязнуть во внутренностях человека под ним, а не в его собственной теле.       — Блять, Пит, — мурлычет Вегас скорее стоном, чем чем-то другим, накрывая губы Пита своими, отбирая и отдавая ровно столько, сколько мог предложить, целуя мужчину под собой так, как если бы время было не на их стороне, как если бы это был их первый и последний раз — дерзко, требовательно и грязно, сплошь слюной и зубами, рваным скулежом и блаженными вздохами. Он кусает, сосёт и щипает нижнюю губу Пита так, словно заберёт с собой ошмётки плоти, когда отстранится, словно преисполненный целью сожрать его, проглотить окончательно — разорвать на части, обезобразить до неузнаваемости, хотя Вегас неизменно будет видеть его, неизменно узнавать его, внутри и снаружи. — Я буду носить тебя как вторую кожу, — обещает он посаженным голосом, их губы проскальзывают и ловят каждый смешанный вздох, когда разносится звук разъезжающейся застёжки между ними, когда руки Пита стаскивают и дёргают мешающую одежду. — Ты можешь не быть моим питомцем, уже нет, но ты моя собственность. Ты мой, Пит. Тебе не отделаться от меня.       — Я здесь, — говорит Пит, быстро, задушено и несвязно, когда поднимает подбородок, ища не зная чего, дурманясь, когда их губы сходятся в практически бесшумном поцелуе, когда его руки ложатся и мнут тёплую, родную кожу — и когда он вцарапывается в него, резкой, настойчивой и вожделеющей хваткой, его слабо волнует то, измажутся или нет его ногти в крови, сгребут или нет своим следом кусочки плоти. — Я там, где мне положено быть, — говорит он, хрипло и сбивчиво, сжимая ляжки, задницу и бёдра, подзывая Вегаса ближе, ещё ближе — отчаянно желая, чтобы он брал, давал и рвал его на части, отчаянно желая его рот, укусы и поцелуи в любом и всяком крошечном увечье, оставленном любимым. Пит давится своим же дыханием, полубессознательный от слов, которые не находят путь наружу, его сердце застревает в горле, как только Вегас остраняется, но не отдаляется совсем.       Вегас всё ещё там, повисший над ним, как хищник над добычей, в секунде от того, чтобы либо всецело съесть его живьём, либо убить их обоих под чистым весом своей любви, под его прочными, особенно собственническими прикосновениями. Он чувствует себя безвыходно пленённым, вот так, каждая крупица его сути дотла сгорает в неуклонном напоре глаз Вегаса; это чувство, будто его кости вылизаны дочиста, избавлены от мяса, плоти и крови, будто ни одна часть его не пропала зря — будто он сам является последним пиршеством, на котором зверь перед ним наестся до отвала, прежде чем подавится и умрёт от вкуса.       — Пит, — бормочет Вегас. — Дорогой.       Пит едва может дышать, держась с широко открытыми глазами и замершим, когда позволяет с лёгкостью собой управлять; его грудная клетка вздымается всё время, пока он раскрывается под строгим, тёплым нажимом сокровенных рук. Вегас жмётся ближе, ещё ближе, так близко, что почти задавливает, всё поглощает — это происходит, когда их жар сливается воедино, когда Вегас пристраивает тёмную, влажную головку своего члена туда, где у Пита ломит и изнывает от жажды; это происходит, когда тот трёт головкой по ободку, просто чтобы увидеть, как он вздёргивается, извивается и задыхается от давления, из-за которого Питу кажется, что он весь плавится. Каждая частичка его сути, казалось, уступает место натиску любимого, медленному и всё ещё медленному, когда Вегас вжимается в него, чтобы полностью войти внутрь. Пит захлёбывается сдавленным стоном, дыша в унисон томному жжению растяжки, прерывисто и грубо, с першением в глотке:       — Вегас. Вегас.       — Я тут, — мягко говорит Вегас, наклоняясь; его голос глубокий, вкрадчиво-убаюкивающий настолько, что у Пита сами по себе закрываются глаза, лишь чтобы греться его ровным тембром, снова и снова — и ему думается, всего на мимолётный миг, что он был бы счастлив умереть здесь, задохнувшись любимым человеком и растаяв от зноя их тел. — Я рядом, Пит, — напоминает Вегас, бормоча в ушную раковину Пита, когда подмахивает бёдрами вперёд, когда проталкивает член всё глубже, глубже; и, наверное, то, как он произносит его имя, наверное, то, как трогает его и целует, словно стремясь точно распробовать его на вкус, на звук и на ощущение, вынуждает Пита дать себе выгнуться, подставиться под каждое незначительное касание.       