Зарево

      Знойный ветер поднимал песок, бросая его в лицо путнику. Тот кутался в куфию, настойчиво продвигаясь вперёд. Ноги проваливались в опалённые полуденным солнцем пески, когда он останавливался свериться с картой. Члены племени, которое мужчине пришлось посетить перед отправлением, лишь печально качали головой ему вслед, даже не думая отговаривать от этой идеи: для них подобное решение было верхом отчаяния. Старейшина же этого племени заставил принять от него карту, и ещё долго глядел вслед удаляющейся фигуре.       Несколько дней успели сменить друг друга; несколько дней он бродил кругами в попытке отыскать отмеченную тропу, ведущую к Пепельному морю. Кадзухе казалось, что ни пейзаж, ни небо над головой не сменили своего вида – всё по-прежнему было алым и беспросветно пустым.       Когда же картина на горизонте едва претерпела изменения — вампир, не раздумывая, ускорил шаг. Даже если это солнечный удар — он примет это. Сейчас он был готов поверить во что угодно.       У него не было оснований верить записке в гостиной, которую Куникудзуши оставил в явной спешке. Не было смысла принимать помощь Аято после всего случившегося, и отправляться в соседнюю страну, чтобы что? Чтобы попробовать умереть в пустыне? Очень смешно. И тем ни менее он приехал в Натлан, как только разбирательства закончились — Кадзуха рассказал мужчине всё, что знал. У него не было сил обвинить полицейского в недоступном телефоне в ту ночь; не было сил увернуться, когда обозлённая Яэ Мико ударила его — он просто устал. Вместе с Куникудзуши умерла та самая частица души, поддерживающая в нём интерес к жизни. Потеряться в пустынных землях — меньшее, о чём стоило волноваться.       Замеченные Кадзухой камни вдалеке оказались невысокими скалами, внутри которых образовалась пещера, вполне достаточной глубины для одного человека, желающего переждать бурю. С трудом закрепив поверх входа ткань так, чтобы песок не особо сильно попадал внутрь, Кадзуха прислонился спиной к стене, прикрывая глаза. От сухого воздуха горло саднило, никакая вода не помогала с этим справиться. Мужчине повезло, что он уже давно не испытывал голода, но даже о причине этого ему не хотелось думать — голодание не было для него в новинку.       Как успел заметить вампир в этой области песчаные бури были короткими, после всегда наступала пора тишины, в окружении которой можно было расслышать как бежит кровь в собственном теле. Это могла быть ошибка его собственного слуха, самообман, но в такие моменты вампиру становилось не по себе.       Свет карманного фонарика осветил разложенную на каменистом полу карту. Каэдэхара прикинул: ещё несколько дней и он окончательно собьётся с пути. В эти земли не заезжают торговые караваны, ему придётся надеяться только на себя. Он не умрёт, но утратить всю жидкость в теле, превратившись в сухую мумию, продолжая влачить жалкое существование особо не хотелось.       За стенами импровизированного убежища ветер продолжал завывать. Не стоило беспокоиться, что его может засыпать, но когда и через несколько часов погода не улучшилась, мужчина закапал в высохшие глаза капли, решив немного вздремнуть.       В момент своего пробуждения Кадзуха уже не слышал ветра. Только вот и тишина, которая когда-то вызывала в душе смешанные чувства, отсутствовала. Стоило подползти ближе к выходу и прислушаться, как он тут же сорвал полог, недоумённо озираясь. Заместо безжизненных алых песков пред ним простирался луг, полный шелестящих трав. Прохладный порыв ветра взлохматил волосы мужчины, и тот поднялся.       Едва касаясь растений, вампир прошёл вперёд. Нервный смешок вырвался из его груди, прежде чем он разразился смехом, сгибаясь пополам, ощущая судорожную боль в мышцах. Не блуждай он несколько дней к ряду, смог бы поверить в реальность происходящего, однако сейчас было проще поверить, что его тело засыпало песком и он задохнулся, нежели всё окружение было реальным.       Кадзуха провёл ладонью по лицу, тяжело вздыхая. Несмотря на желание снять с себя куфию и накидку, мужчина лишь сильней закутался в них, с особой осторожностью делая каждый новый шаг в сторону журчащего ручья. Ветер приносил с собой ароматы цветов и свежести, а солнце приятно ласкало отрытые части тела, не обжигая их. Вокруг он не видел ни одной души, однако избавиться от ощущения незримого присутствия никак не выходило.       Блондин встал на колени перед ручьём, загребая ладонью воду. Разгорячённая кожа лица с болью и жжением впитывала влагу, только и успевая регенерировать. Что ж, прохладная глядь реки ощущалась максимально реалистичной. Даже сводящие от холода суставы рук он не мог назвать иллюзией. Кадзуха точно помнил, как в начинающуюся песчаную бурю он скрылся в пещере и явно не слышал ничего подозрительного. Вернувшись к своему камню, вампир вновь залез вовнутрь, прикрывая выход. Он просидел так некоторое время, однако ни вид снаружи, ни ощущения свежести никуда не делись. Как и ощущение взгляда, будто с ещё большей силой свалившееся на него. Вампиру ничего не оставалось, как окончательно собрать свои вещи, продвигаясь обратно по тропе в сторону ручья. Это был наиболее подходящий вариант: реки часто куда-либо втекают, а где вода, там не за горами и встреча с возможным поселением.       Трава под ногами сминалась, он словно шел по очень пушистому одеялу; обилие запахов ударяло в голову, слегка кружа изображение перед глазами. Поле казалось бесконечным. Каэдэхара подпрыгнул на добрые четыре метра осматриваясь. С правой стороны от реки в самой дали его взгляд уловил темное полуразвалившееся нечто, в котором при ближайшем рассмотрении он смог распознать дом. Даже домик. Строения подобного рода ему уже встречались в натлановских поселениях, но проживающий в них скот и благоухание вокруг отбивали всякое желание подойти и познакомиться с этим местом поближе.       