Ангел-искуситель (18+)

Чонгук открыл глаза и мутным взглядом окинул темницу. Сырые каменные стены были кое-где покрыты мхом, а кое-где — плесенью. Крохотное оконце находилось под самым потолком и совсем не давало света, хотя и явно было, что на дворе день. Сколько же он был без сознания?.. Юноша сделал над собой усилие, сел и тут же сморщился и коротко мучительно простонал: всё тело ломило от боли. Он стал себя осматривать, пытаясь в сером сумраке каменного мешка осознать, что с ним сделали проклятые стражники герцога. Герцог... Чонгук замер и прикрыл глаза. На разбитых губах появилась странная растерянная улыбка. Герцог Ким Тэхён... Даже при том, что увидел он этого человека при этих ужасных обстоятельствах, думать о нём иначе, чем с каким-то детским восхищением, Чонгук не мог. Он был молодым, немногим старше Чонгука, и невероятно красивым — этот самый герцог Ким. Эта до дрожи нежная бледная кожа, бархатный взгляд, пусть и надменный, горделивый, но пронзающий до пят, эти пленительно притягательные губы, не знающие, видимо, что такое улыбка, эти волосы, что охватывали тёмными волнами гордо поднятую голову, — таких людей Чон Чонгук никогда до герцога Ким Тэхёна в своей жизни не встречал. Да, о Его Светлости ему рассказывали жуткие вещи: уж он и злобный, и жестокий, и холодный, как ледник, и высокомерный, и вообще — ненавидит людей. Но к женскому полу питает какое-то болезненное влечение: меняет девиц как перчатки, ни одна дольше месяца, говорят, в постели у него не задерживается, но рассказывают эти девицы потом о нём всякие сладкие небылицы: уж больно хорош, просто зверь, страстный и неутомимый. И ревут, дурынды, ревут... А уже если побогаче и познатней, так чуть не до самоубийств доходят, когда герцог дарит им прощальный подарок — то платок с богатой вышивкой, то веер. Однако при том, что он первым всегда бросает даже самых красивых, ревнует каждую страшно. Говорят, что чуть замечена бедняжка в чём, чуть осмелится улыбнуться пооткровеннее кому да кинуть какой благосклонный взгляд на мужчину другого — гонят взашей, чуть не пинками из спальни и из жизни герцога Кима. И если мужчина и сам потянется, чтобы тронуть то, что герцог Ким своим назвал, так не сносить ему головы. Будет такой дерзкий родом повыше — так и до дуэли может дойти. Поговаривали, что на счету герцога не одна загубленная вот этак жизнь, потому что нет ему равных в королевстве в искусстве владения шпагой — хоть боевой, хоть придворной, короткой. Если же мужчина, что "позарился" (и вовсе не обязательно, что дошло до чего серьёзного, порой и подозрений достаточно) на принадлежащую герцогу девицу, родом пониже да попроще и Ким не посчитает его достойным дуэли, так вообще, говорят, наказывает таких его светлость какими-то жуткими, непотребными способами. Так что от тех дев, кого коснулась "милость" герцога, все бежали, как от чумных. Однако выбирал он всегда себе самых красивых, поэтому было трудно, чтобы вовсе без скандалов-то. Но Чонгук был не виноват, нет! Он всё это знал, конечно, знал! Но ведь на самом-то деле всё не так было, нет! Ну, то есть как...