Подо ртом Вегаса, под его руками он чувствует себя живым — заполненным до краёв, таким преисполненным и вплетённым в это чувство, его мозг туманит и застилает влажный, скользкий отголосок каждого толчка. Это гипнотизирует, этот звук, это ощущение. Он чувствует, как задыхается, все мелкие звуки, покидающие его, вытягиваются прямо из глубин его желудка, снова, и снова, и снова, когда бёдра Вегаса вжимаются в него, сильно и ещё сильнее, примыкая напором к его мягкой заднице — звук их шлёпающей кожи резкий, дробный. Пит не может прекратить выть, давясь подвёдшим его голосом, когда Вегас вбивается в него, так глубоко, так правильно, разжигая палящий огонь, что сладко разливается по внутренностям. Он вытягивается, вцепляясь в любимого и притягивая ближе до невозможного, ослеплённый удовольствием и ощущением этого мужчины повсюду вокруг себя, задыхающимся так остро, будто и он его спасательный трос. Пит надеется, что разорвёт плоть, что выпустит кровь, что оставит мерзкий цвет на коже Вегаса. Он хочет, чтобы они стали отражением друг друга.       — Б-блять, Вегас.       — Пит. Пит, — стонет Вегас, потерянный в ощущении его, в их звуках; такой потерянный в любимом человеке и биении своего сердца, стабильном, зацикленном биении, которое определённо повторяет ритм другого. Он чувствует себя вне собственного тела, будто душа действительно простилась с ним, настроенная на окружающие их тени, всегда благоволящие его любимому — и он уверен, без сомнения, что даже кровь, циркулирующая по нему, предпочла бы вены того, кто под ним. Это пьянящее, могущественное нечто, такое же сильное, как и потенциально смертельное, что Вегас ещё никогда не нуждался в ком-то так, как он нуждается в Пите, не хотел кого-то так, как хочет его. Ему он нужен весь. Ему нужен Пит полностью, он хочет его порвать, ссадить кожу, хочет, чтобы он истекал кровью и умирал; он хочет, чтобы Пит его ненавидел, ему нужно, чтобы Пит его любил, чтобы убил и вернул к жизни своими ногтями, зубами и любовью, всё в одном действии, всё на одном дыхании. — Пит, — говорит Вегас, его голос низкий, глубокий, хотя Пит услышит, что он постепенно утрачивает контроль над собой. Его толчки становятся частыми, зверскими; Пит уверен, он будет чувствовать их потом, завтра, возможно, даже через неделю. — Пит.       — Вегас, — вздыхает Пит. Он вдыхает им, выдыхает им. Он вдыхает его имя, его любовь, его запах, его потребность — снова и снова, так, что чувствует себя наполненным им, наполненным больше, чем наполнен уже, наполненным больше, чем это уже возможно; словно Вегас на самом деле часть его, словно Вегас врос в его сердце своим собственным и овладел любым и всяким крошечным, микроскопическим клочком. Пит чувствует себя целостным, вскрытым, выебанным жёстко и так идеально, хотя этого недостаточно. Он хочет ещё больше. Хочет всё без остатка. Он воет, задушенно и бессвязно, его руки жмут и царапают Вегаса, прежде чем смягчаются, превращаясь в любящий, чуткий и необычный жар, который, казалось, обжигает их кожу. Пит зарывается рукой в волосы Вегаса, пальцами натягивая пряди, когда размыкается его рот. Вегас выходит из него практически во всю длину, намеренно толкаясь обратно одним резким, грубым движением. Это заставляет его взбрыкнуться, его скользкая от пота кожа липнет к простыням. Пит втягивает воздух, сердце колотится в его ушах. Его член пульсирует так сильно, что больно. — Вегас. Б-блять, Вегас.       — Ты, блять, такой идеальный, Пит, — нежно стонет Вегас в линию его горла. Он кусает его, посасывает, целует и облизывает кожу, одержимый её вкусом, одурманенный ощущением его на своём языке и в своей голове. Он хвалит вполголоса, ласково говоря в кожу Пита, натужно и хрипло, постоянно прерываясь грубыми, громкими шлепками плоти об плоть. Он не в силах сдержаться от погони за этой эйфорией, за этим зноем, безрассудно желая, чтобы любимый потерял себя лишь от его прикосновений, от его члена, от его укусов. Вегас хочет больше, ещё больше — гораздо больше, чем ему дано сейчас, и гораздо больше, чем, по его мнению, ему должно быть позволено. Пит отдаёт себя так легко, так бесстыдно. Из-за этого Вегасу кажется, что он вправду может его убить; что он вправду может его сожрать живьём и выжить только благодаря его мясу, навечно насытившись его кровью. — Блять, Пит… — Вегас поднимает голову, его нос утыкается в порез на челюсти Пита, когда он подтягивает руку, растопыривая пальцы на изгибе его ключицы, его ладонь ложится грузом на основание горла Пита.       Он так близко.       Вегас видит это по ошеломлённому взгляду глаз Пита, чувствует это в тисках вокруг своего члена, в сопротивлении, встречающему его с каждым очередным толчком, приближающим его к грани, сильнее, жёстче и чаще, будто он пытается покалечить его изнутри, покалечить кости и всё остальное. Он дюйм за дюймом ведёт руку выше, ещё выше, неспособный остановить то, как открывается рот, трепет и любовь сливаются в свирепую смесь в глубине живота, когда Пит подставляет своё горло для него, всегда для него, всегда так охотно. Голос Вегаса переходит в шёпот, в приглушённый и скованный жадностью:       — Ты кончишь именно так, верно?       — Д-да. Да, — выдыхает Пит, так остро и сбивчиво, что больше это похоже на всхлип, нежели чем на неослабевающее обещание. Он содрогается, потрясённый и чертовский близкий к тому, чтобы быть задушенным всей напирающей тяжестью руки Вегаса. Он чувствует себя побеждённым, покорённым любимым человеком и его существом, настолько, что для него невыносима мысль сделать что-то другое, кроме как сдаться этому наплыву и этому грузному касанию к оцепеневшей полосе его трахеи. Пит чувствует, как перехватывает дыхание, оседая в горле, в равной мере болезненно и упоительно, когда Вегас вколачивается в него, когда Вегас сжимает ладонь на глотке, когда его тело трясётся и дрожит под чужим весом. Пит вцепляется в него, уговаривая быть ближе, ещё ближе — достаточно близко, чтобы съесть и испить его тело, его кровь; достаточно близко, чтобы услаждаться им, чтобы целовать его, их губы ловятся и вяжутся, отчаянные и скользкие от слюны.       Он чувствует себя отчасти лишённым ума.       Он чувствует себя в безопасности.       Он чувствует себя так невероятно правильно.       — Б-блять, — задыхаясь, стонет Пит, его горло саднит, на языке всё ещё тот густой металлический привкус. Пит чувствует себя совершенно взболтанным, доведённым до предела порочным, катастрофическим циклом возросшего желания, циклом завершения и повторения; чем больше его разбирают на куски, чем больше трахают, целуют, кусают и любят, тем сильнее он хочет, тем сильнее нарастает его удовольствие. Он неподвижен, задавленный полно и окончательно всей массой Вегаса, лишённый мыслей, голоса и дыхания всего одним прикосновением Вегаса, мягкостью его голоса, любовью его похвалы, которая просачивается через его поры, когда он толкается в него — «блять, милый, ты всегда такой хороший мальчик; ты так хорошо принимаешь меня, так идеально, блять, Пит, ты сводишь меня с ума». Пит чувствует, как трясётся всё тело в слабой волне дрожи, которая бежит вдоль его позвоночника, расшибая его изнутри. Его мутит от желания, его конечности как каша, а член ноет, стоит колом и истекает между телами хаотичным беспорядком, когда он стонет; и это искажённый, натянутый крошечный звук, едва ли звук вообще, когда его рвёт на части, хотя Вегас его признаёт — он настроен на каждый отрывистый вздох и всякий бессильный, подмахивающий жест его бёдер.       Вегас вколачивается в него, жёстко, точно в его упругую задницу, однако это не совсем больно; так или иначе, эти мучения ощущаются, как удовольствие, как прикосновение губ к коже, независимо от того, насколько садистский и безжалостный темп, давление. Питу хочется, чтобы это длилось вечность, хочется, чтобы всё закончилось в мгновение одного и того же времени. Он чувствует себя отделённым от собственного тела, пронзённым любовью и жаждой, потребностью кусать и принимать, умирать и выживать. Это слишком. Этого недостаточно.       — Ещё, Вегас, — шепчет Пит, эта просьба хриплая — но по-прежнему такая нежная, такая глупо-вежливая в свете их спутанной одержимости. Он пристраивается к руке Вегаса, закрывая глаза, пока воздействие на трахею отбирает дыхание, усиливая его возбуждение и закрепляя этот жар, который наматывается горячим и тяжёлым клубком внутри желудка, у основания позвоночника; он так близко, слишком близко — ещё немного и он переступит черту, свалится прямо в обрыв. — Пожалуйста, Вегас, — скрипуче умоляет Пит. Он чувствует, как сжимается вокруг Вегаса, и тогда глубокий, гортанный стон раздаётся рядом с его ухом, его зажатый между ними член вздёргивается, чувствительный, ноющий и налившийся кровью. — Ещё.       Это звучит, как мольба, думает Вегас. Это звучит, как проклятие.       — Блять, Пит, — Вегас быстро подчиняется вопреки тому, каким беспомощным себя чувствует пред алтарём-телом Пита, приближаясь и выцеловывая его лицо — его щёки, излом его брови и уголок рта, пока медленно, очень медленно стискивает ладонь на его горле. Он ощущает притупленный, устойчивый стук пульса Пита, сильнее и сильнее ускоряющийся с каждой секундой. Вегас чувствует себя погребённым, утопающим в жаре и ощущении любимого человека, и уверенно считает, что им тоже наслаждаются. Он наполнен Питом ровно так же, как Пит наполнен им, и этой мысли хватает для того, чтобы врезаться бёдрами, болезненно и грубо, так грубо, чтобы Пит под ним подавился стоном, силой толчка, выгибающей его дугой. Его глаза широко распахиваются. Он выглядит совершенно затраханным.       — Вот так, дорогой. Такой хороший мальчик, — хвалит Вегас, басисто и сбивчиво, в уголок рта Пита, бёдрами вжимаясь, вжимаясь, вжимаясь. Он говорит в него, даруя ему жизнь, даруя поцелуй смерти. — Ты кончишь для меня, Пит. Ты примешь всё, что я тебе дам. Воспользуешься всем, что я отдам, — хрипло говорит ему Вегас, любая и всякая мысль накрыта похотью, смешана с потребностью в том, кто под ним. Он хочет заползти внутрь него, хочет прижаться лицом к частому биению его сердца и раствориться в подсчёте каждого удара. — Ты сделаешь то, что я прошу, так ведь? Пит?       — Д-да, — выдыхает Пит. — Да, — он откидывает голову назад, дальше, дальше, призывая руку на своей глотке сжаться, чтобы забрать его дыхание, его жизнь и его любовь; каждую крупицу его существа, вплоть до мозга костей и воздуха в лёгких. Пит задыхается, его мычания искажённы и его стоны непонятны, когда его душат, когда разбирают по частям, когда подталкивают к пределу. Так он едва может дышать, едва может соображать, лишь ощущая Вегаса внутри себя, напротив себя, повсюду вокруг себя; и когда он всхлипывает сухим, сладким звуком, который исчезает между ними, он хватается за запястье Вегаса свободной рукой, впиваясь неровными ногтями в напряжённые кости, в жёсткие сухожилия.       Ещё, думает он. Ещё.       Пит чувствует свой пульс в ушах, громкий, как предупредительный бой барабана, как только хватка Вегаса становится туже, ещё, ещё, как он безмолвно и умолял — и молит, когда Вегас примыкает ещё ближе, чтобы поцеловать его, вдалбливаясь в него и держась за его шею как за что-то священное, за что-то святое, что всё тело Пита вздрагивает, ослабленное любовью и одержимостью, когда между их телами он кончает, не дотронувшись, а его звуки утопают во рту Вегаса.       Вегас трахает в противовес сопротивлению, его голос контрастно ласковый, когда он хвалит его, выплёскивая слова Питу в рот — «вот так, Пит, блять, ты так хорошо меня принимаешь; такой хороший, такой, блять, идеальный, малыш, такой красивый, блять, такой, блять, узкий». Он чувствует себя абсолютным собственником, одурманенный и опьянённый всепоглощающей, принадлежащей потребностью владеть. Она мчится через него, подталкивая к черте. Вегас шипит сквозь зубы, когда Пит сжимается на нём, когда дрожит, выплёвывая тихие стоны, когда вздёргивается его член, изливаясь между телами, наводя ещё больше беспорядка, чем скопился на его животе уже. Он вбивается в него, та хватка, что была на шее Пита, слабеет, но остаётся достаточно плотной, не препятствуя дыханию, несмотря на то, как всё, чего Вегас хочет, это отобрать его, заменить своим собственным.       — Пит, — стонет Вегас, впитываясь в его звуки, в каждое короткое, жёсткое хныканье и в любой крошечный, охрипший стон, продолжая толкаться в него. Он наклоняет голову, когда Пит притягивает его ближе, когда зарывается лицом в изгиб его шеи, и именно тогда он чувствует жар его дыхания на своей коже, горячий и влажный — именно тогда он вколачивается в Пита, тепло скапливается внизу живота, пока он использует податливое тело под собой так, что Пит вгрызается зубами в мясо на его шее. Вегас мычит резким, грубым звуком, от которого дерёт глотку, и поэтому Пит отпускает его, проводя языком по укусу, успокаивая боль и смазывая неглубокую рану так, что у Вегаса трясутся бёдра, что он больше не сдерживается, врезаясь последний раз, беспощадно и хлёстко, прежде чем кончает в Пита — и это слишком, слишком хорошо, это нежное трение их тел и приглушённое, мокрое хлюпанье спермы, звучащее изнутри Пита.       Пит резко склоняет голову набок, ищя не зная чего среди своей необходимости, своей потребности, удушливой и уничтожающей, как и всегда. Его сердце стрянет в гортани вместе с дыханием в лёгких, со словами его любви — но тогда губы Вегаса сминают его собственные, как только его бёдра плавно становятся неподвижными, тогда Вегас вылизывает его рот, стремясь съесть, распробовать и насладиться вкусом его собственной крови на языке Пита. Он встречает звук, исходящий из чужого горла, проглатывая его так же жадно, так же охотно, как Вегас целует его, так томно и нагло одновременно. Есть что-то острое в этом поцелуе, в укусе, от которого тело Пита загорается огнём; но как только он воспламеняется, пламя в глубинах его желудка, подталкивающее и дразнящее до яркой вспышки, гасится — тухнет из-за того, что Вегас отстраняется от него и из него, оставляя его саднящим и пустым, и у Пита едва ли есть шанс подавить звук возмущения, прежде чем он обмякает, успокоенный ощущением тёплых, уверенных рук на своих бёдрах и низким, ровным голосом.       — Тише, милый, — мурлычет Вегас чуть громче шёпота, огибая ладонями форму бёдер Пита, линии его ног, твёрдых и мягких там, где они должны быть, доказывая его силу и его податливость. Он пялится на него сверху вниз, достаточно удовлетворяясь тем, как чувствует напряжение его мышц, когда раздвигает его ноги шире, ещё шире, глухие, содрогающиеся вздохи сверху в этой вновь обретённой тишине между ними звучат громко. Взгляд Вегаса сползает ниже, к той части другого тела, которая ноющая и растянутая, пустая от его члена и полная его семени; есть в этом зрелище нечто пугающе первобытное, но Пит совсем не пытается спрятаться, даже не пытается отшатнуться. — Я вытекаю из тебя, — говорит ему Вегас. Он смотрит, точно извращённо наблюдает за тем, как его сперма струйкой течёт из Пита.       Пит выглядит мокрым, использованным.       Он выглядит принадлежащим ему.       — Я… — Пит тяжело сглатывает, краснея под пристальным взглядом Вегаса. Он уверен, что вот так он выглядит совершенно развратно — с разведёнными ногами, с телом, послушным к прикосновениям Вегаса; самые сокровенные части его обнажены, пока вздымается его грудь, пока каждый последующий вздох уносится из него быстрее предыдущего, но это не то, чего он когда-либо не хотел, чего когда-либо не желал, не жаждал, по чему когда-либо не был голоден, будто это последнее, что он когда-либо сможет постичь снова. — Я чув… — его рот открывается, слова моментально теряются, когда палец Вегаса давит на него, вдавливается в него. Блять, думает Пит. Он чувствует, как дрожат ноги, чувствует, как воздух вырывается из лёгких одним скачком. Голос Пита превращается в шёпот: — Я чувствую это.       Вегас поглядывает на него снизу вверх, пропуская линию его тела.       