Здание выглядело ветхим, казалось, от одного неловкого движения оно тотчас рухнет, слившись песчаными останками в луговой траве. Кирпичная кладка в некоторых местах была разрушена, открывая взгляду зияющие почерневшие внутренности. Мебель угадывалась лишь по очертаниям, и, проведя кончиками пальцев по останкам стола, Кадзуха растёр сажу, едва ощутимо травмируя кожу острыми песчинками.       Нижний этаж был полностью опалён, второй и вовсе отсутствовал; обвалившийся камень на некогда широкой лестнице хранил под собой небольшие участки земли, сквозь которую проглядывалась трава: едва заметная и чахлая.       Не найдя больше ничего примечательного в этой постройке, мужчина вышел на площадку, прикрывая ладонью глаза. Стоило привыкнуть к свету, и он уже не знал, стоит ли вообще удивляться: в очередной раз окружающее его пространство изменилось. Перед глазами предстала каменная площадь, с разных сторон которой были видны строения, похожие на пирамиды, камни которых одновременно служили и стенами, и лестницей. От мала до велика они стояли со всех сторон, и пока Каэдэхара ещё более настороженно продвигался по широкой улице, ему были слышны звуки битвы, стоны и крики людей. Только вот если он немного начинал прислушиваться к ним, старался понять — всё сменялось звенящей тишиной.       Солнце, по ощущениям вампира, уже должно было сесть, однако его палящий жар всё его продолжал виться над головой. Кадзуха же с упорством сильней кутался, не желая получить очередной ожог.       Одна площадь. Другая. Третья. Вид города вызывал дрожь — не могли же жители просто взять и пропасть в одночасье? Даже если они переместились подобно ему, в истории никогда не упоминалось возникновение большого количества людей из пустоты. Местами попадались странного вида полосы на стенах и вмятины, покрытые сажей, и даже так город не выглядел как после нападения, где вся жизнь была уничтожена.       За очередным поворотом Кадзуха наткнулся на большой фонтан, в самом центре которого возвышалась статуя мужчины. Почти всё его лицо закрывала маска птицы с вытянутым клювом, лишь полные вырезанные в камне губы намекали, что это вовсе не его истинный облик. На обнажённой груди были высечены символы и медальон с раковиной, а на плечах, стекая к запястьям — накидка, с искусно вырезанными из камня перьями. Его набедренная повязка была некогда украшена камнями, отблески которых переливались на дне фонтана. Вампиру пришлось запрокинуть голову, чтобы рассмотреть всё это. Сам же фонтан украшали барельефы змей, тянущихся к поднятой вверх ладони мужчины.       Кадзухе показалось, что в свете солнца на маске он видел отражение алых бликов, но вместо этого его в ту же секунду отвлек плеск воды. Фонтан был настолько большим, что мужчина даже подумал, не отвалилось ли что от статуи, но в очередной раз был вынужден насторожиться, рассматривая плавающую на поверхности воды рыжие локоны.       Дно с этой стороны фонтана было намного более глубоким; очертания человека в воде были сильно размыты. Он не шевелился.       Словно загипнотизированный вампир протянул руку, в туже секунду оказываясь схваченным крепкой хваткой бледных пальцев. Кадзуха дёрнулся, вытягивая из воды человека, отправляя его в полёт, надеясь выиграть для себя немного времени.       Однако блондин не успел сделать и нескольких шагов, когда дорогу ему преградило высокое пламя, растекающееся во все стороны от фонтана. Вся площадь полыхала огнём, жар от которого совершенно не ощущался, и тем ни менее вызывал некий первобытный ужас в душе вампира, заставляя попятиться назад.       — Разумное решение. На твоём месте я и вовсе бы оставила попытки преодолеть его, если ты ещё надеешься обрести покой в последующем воплощении.       Женский голос очень тихо прозвучал позади. Ощущение опасности возросло в несколько раз, а когда его шеи коснулось нечто острое и холодное — Кадзуха и вовсе оставил мысли о внезапном нападении. Он давно не чувствовал подобной беспомощности и пытался сохранить спокойствие.       Чужая рука легла на макушку его головы, перебирая волосы.       — Дитя, скажи мне: откуда ты пришёл? Из Какого рода?       Всё ещё гложимый сомнениями Кадзуха повиновался:       — Моё имя Каэдэхара Кадзуха. Род мой некогда был прославленными кузнецами на службе у Великого сёгуна. Сейчас же я лишь странник, волей судьбы оказавшийся здесь.       — Судьбы ли? — хватка женщины в его волосах усилилась, давая намёк на продолжение.       — Вы правы. Я… мне потребовалось приложить не мало усилий, чтобы найти это место. Несколько десятилетий, чтобы найти хоть какие-то зацепки из историй и детских песен. Мне всегда казалось, что Колыбель — это сказка, миф, но я продолжал её искать. Вы…вы страж этого места, верно? У меня нет в мыслях учинять беспокойство в этом месте. Я давно ищу способ прекратить своё существование. Если бы не это… Я бы никогда не явился сюда. Клянусь.       — Ты молод, — женщина говорила задумчиво, даже лениво, но хватку так и не ослабила. — Тебе нет и двухсот. Так от чего же столь юное создание может устать настолько, чтобы желать собственной смерти? Не сочти за грубость, это очень любопытно.       С этими словами женщина резко дёрнула Кадзуха за волосы, оголяя его шею и впиваясь в неё. У мужчины даже не было возможности сопротивляться — тело налилось свинцом, каждая часть тела была похожа на натянутую струну; он лишился воли, пока незнакомка творила всё, что ей вздумается.       Редко когда случалось, чтобы вампиры поглощали кровь себе подобных. Это было возможно, но совершенно не несло в себе никакой пользы. На памяти Кадзухи лишь одна парочка получала удовольствие от подобного рода контакта.       