***

Он вообще не собирался в замок на этот чёртов бал. На новом месте, куда приехали они с матерью вслед за отчимом, а тот возьми да и помри через полгода после свадьбы, у них только-только всё налаживаться начало. Мать, хоть и была знакома с Чон Чохёном всего ничего, до свадьбы год да после — полгода — а страдала сильно. И Чонгук, который мать, поднявшую его почти в одиночку (отец умер, когда Чону было всего пять), обожал, так что горе её уважил, да ему и самому Чохён нравился. Дельный был мужик. Почти не пил, хозяйство вёл обстоятельно, хотя богатым не был. Да и мать взял с парнем восемнадцати лет, ещё неженатым, — а ввёл в свой дом, не попрекнул ни разу, наоборот — стыдливо и как-то трогательно ухаживал за ней, работой не неволил, и видно было: нравится она ему до спёртого дыхания. К Чонгуку Чохён относился по-товарищески, отцом звать не велел, а так — Хён. Чонгук из кожи вон лез, чтобы угодить отчиму в благодарность за мать, которая под его присмотром да приветом расцвела и похорошела... Только вот того, что на городской ярмарке подхватит Чохён чёрную лихорадку и сгорит в неделю, — этого, конечно, никто не мог предсказать. Мать смерть мужа подкосила. Еле Чонгук её выходил, на ноги поставил. Поблёкла она, затухла. Ни света прежнего в таких родных и любимых тёмно-вишнёвых, почти чёрных глазах, ни светлой улыбки на тонких бледных губах. Тень, а не человек. После отца держалась: малыш Чонгуки был рядом, его надо было выходить, в люди отправить. А тут... Но Чонгук не сдавался. День и ночь пахал на поле и по дому, спал помалу, ел по чуть-чуть — всякий лучший кусок матери, всякое солнышко — ей в окна... И мать поднялась. Засеменили по дому её всегда чуть торопливые шаги, зазвучал уверенней всегда такой негромкий мелодичный голос. Много им двоим не надо было. Корову одну Чонгук продал, когда лекарства матери, захворавшей горлом, нужны были, так и второй хорошо обходились. Курей он развёл побольше, поросёнка вот недавно растить взял... Не запустил, не забросил хозяйство, что оставил им Чохён. Молодец. Так мать и сказала, тихо утирая слёзы, как стала разговаривать с ним подольше: — Ты у меня такой молодец, Гуки... Богом ты мне дан, сынок... Пропала бы я без тебя. Второй раз вытягиваешь... — Что ты, мам, — шмыгнув носом и отворачиваясь, чтобы скрыть невольные слёзы, ответил тогда Чонгук. — Это ты у меня молодец. Я там Зану подоил. Творогу бы наделать... Хорошо жили! И вот куда, ну куда он полез?! А всё чёртов Пак Чимин! Вот все беды у Чонгука от этого шебутного и постоянно ищущего себе приключения на задницу парня. Приглянулась ему какая-то там девица из герцогского замка, то ли прислужница, то ли с кухни — и стал он туда таскаться. Благо, дома у него три брата старших, мать и отец живы, так работой его, сыночку младшего да любимого, сильно не грузят, с женитьбой не пристают. Вот он наработает, что положено, и шляется по девицам. Чуть не всех окрестных да деревенских перещупал — решил на замковых перейти. Чонгуку с ним несподручно, он с работы мёртвым домой доползал, но у Чимина был дар: поднимать и мёртвого и тащить туда, куда влекла его неспокойная и бешеная до приключений душа. Именно этот неугомонный парень стал единственным, с кем смог Чонгук худо-бедно хоть как-то сдружиться в новой деревне, где, как и везде, чужаков не очень-то жаловали, хотя и не обижали ни на сходах, ни при дележе издержек. И только чтобы поддержать этого неуёмного Чонгук и полез в это дело. Месяц назад прискакал к нему Чимин возбуждённый больше обычного и таинственным шёпотом сказал, что, во-первых, благосклонности своей ненаглядной Чоён он добился, а она, чтобы удружить мил-дружку, поведала ему, что скоро в замке будет большой бал, что пригласят весь цвет местного дворянства, что сам