Он утешается видом своего любимого, расстелившегося перед ним, его глаза вполовину закрыты и трепещут от удовольствия, но в них есть что-то глубокое, нездорово-отчаянное, что Вегасу не чуждо. Пит выглядит так, как ему нужно, так, как он хочет — словно он в мгновении от того, чтобы свернуться со скоростью гадюки лишь за тем, чтобы вцепиться ему в шею, чтобы лишить его крови и жизни; и Вегас знает, безусловно знает, что позволил бы ему, что был бы этому рад, что притянул бы его ближе и подстрекал бы его брать, брать и брать, пока от него не останется ничего, кроме шелухи.       Вегас отводит от него взгляд, спускается им по неровностям его тела и дальше, его сердце подскакивает к горлу.       Он проводит вверх пальцем по своей сперме, вжимая её обратно в тело Пита — втрахивая её обратно в него, нежно, медленно и даже медленнее, когда дыхание Пита прерывается, когда он рычит сквозь зубы. Вегас может чувствовать его тело, каждое вздрагивание и каждую судорогу конечностей. Ему необязательно видеть, чтобы знать, что у Пита на вздохе разомкнулись губы, что он покраснел ниже шеи — необязательно видеть, чтобы знать, что вопреки тому, что он истощён, чувствителен и выжат досуха, его член по-прежнему вздёргивается и тело по-прежнему реагирует.       — В-Вегас… — шепчет Пит.       Это не звучит, как предупреждение.       — Больно, — шипит он, но его бёдра приподнимаются навстречу касанию.       — Я знаю, — тихо баюкает его Вегас. Он проталкивается глубже, двумя пальцами вбивая собственное семя назад в тело Пита. — Ещё немного, милый. Лежи смирно. Я знаю, ты справишься, — мягко говорит Вегас в его колено, кротко целуя в изгиб — и когда Пит выдыхает, издавая слегка колеблющийся звук, похожий, скорее, на сухой всхлип, чем на что-то другое, его тело расслабляется, его сердце и его конечности опять во власти Вегаса.       Молчание Пита — это редкость, но тело неподвижно настолько, насколько с полузакрытыми глазами это возможно, чтобы ощутить пальцы Вегаса внутри себя; глубже, ещё глубже — скручивая их так, чтобы достать до самых чувствительных точек его тела, вталкиваясь так осторожно, как будто пытаясь вывернуть его наружу. Он чувствует, как трясется тело, как вверх вскидываются бёдра, будто молча умоляя ещё, ещё; и Пит думает, это должно быть облегчением, что проходит не больше нескольких секунд, прежде чем Вегас убирает руку, прежде чем баюкает его очередным поцелуем в коленную чашечку, но оставляет его чувствовать что угодно, но только не насыщение.       — Хороший мальчик, — мурлычет Вегас. — Ты так хорошо всё принял.       Он наклоняет голову набок при звуке его голоса, вынуждая глаза полностью открыться.       Вегас между его бёдер окутан красным цветом, этот тёмный и приглушённый свет делает его внешность такой, такой неземной; он словно статуя, высеченная из мрамора, словно старая картина, написанная маслом на холсте. Пит не в силах оторваться от этого вида его — раскрасневшегося, мокрого, покрытого укусами и метками, точно такого же, как и он сам, с бисеринками пота, застывшими на его коже; красные отблески комнаты освещают его неоно-подобным, лестным сиянием.       Вегас рядом, на расстоянии вытянутой руки, но Пит всё равно подзывает его ближе.       Ближе, думает Пит. Ещё ближе.       Ему хочется, чтобы он был близко, достаточно близко, чтобы поглотить его целиком, чтобы разорвать на части и само его нутро превратить в собственный дом; близко, достаточно близко, чтобы надеть кожу друг друга, чтобы сшиться в единое целое; близко, достаточно близко, чтобы испить его тело, его кровь, чтобы усладиться им и чтобы целовать его, чтобы их синяки стали отражением друг друга и чтобы убедиться, что они без друг друга никто. Ему хочется, чтобы он был близко, достаточно близко, чтобы вылизать его кожу, чтобы облизать своим языком неглубокую ранку, оставленную его зубами; близко, достаточно близко, чтобы понять, ощутит ли он привкус соли и кожи, ощутит ли хотя бы намёки на кровь, чтобы понять, ощутит ли он так его настоящий вкус.       Вегас наклоняет голову, молчит, и Пит чувствует себя добычей.