Секунда, другая, и хранительница отбросила его в сторону, сплёвывая всю кровь. Набрав в рот воды из покрытого пламенем фонтана, она несколько раз прополоскала рот. Кадзуха слышал её ругательства за спиной. С трудом ему удалось пошевелить пальцами, на трясущихся руках он уселся на землю.       Огонь полностью сошёл на нет, не оставив после себя даже намёка на прежнее буйство. Женщина перед Кадзухой была почти на три головы выше него. Её огненно-рыжие кудри были похожи на облака; они вились во все стороны, ниспадая до земли, полностью пряча под собой её силуэт. Когда же она обернулась — на вампира обрушилась волна злости, исходившая от неё, так что он решил немного подождать с попытками подняться с земли ещё раз.       Кроваво-красные глаза, по сравнению с которыми глаза самого Кадзухи могли показаться лишь жалким разводом краски в стаканчике, вновь осмотрели вампира, в этот раз подольше задерживаясь на его лице. Хранительница задумчиво заговорила:       — Однажды ко мне заходила девушка, в волосах которой была точно такая же прядь. Она просила о спасении, однако из-за её положения я была вынуждена отказать. Хм, когда же это было? Сейчас уже и не вспомню. Тогда она решила отправиться в Инадзуму, — цыкнув, женщина обхватила живот ладонями и только тогда Кадзуха заметил, что под её объемными светлыми одеждами скрывалась едва заметная выпуклость. Его побила беременная женщина? Ну что за позор.       — Её звали Карина. Её отец был ссыльным кузнецом из Инадзумы. Она не могла больше вынести тяжести жизни в снежных краях и сбежала. Даже мне тяжело вспоминать о перенесённых ею горестях, что уж говорить о ней, обманутой и преданной всеми в этом мире? Мучимая жаждой, вынужденная скитаться и нападать на людей… Незавидная участь.       — Хах, ты помнишь каждого, кто забредает в эти земли?       — Каждого, чья кровь едина с моей, Каэдэхара Кадзуха.             Рыжеволосая взмахнула рукой и ощущение тяжести пропало. Кадзуха неуверенно поглядел на её расслабившееся лицо, невольно опуская ладонь к месту укуса. Удивительно, но на коже ему ничего не удалось обнаружить, так что на его взгляд женщина принялась объяснять:       — От моих укусов следов не остаётся…почти. В отличии от вашей разбавленной крови, молодой человек, вещества в моём теле активируются практически моментально. Дай-ка подумать. И залечиваешь ты наверняка слюной, я права? Ладно, ладно, я и так это вижу по твоему лицу, можешь не отвечать, — лёгкий смех прошёлся по площади, пока женщина похлопывала себя по животу.       — Скажи мне, Кадзуха, каков он сейчас, внешний мир? Принял ли он нас?       Её смех оборвался столь же резко, как и возник. Хранительница с печальным лицом вздохнула, и тот не мог ничего из себя вымолвить, чтобы развеять её сомнения.       Она покачала головой.       — Что раньше, что сейчас… Люди всегда будут бояться неизведанного, но при этом жаждать получить над этим контроль. Дитя, я открою тебе один секрет, — взобравшись ногами на парапет фонтана, женщина взглянула на статую, крепче сжав ладони, словно пытаясь уберечь своего ребёнка от тех слов, которые должны были прозвучать следом:       — Никакой колыбели не существует. Наш дом… отправляя их в мир я и не подозревала, что эта песнь продолжит передаваться из уст в уста, став для них мечтой о возвращении.       — Я не понимаю. — Кадзухе казалось, что его голова сейчас взорвётся. Он запустил пальцы в волосы, растирая кожу головы. Может, это сказывается его недоедание и отсутствие сна на протяжении долгого времени? Наверняка сейчас он спит в той пещере, песок набился ему в нос вот и снится всякое. Да, точно. Иначе и быть не могло. Который раз он вспомнил об этом?       Пока он размышлял, хранительница опустила ноги в воду, продолжая с улыбкой всматриваться в лик статуи.       — Кого вы куда отправили? Зачем? Вы можете мне рассказать?       — Приходилось ли тебе, дитя, слышать о Великой войне?       — Вы имеете ввиду Войну Архонтов? О ней знают даже человеческие дети — это обязательная программа для изучения в школе, — устало потёр вампир переносицу, присаживаясь рядом. В отличии от женщины он не стал разуваться и лезть в воду, лишь едва коснулся поверхности ладонью, замечая короткую вспышку синего пламени. Кадзуха даже не успел отдёрнуть руку, когда она погасла.       — Действительно? Когда я была…человеком, — она запнулась, слегка царапая своё запястье, — нам рассказывали, что все боги милостивы и внимательны к свои людям. Что для них человеческая хрупкая жизнь — удивительный дар, оберегать который поручено самими небесами. Ты, должно быть, видел поля за пределами города.       Хранительница взмахнула рукой — и вода пошла рябью, отражая в себе поля с возделывающими их людьми. Одно изображение сменялось другим: за лугом мелькали улицы города, на которых кипела жизнь. Невольно вампир поднял голову, пытаясь перенести изображения с отражения на пустующие улицы вокруг. А хранительница всё говорила и говорила, вновь меняя изображение.       Натлан, до того, как безжалостные войны разделили его жителей и превратили их во враждующие племена; до того, как кровавые реки окропили земли, выжигая любые намёки на некогда плодородные земли, был поистине райским местом.       Зелёные равнины с сочной травой простирались всюду, куда люди могли бросить свой взор. Степь граничила с лесами, а шум хрустальной воды многочисленных источников звучал благой мелодией для притомившихся путников. В этом месте боги и люди соседствовали друг с другом, и каждый нуждающийся мог в любой момент обратиться за помощью к своему покровителю.       Именно к нему сейчас бежал мужчина, облачённый в одну набедренную повязку, расшитую растительным орнаментом. Мускулистое тело мужчины покрывали руны – он был далеко не последним человеком в городе. Так куда же могла спешить столь выдающаяся личность? Стоявший на входе страж порывался остановить его, но рассмотрев лицо спешившего поближе лишь посторонился, не задавая лишних вопросов.       — Господин! Господин! Прошу Вас! Моя жена! Жена!       Упав на колени пред покровителем Гарзы, мужчина склонился в поклоне, тяжело дыша. Он повторял одну и ту же фразу, даже когда его подцепили за локоть, поднимая с колен.       — Ей стало совсем худо, господин! В последние дни её состояние улучшилось, она настояла на прогулке и всё было замечательно. А сегодня утром Ахан разразилась кровавым кашлем! Господин, я готов отдать всё что у меня имеется, пожалуйста, осмотрите Ахан ещё раз. Прошу!       Пока тот вновь не пал ниц, Данайда покрепче перехватил руку мужчины. Удерживая того от падения, он каждый раз прикладывал силы достаточные, чтобы удержать его на ногах, но недостаточные для перелома, хотя временами и слышался хруст костей при попытках советника припасть к земле.       Данайда всегда был готов выслушать просьбы живущих рядом с ним людей. Он был из тех богов, кто сразу же запретил кровавые ритуалы при обращении к себе, а когда это не помогло — стал жить среди горожан, из раза в раз напоминая им: я здесь, я вижу вас, я помогу. И люди со временем услышали его. Конечно, не каждый мог себе позволить вот так врываться в его личную резиденцию: Лихминтару — его самому ближайшему и доверенному лицу — было дозволено и не такое.       Ахан металась по кровати. Её чёрные длинные волосы змеями раскидались по простыням. Толку от женщин с опахалами рядом с кроватью совершенно не было — это было видно невооружённым глазом.       Лихмин сражу же выгнал их, самостоятельно обтирая лицо жены и стирая капли крови, стекающие из уголков её рта — его супруга сохла едва ли не на глазах; сейчас нельзя было даже подумать, что несколькими днями ранее эта молодая женщина была полна энергии.       — Ахан. Ахан, — бормотал советник, держа лицо жены в ладонях. Наглаживая её впалые щёки, он тяжело дышал, отказываясь мириться с её состоянием.       — Господин, Вы можете…как в прошлый раз…       — Может статься, что именно лекарство так подействовало на неё.       — Но ведь уже прошло много времени. Разве бы это не наступило раньше? То лекарство…могло ли какое-то вещество в нём оттянуть возвращение болезни?       Потерев кольцо на большом пальце, мужчина задумался. Его гложили сомнения, он сильно сомневался, что именно могло послужить причиной долгого затишья, и тем ни менее видеть столь жестокое угасание супруги своего друга он был не в силах.       На следующий день Данайда вновь явился лично. Ахан выглядела ещё хуже: её лицо сделалось намного бледней перетёртого маиса , а обтянутые кожей кисти рук и вовсе не походили на человеческие. Попросив советника оставить их наедине, Данайда аккуратно взял ладонь женщины в свою, привлекая её внимание.       — Господин, — она говорила очень тихо, едва ли обычный человек смог её расслышать. Сердце мужчины обливалось кровью от столь ужасной картины.       — Я говорила ему не настаивать на этом браке, но он упрям; всё твердил, что никакие болезни ему не страшны, никакая хворь его не остановит. Пожалуйста, господи… Мне жаль, что вам приходится видеть меня такой. Мой муж очень упрям, он верит, что вы можете абсолютно всё, но ему нужно смириться с моим уходом. Пожалуйста, господин, будьте с ним рядом, когда...       — Я могу помочь тебе, — не желая слушать разговоры о скорой кончине, перебил её К'ук'улькан. Он достал вененерас, изнутри которой, шумя и перекатываясь, на раскрытую ладонь вывалилось несколько багряных таблеток.       — Ахан, это может помочь лишь на время и точно сказать, каков эффект, я не могу, но если ты позволишь мне наблюдать за твоим состоянием, мы можем постараться найти способ вылечить твою хворь.       — Господин… Вам известно, что все члены моей семьи, ещё задолго до прибытия в Гарзу уже страдали от этой напасти? Вы не шаман, вы не должны тратить на меня всё своё время.       — Прекрати. Для меня вы с мужем самые близкие люди в городе. Если я не смогу обеспечить ваше благополучие, то о какой заботе о городе может идти речь? Я не всесильный и может статься, что лекарство не подействует, однако я не могу закрыть на это глаза.       Женщина не была в состоянии самостоятельно принять лекарство. Она лишь безвольно приоткрыла рот, когда Данайда подсунул ей под голову руку, помогая сесть. Горькая таблетка с привкусом железа заставила её закашляться, кровавыми брызгами запачкав постель.       Некоторое время бог-покровитель посещал семью советника, неустанно следя за состоянием здоровья его супруги. Сначала она сама начала садиться, а после и вовсе медленно передвигаться по комнате. Данайда ещё несколько раз давал ей разработанное им лекарство и женщина вновь стала походить на себя прежнюю, если не стала более прекрасной. Когда же в очередной свой визит К'ук'улькан столкнулся с праздничной атмосферой, он не мог сдержать изумления, вовсю расспрашивая краснеющую у лестницы женщину.       — Господин…мы ждём ребёнка.       Однако заместо радости мужчина ощутил волнение, словно он вмешался туда, где не следовало этого делать. Он сделался нервным, всё его напряжение передалось и женщине, но повелитель быстро взял себя в руки, прося супруга Ахан посетить его в резиденции как можно скорей.       Всю беременность они с Лихминтару не сводили глаз с женщины, денно и нощно следя за её состоянием. А причина была максимально проста: когда Данайда впервые создавал лекарство от болезни Ахан он не заметил царапины на своей руке и кровь божества, смешавшись с целебными травами, поддерживала состояние больной на протяжении долгого времени. Теперь же Данайда целенаправленно добавил большее количество своей крови при создании лекарства, но он совершенно не был готов к тому, что жена советника на момент своей болезни и выздоровления окажется беременна. Нельзя было заранее предположить, как именно кровь божества скажется на ещё не появившемся на свет дитя.       