герцог будет, хотя до этого замок Хресин он не очень-то жаловал, бывал здесь редко, раза три от силы, и оставил после себя ещё больше слухов, пару разбитых сердец местных красоток и, кажется пара ребят у замковых девушек появилась не то раньше срока, не то от духа какого — не иначе. Но всё слухи, слухи... Имён никто не называл, да и со свечой не стоял, так что собаки лают — ветер носит. А тут — приедет, да гостей навезёт! И — поговаривают — папаша ему всерьёз дыхалку прижал, так что женится этот дьявол. И невесту вроде как с собой привезёт! — И мне зачем знать это? — мрачно спросил Чонгук, сонно зевая: Чимин вытянул его почти уже спящего на сеновал. — Что мне за интерес до развлечения да радостей богатеев? — Да ты дослушай, ты не торопи! — недовольно прикрикнул на него Чимин. — Чоёни сказала, что на тот бал нужны будут слуги! Чтобы господ встретить да обиходить! Да во всякие службы в замке! Да на кухню, да в залы на балу прислуживать. А заплатят так, что на год хватит! Герцог Ким, конечно, тот ещё дьявол, но никогда на балах не обижает слуг, уж это проверено! И скоро по деревне собирать будут молодых и милых парней да девиц, чтобы обучить по-быстрому и в помощь замковым отправить! А мы можем сами вызваться, и тогда выбрать сможем, куда пристроиться! Мне Чоён кухню обещала! Там труднёхонько, но зато и кусок пожирнее, и плата чуть больше, потому — ответ держать перед самим дьяволом Кимом. И не возьмут туда любого! — Он окинул скептическим взглядом могучего Чона, который уродился высоким, сильным, но ловким и цепким до ужаса. — А тебе самое дело в залы, морда у тебя уж больно красивая... В голосе Чимина прозвучало восхищение и зависть. Чонгук знал, что при всей своей блядовитости Чимин страдал из-за своих пухлых немужественных щёк и глаз, которые были слишком узкими, когда он смеялся. Чонгука же поражало, что у этого парня хватало сил себя рассматривать и о чём-то, кроме усталости или неурожая, переживать! Себя Чонгук оценивал средне, больше ценил крепкие руки, которые могли много ухватить и поднять, широкие плечи и сильные бёдра, которые, несмотря на порой скудный кусок за столом, помогали ему справляться со всем хозяйством. Но Чимин уже не раз говорил, что Чонгук — просто невообразимый красавчик и, если бы он не терялся и почаще бегал на вечёрки и всякие деревенские праздники, то давно б его охомутала какая-нибудь местная красотка и быть бы его дому при невестке. Чонгук усмехался, но времени на все эти шалости не находил. Работа была его девкой, которой он отдавал всего себя. Да и не тянуло его как-то на девок. Нет, было несколько, зажимал, щупал, было и что посерьёзнее, хотя и не с его подачи. Приятно, да. Немного стыдно потом. Повторить? Можно, но некогда. — Зачем мне туда идти? — спросил он, лениво потягиваясь и разваливаясь на душистом сене. — У меня скот, у меня починки в доме воз и маленькая тележка! Крыша, забор. У меня лошадь охромела, надо копыта править, у меня... — У тебя, дурака, такая возможность заработать, что иным и вовек не снилась! И это даже если просто на один раз! А приглянешься какому дворянину ловкостью да расторопностью — в услужение пойдёшь, начнёшь платить не урожаем, а деньгами! Понимаешь, дурной? Настоящей монетой! — Что за блажь? — равнодушно спросил Чонгук. — В какое мне услужение? А хозяйство как же? — Да ведь это лучше и выгоднее! — всплеснул руками Чимин. — Вот я так непременно глянусь повару в замке! Уж я из кожи вон вылезу — а буду на герцогской кухне! Хоть небольшая какая работа, а всё лучше, чем в поле да на солнцепёке. Глаза Чимина сверкали решимостью, и таким он был милым и приятным в этот момент, что Чонгук невольно залюбовался им. Размяк. И составить ему поддержку согласился. Надо ж быть этаким дурнем! Ох, беда...