Когда же Ахан родила — Данайда был первым, кто взял ребёнка на руки, содрогаясь от ощущения тяжести этого крохотного сморщенного тельца, едва начавшуюся жизнь которого он должен был прервать при первых признаках отклонения от человеческих. К его счастью, девочка родилась самой обычной. Ничего в ней не отличало её от множества других младенцев, рождённых в ту ночь, за исключения яркого рыжего пушка на макушке.       Чем старше становилась Миджена — тем несносней становился её характер. Эта девочка была везде; всюду она следовала за своим отцом, каждый раз настойчиво пробираясь в божественную резиденцию, ради возможности побыть рядом с дядюшкой Данайда. Этот ребёнок отказывался признавать в нём бога, сколько бы отец ей не объяснял разницу между ними. Данайда и не был против — для него было за радость наблюдать за сменой одного поколения другим. Он и представить себе не мог, что это прекрасное время, когда единственной проблемой была Миджена со своими проделками, сменится периодом пожаров пастбищ и лесов, устраиваемых служителями иного бога.       Люди Данайда были воинственны, да и сам он никогда не отсиживался в стороне, стремясь своим хлыстом уничтожить вторженцев. К'ук'улькана почитали как бога урожая, подателем дождей, но в то же время повелителем перемен и разрушений. И пока он присутствовал на поле битвы – ни один враг не оставался в живых. Именно в одну из таких вылазок ему сообщили, что советник Лихминтару вместе со своей женой были убиты, а их ребёнка до сих пор не удалось обнаружить.       В тот день гневный крик Данайда был слышан на несколько тысяч километров, а реки вышли из берегов. Многие ближайшие поля после того дня уже никогда впредь не засеивались, став непригодными для жизни: кровь убитых навеки смешалась со слезами божества, лишившегося для себя самого дорого, но вынужденного продолжать бороться ради тех, кто остался.       Именно поэтому, когда маленькую Миджен он обнаружил в своих покоях в коконе из шкур, Данайда не смог сдержать слёз. Словно безумный он прижимал к себе последнее напоминание о дорогих для себя людях, поклявшись отомстить чужачке, посмевшей вторгнуться в его земли.       Год за годом проходили стычки двух божеств, но ни один из них не торопился вызывать другого на смертный бой: Данайда не было никакого дела до творившегося за пределами его земель безобразия, в то время как Мурата была обеспокоена увеличением собственных территорий, но и за исключением крошечного участка земель змея было множество мест, которые по-прежнему ей не принадлежали. Для жителей города те несколько лет выдались поистине праздными. Миджен за это время успела превратиться в прекрасную девушку, огненные локоны которой привлекали взгляд множества молодых людей ещё издалека. И ни один из смелых юношей не смел приблизиться к ней — девушка никогда не появлялась на улицах города в одиночестве, став негласным посланником К'ук'улькана, сопровождающим его везде и всюду.       Вот и сейчас на некотором расстоянии позади девушки многие могли видеть неспешно идущего покровителя здешних земель, периодически беседовавшего с различными людьми на площади возле только сегодня открытых лавочек. Город кипел словно перед встречей Поп, однако этот месяц был ещё более важным для жителей города — месяц Шуль.       — Это так волнительно. В прошлом году ты мне не позволил присоединиться к пиршеству, а сегодня, ты только посмотри! Неужели они и правда будут выступать весь месяц?       Как раз в это момент Миджена во всю рассматривала готовившихся к вечернему выступлению артистов. Обрядившись в плащи из перьев птицы кетцаль, они с щитами наперевес из раза в раз повторяли движения. Данайда не дал девушке полюбоваться ими, уводя в сторону резиденции.       — Раз в несколько дней, иначе подобное очень быстро навеет скуку.       — Да они ж так напиваются, что наверняка ничего не видят пред собой! Только и думают, как увести с собой чужую жену! Я сегодня тоже напьюсь, — несмотря на свой эмоциональный запал девушка под конец уже говорила намного тише, но кем бы был Данайда, не расслышь её бормотание?       — Откуда такие подробности?       —…от служанки слышала, — не стала она говорить, как в прошлом году всю же выбралась из комнаты, веселясь вместе со всеми, старательно скрываясь от взгляда опекуна. Словно опомнившись, Миджена тут же изменилась в лице.       — Я не буду пить.       — О? И что же заставило тебя передумать?       — Должен же хоть кто-то присмотреть за тобой. Негоже повелителю шастать с кем попало.       Девушка встряхнула своими рыжими волосами, как можно быстрее удаляясь. Мужчина не стал её останавливать, возвращаясь к ремесленникам на площади.       Весь месяц периодичные пиршества в честь К'ук'улькана сотрясали стены Гарзы. Нисколько не притомившиеся за это время жители пуще первого дня подбадривали уличных артистов; многие горожане смогли попробовать себя в иной от своей привычной деятельности, а ремесленники обзавелись новыми учениками. Даже Данайда в этот год чувствовал себя намного ближе к народу.       Предаваясь праздному веселью, он ни на миг не забывал об осторожности — это ли не лучший период для нападений? Даже у Мураты было чувство гордости, она не смела вмешиваться в народные гулянья. И всё же его беспокоило нечто иное: его подопечная то и дело обнаруживалась рядом с мужчинами, весело переговариваясь. В этом не было ничего предрасудительного и тем ни менее, зная особенность нынешнего празднования, Данайда не мог не волноваться.       Он всё пил и пил, а хмельной народ лишь подбадривал своего бога, подливая ещё. В какой-то момент он и сам не заметил, как его утянули за длинный стол с другими мужчинами, а со всех сторон раздавались подбадривающие крики. Одна кружка менялась за другой, и вот он как в бреду видит кружащее перед глазами пламя, а ноги несут его в неизвестном направлении. Даже если какая-то женщина сейчас хотела воспользоваться его положением, мог ли он её винить? Однако он прекрасно знал это пламя перед глазами и только лишь по этой причине шёл следом не сопротивляясь.       С того самого вечера характер Миджены стал более скверным. Она меньше выходила из резиденции, то и дело срываясь на служанках; сама же становилась бледней день ото дня. Данайда и не предполагал, что болезнь её матери однажды проявится!       К сожалению, он прекрасно помнил, как создавались её лекарства и пока болезнь не стала более свирепой, он сразу же передал девушке лекарство. Однако то уходило с поразительной скоростью, а девушке не становилось лучше.       В одну ночь Данайда проснулся от сильного зуда. Сезон дождей ещё не наступил и смысла в пологе над кроватью не возникало, но в тот момент он очень жалел о его отсутствии. Стоило ему попробовать перевернуться и он обомлел — правая рука полностью онемела, отказываясь слушаться. Комнату наполнял далеко не писк комаров, а хлюпающий звук вперемешку со стоном. Не в силах осознать происходящее Данайда лишь смотрел на сидящую на полу Миджену.       Всё её лицо было перепачкано кровью. Рука под её пальцами имела неестественный белый цвет, кожа настолько плотно облипала её, что и не скажешь, что принадлежит она живому человеку – божеству.       К'ук'улькан хотел отбросить девушку прочь, но видя, насколько безумным был её взгляд в эту секунду, как она ожесточённо вгрызается в его плоть, а по щекам её текут слёзы, он рассеил заклинание. Ещё тогда, впервые взяв на руки это дитя, он знал — он не сможет причинить ей вред.       С того дня он всячески пытался найти причину болезни, но она в корне отличалась от болезни, постигшей Ахан. Минджен в неимоверных количествах требовалась его кровь. Ни одно священно животное, которое Данайда смог разыскать, ни одна реликвия — ничто не справлялось с её скверным состояние. Каждую ночь девушка пробиралась в божественные покои, продолжая изнывать от голода. Она ничем не отличалась от животного в эти моменты. А Данайда был ещё более безумен, покуда позволял ей насыщаться.       В какой-то момент девушке стало намного лучше: цвет её лица стал более свежим, а приступы агрессии больше не возникали. Даже выходить на улицу Миджена стала намного чаще. Но чем больше проходило времени дней, тем более закрытыми становились её наряды, а настроение вновь начало ухудшаться. Она уже давно не требовала крови своего опекуна и когда тот в очередной раз навестил её, от него не укрылось, как та опасливо держится на расстоянии, стараясь прятать живот.       Больше скрывать не имело смысла. Данайда гневался на девушку, но и его вина в том была: не напейся он до такого состояния на том празднике… Понести от бога, уму непостижимо! Были ли виной этой совместимости те капли крови, что поглотила девушка, ещё будучи нерождённой? К'ук'улькан не мог сказать, однако ситуация принимала ужасный оборот. То, что собиралось явиться на свет должно было иметь от него намного больше, учитывая, в каким масштабах Миджена утоляла голод.       Когда же ребёнок родился, Данайда первым делом влил в него свою кровь, полностью беря под контроль жизнь этого едва начавшего дышать создания. Если в нём однажды проявится это неуёмная жажда, он будет первым, кто обо всём узнает.       Как после сна взгляд вампира медленно прояснялся, переходя на женщину рядом с ним. Те же кудри, похожие на облака, ставшие более алыми, нежели в показанных воспоминаниях. Та же улыбка, но взгляд её глаз был подобен той самой буре, от которой Кадзухе пришлось искать укрытие несколькими часами ранее. Он никогда не думал, что его жажда вернуться к Колыбели окажется…такой.       — Значит, вы были первой?       — Сложно сказать наверняка. До первой капли его крови я ничем не отличалась от простых смертных, однако, чем больше он давал — тем больше мне хотелось. Магия ли тому виной? Или моё собственное эгоистичное желание стать для него единственной? Многим детям передались его способности, но мне достался лишь голод. Видишь вон те почерневшие перья в его маске?       На самой макушке статуи действительно виднелось несколько перьев, которые изначально показались Кадзухе странными.       — Это всё, что мне удалось сохранить в память о нём. Некогда они были прекрасного алого цвета. Прям как у тебя… Какие у тебя способности? Я заметила, когда ты явился сюда. Что ты умеешь делать, кроме прыжков? Управляешь водой? Или тебе подчиняются насекомые? Ты умеешь повелевать чужими мыслями?       От её вопросов голова шла кругом. Показанные ему картины всё ещё продолжали крутиться в сознании, не желая выстраиваться в логическую цепочку.       — Госпожа Миджена, но при чём здесь война?       Она сразу же замерла. Словно не желая больше смотреть на Кадзуха, хранительница колыбели опустилась в воду по грудь. Волны от её движений не должны были возникнуть настолько сильными, и всё же воды фонтана не успокаивались, разбегаясь в стороны и сталкиваясь друг с другом, образуя новые изображение на поверхности.       — Когда Селестия объявила об избрании Архонтов, наш правитель не желал проливать крови. Нам не нужны были новые территории, мы даже были согласны покинуть эти земли в обмен на сохранение людских жизней. Но Мурате этого было мало: она приняла это за оскорбление и напала на наш город, прикрываясь борьбой за власть. Ей было все равно на мирных жителей: она и её люди убивали никого не щадя. Весь город утопал в крови, не было ни одной улочки, на которой бы не лежали трупы. Войны держались лишь за счёт магической поддержки К’ук’улькана, пока я помогала переправлять людей по реке. Мои дети обеспечивали безопасность этих людей, мы могли не волноваться, что с ними что-то произойдёт, пока боги сражаются. Я обещала ему, что уйду вместе со всеми, но когда небо и земля поменялись местами, когда вода, ветер и пламя начали пожирать друг друга, а опалённые перья змея упали передо мной…       Видя почерневшее небо и разразившуюся много столетий назад битву, Кадзуха не мог вымолвить ни слова. Проявленная в воспоминаниях мощь не мгла оставить его равнодушным.       — Я ничем не могла помочь ему. Данайда пал, а я… только и смогла, что оттащить его обожжённое тело в сторону, не смея смотреть на победительницу. В городе ещё оставались люди, я должна была сопроводить их. Но так и не вернулась.       Изображение вновь сменилось: Кадзуха видел израненного мужчину, черты лица которого настолько были изуродованы божественным пламенем, что в них едва можно было понять, где заканчивается маска и начинается кожа. Он всё порывался заговорить, но изо рта выходило лишь хлюпанье, да стекала кровавая пена. Огненный дракон в небесах тоже начал уменьшаться и в его пламени можно было разглядеть человеческий силуэт. Поверженный мужчина пытался встать, вот только это раз за разом оборачивалось неудачей.       — Столько слов было сказано, столько времени упущено, К’ук’улькана. Как же легко ты пал, — голос Мураты звучал возвышенно и властно, она по-прежнему парила в воздухе не думая спускаться.       — Мы не желали сражаться с тобой!       Миджене всё же удалось поднять мужчину на ноги. Сконцентрировав весь остаток своих сил, он залечивал раны, но это происходило невероятно медленно.       Мурата спустилась. Окружающее её пламя становилось меньше, но сконцентрированная в нём мощь не уменьшилась ни на каплю. Данайда завёл девушку рядом с собой за спину, создавая водяной полог. Он бы не продержался долго, но это и не было нужно. Нужно лишь немного времени.       Все звуки стихли. Кадзухе показалось, что он внезапно лишился слуха, даже кровь внутри его тела словно прекратила свой бег.       — Мы не сможем уйти, — прозвучало эхом. Миджена не отрывала взгляда от воды, а та начала покрываться синим пламенем близ неё. Кадзуха невольно слез с парапета.       — Она нас не отпустит. В городе остались люди. Сейчас от меня не будет никакого толку, только у тебя есть шанс их вывести.       — Я…она не даст нам приблизиться к воде, о чём ты? Посмотри! Её пламя и так уже спалило половину города — дорога отрезана!       — Поэтому…выпей меня.       — Что?       — Испей мою кровь досуха. Она и так много лет была частью тебя, не принося никаких повреждений. Если мы станем одним целым, у нас появится не только шанс спасти этих людей, но и возможность выжить.       — Я… — девушка качала головой, не желая слушать.       — Маджена.       — Я не буду…       — Пей!       К’ук’улькан полоснул по шее кинжалом, насильно притягивая голову девушки к себе. Та ещё пыталась сопротивляться, но, когда свежая кровь оказалась прямо перед её лицом — она не смогла. И в то же мгновение словно огонь вместе с кровью стекал в её горло — всё тело девушки задрожало. Она пыталась оттолкнуть Данайда, а тот, превозмогая боль, прижимал её к себе лишь крепче. Трава у ног пары затлела, скукоживаясь и осыпаясь пеплом. Небо снаружи вновь окрасилось в алый. Мурата бросила:       — Моё терпение не безгранично. Не думай, раз проиграл, то сможешь легко умереть. Ты знатно потрепал мне нервы, и я не собираюсь этого прощать.       Богиня подняла руку, желая уничтожить водяной купол. Только вот она не рассчитывала, что в эту же секунду щит треснет, а изнутри во все стороны хлынет синее пламя, оставляя после себя лишь пустоту и тлеющий пепел. Мурата была вынуждена покинуть поле боя, а божественный огонь ещё долгое время взметался ввысь, окончательно забирая с собой надежды людей на лучшее.       — Миджена… — всё, что мог сказать Кадзуха, глядя на стоящую в синем пламени девушку. Оно не выходило за пределы фонтана, поглощая лишь стоявшую внутри хранительницу да статую; и всё же даже так на это нельзя было взглянуть без содрогания.       — Он отдал свою жизнь, а я погубила тех людей. Я не справилась с доверенными мне силами, наши земли превратились в пепелище, тлеющее и по сей день. Ни пришлые войны, ни наши собственные люди... Даже сейчас потомки тех спасённых не могут найти упокоения, а я застряла в ловушке, не имея возможности что-либо исправить. Даже дитя в моей утробе… Ко мне уже столько раз являлись потомки, но сколько бы раз я не возвращала их душу к истокам — всё одно. Тело помнит лишь эту форму, а мне ничего не остаётся, кроме как принять это. Даже покинуть это место в своём обличии не могу.       — Я слышал, некоторые в Натлане поклоняются огненной птице…       — Это всё, на что хватает моих сил за пределами города: изредка навещаю переродившихся, а они от чего-то считают своим долгом преподнести мне жертву. Хотя бы людей не убивают и на том хорошо. Если бы я попыталась вырваться, боюсь, Селестия не стала бы вновь закрывать на это глаза.       — Вновь?       — Ох, дитя, это было так давно, — Миджена поднялась из воды и её тонкие одежды, стоило им оказаться на поверхности, сразу же высыхали. Раскинув руки в стороны, она глядела в небо, словно пыталась рассмотреть тех, о ком говорила.       — Когда небо пожрало пламя – меня пытались запечатать. Раз за разом они скидывали что-то, и каждый раз эта вещь превращалась в пепел, не вынося жара моей ярости. Я мечтала добраться до них, мечтала отомстить. Я мечтала, чтобы и их захлестнула волна отчаяния, с которой они не смогут совладать. С каждым днём пламя моей ненависти становилось всё выше. Однажды оно непременно опалило бы их обитель. Я верила в это. А потом…в какой-то момент всё утратило смысл. Я осталась одна, никто так и не вернулся. Они создали иллюзию жизни в городе, чтобы я и думать не смела о выходе наружу. И всё же… Чуда живого голоса ничто не сможет заменить. Сейчас уже нет той ненависти; я лишь хочу помочь обрести своим детям покой, а после уж как пойдёт.       — То, что вам пришлось пережить, поистине ужасно, — только сейчас образ хранительницы Колыбели, который Кадзуха для себя придумал, окончательно рассыпался. Пред ним была лишь девушка, на долю которой выпало ещё больше боли и разочарования, чем когда-то юному Каэдэхара, вынужденному покинуть родные края. Изнурённое женское лицо покрывали следы множества прожитых лет в изоляции: в некогда горящих глазах, увиденных в юности этого человека, поселилась усталость; и даже так при взгляде на статую божества, которому она некогда служила, весь облик Миджены менялся до неузнаваемости.       — Увиденные тобой события давно остались позади. Ныне не имеет значения, кто я есть, и что я здесь делаю. Однажды всё это завершится и никакое пламя не вернёт меня к жизни, а люди, поклонявшиеся мне когда-то, за ненадобность изберут иного бога. Совсем как ты.       — Я?       — Дитя, тебе известно, почему границы города открылись для тебя?       Видя его растерянность, она продолжила:       — Пускай поколения давно сменились, а кровь смешалась, но воля Данайда, заложенная в вас, будет существовать вечно, покуда живы мы сами. Это то, что вы, дети крови, вынуждены нести в качестве расплаты за мой грех. Богов…почти не осталось. Встретить их…не назову это удачей, поскольку знаю, во что превращается после этого жизнь. А я очень хочу помочь тебе, Кадзуха, только это уже невозможно.       Сев рядом, хранительница больше не глядела на вампира, продолжая с улыбкой всматриваться в лик статуи.       — Ты больше не принадлежишь нам, и пусть в тебе течёт наша кровь, повлиять на неё я больше не в силах.       — Тогда…что мне делать? Для чего я проделал весь этот путь, госпожа Миджена?       — Почему ты не спросишь своего господина? Боги мудры, пусть и не безгрешны. Даже если он окажется неправ, его слова смогут подтолкнуть тебя.       — Вас? Или же? — взгляд Кадзухи метнулся к статуе. — Но как я могу спросить его?       На ум пришёл ещё один человек, и всё же Кадзуха не мог произнести его имени вслух. Тем более вспоминать о том, что с ним стало.       Хранительница очень медленно покачала головой, тяжёлый взгляд вновь переведя к небесам.       — Ни К’ук’улькан, ни кто бы то ни было ещё в этом мире больше не может считаться твоими хозяином, кроме единственного, чья кровь заменила волю Данайда. До тех пор, пока он существует, ты не сможешь обрести покой, а душа твоя будет желать служить ему даже ценой собственной жизни. Это расплата, дарованная самой Селестией. Не изъяви ты желание служить иному богу, и я смогла б тебе помочь.        — Ваш грех…       — Само моё рождение. Я рассказала тебе всё это в извинении за вторжение, — слегка ткнула она его в шею. — Кровь самый лучший хранитель воспоминаний, и к счастью не каждому дано их открыть. Для тебя теперь уготована иная дорога. Дитя, в отличие от меня, ты ещё можешь всё всё изменить.       Она взмахнула руками и огонь взметнулся ввысь, ослепляя вампира. Тому даже пришлось в очередной раз отойти от фонтана подальше, не представляя, как Миджена поступит дальше.       — Если он пожелает, то уберёт свою кровь и тогда ты всегда сможешь вернуться ко мне. Я буду ждать сколько потребуется.       Потоки пламени вытекли за пределы парапета на площадь, поглощая тело Кадзухи. Он не чувствовал жара, но изламывающую кости боль, вынудившую его свалиться навзничь. И всё же он успел увидеть выходящую из фонтана девушку, которая смотрела на него с улыбкой.       Когда же он вновь открыл глаза — небо над головой утратило всевозможные краски, сжавшись до размера брезента. Под головой кололась солома и даже так это было намного приятней, чем когда твои кости ломает изнутри в попытке вытащить наружу и испепелить. Вампир хотел встать, но внезапно покачнулся и зашёлся в хриплом кашле. Лёгкие, словно набитые песком, горели.       — Отец, он очнулся, — в ту же секунду ему впихнули в руки бурдюк, насильно усаживая обратно. Державшая Кадзуху девушка с белыми волосами глядел сурово, пока он пил, словно любую посмевшую вытечь каплю она непременно затолкает ему в глотку.       — Куда…мы едем?       — О, так ты понимаешь. Это облегчает дело. Мы нашли тебя в пещере у дороги. Ну и наглотался же ты песка. Совсем страх потерял? Кто вообще в здравом уме пойдёт в такое место? Да ещё и в одиночку! Если бы не наш караван, тебя бы уже давно пожрали пески или ещё какая дрань. Ты хоть знаешь, куда забрёл? Это же пустошь! Ну это, как вы его там называете? Какое-то там море.       — Пепельное море.       — Оно самое. Вы, иностранцы, один хуже другого. Ты что, проводника себе найти не мог?       Девушка всё продолжала браниться, пока мужчина в маске не отдёрнул её, попросив занять своё место. Он молча кивнул Кадзухе и вновь скрылся. Повозка тронулась.       Свесила одну ногу с повозки, девушка напевала песню об огненной птице, приносящей людям покой и тихую смерть. И хотя девушка сидела расслабленно, она то и дело поворачивалась к Кадзухе, кидая настороженный взгляд.        В её белых волосах несколько бусин ударились друг о друга, мелодично отскакивая. Звук камней и шуршанье песка, завывание тёплого ветра где-то за пределами видимости казались настолько умиротворяющими, что Кадзуха невольно улыбнулся. Наверняка девушка посчитала его сбрендившим от перегрева в этот момент, однако Кадзухе было всё равно — он был счастлив. Ещё совсем недавно он вспоминал одну старую пословицу: «Кого любят боги — тот рано умирает». И думал: «Я обречен на вечную жизнь». Колыбель не подарила ему упокоения, но надежду, прочно поселившуюся в его сердце после пробуждения, было уже ничем не сломить.