***

Нет, ну, чего греха таить, в замке ему понравилось. Огромное всё, каменное. Покои высокие, нетесные, дух захватывает, как глянуть вверх. Окна небольшие, но стеклом кое-где цветным крытые, занятные. Кухня большая, народу там куча. Но оттуда его погнали, сказали, что его место — комнаты, конюшня или на самом деле — с этаким-то личиком — в залы прислуживать. Чонгук скрипнул зубами на "личико", но промолчал. Мать обрадовалась, когда он сказал, что хочет подзаработать, посмотрела на него с такой гордостью, так любовно огладила рукой плечи, поправила чёрные, как смоль, кудри, в рубаху нарядила лучшую... Нельзя здесь нос воротить от доброго слова и выпендриваться. И пошёл он учиться тому, как подавать на стол и разносить кушанья и напитки по залу. И надо сказать, у него получалось это ловчее всех, кого набрал замковый главный, Мин Шихёк, который вечно бледным бегал, орал на всех, и видно было, что бал этот несчастный он чуть не главным делом жизни своей почитает. И всё ему не так, и все ему не те! А вот на Чонгука смотрел как-то даже благосклонно, кивал, когда тот ловко одной рукой ухватывал большой разнос с горячим и легко нёс до стола, гнулся осторожно и ставил прямо в серёдку. И шагать с ровной спиной этот главный Мин заставлял Чонгука меньше, чем остальных, говоря, что у него и так получается нести себя, как надо. Чонгук хмыкал на слова "нести себя", но, видимо, и впрямь делал всё, как надо. И вечерами они валялись на мягких постелях в комнате для слуг с Чимином и хвастались друг перед другом своими удачами. Чимин тоже пришёлся ко двору в кухне и за месяц стал чуть не любимчиком у главного повара Мин Юнги, человека мрачного, злобного и неразговорчивого. — Но это всё враньё, — убеждённо говорил Чимин. — Он неплохой. Просто нрав у него суровый. Так а то как с людьми управляться? Нет, нет, он не плохой. — И улыбался как-то странно и растерянно. Чонгуку сшили чудной наряд для бала, как и всем прислуживающим в залах: светлые штаны, узенькие-узенькие, обтягивающие весь срам, который прикрывала длинная перепоясанная золотым шнуром синяя рубаха. И когда они выстроились перед Мин Шихёком — все в новых одеждах, ровные, как на подбор, двадцать человек, тот даже языком щёлкнул от удовольствия, а на Чонгука отдельно прямо загляделся и улыбнулся ему странно-сладко. Но тот думал только о том, как бы сбежать в этом наряде и маме показаться. Уж верно, радости и гордости её предела не будет, как увидит его таким. Но ему сказали, что выходить никуда нельзя, что этим вечером ждут первых гостей и с ними — самого герцога Кима. Однако когда дело дошло до встреч, Шихёк почему-то Чонгука отправил на украшения залов к балу. Вроде как он и повыше, и посильнее, а там и таскать надо, и высоко взбираться по приставным лесенкам... В общем, до гостей не допустил, герцога Кима перед балом Чонгук так и не увидел, но, хотя и расстроился сначала, а потом вошёл во вкус, отдаваясь новой работе с удовольствием: помогал и делом, и словом, послушно исполнял, что велено, лез, куда просили, таскал, переставлял, вешал... В общем, понравилось ему и это. А вечером накануне бала в его комнату, где жили всё это время они с Чимином и ещё пятью молодчиками, заглянул Шихёк и поманил за собой. Чимин, с которым они до этого болтали о Чоён и её подружках, с которыми она пообещала Чонгука познакомить после бала, как все поразъедутся, вдруг встрепенулся, дёрнул на себя Чона и прошептал быстро и порывисто: — Ты это... Осторожнее с ним... Не это... Не позволяй ничего, понял? — Чего позволять? — озадаченно моргнул Чонгук. — Ничего, — сверля его выразительным взглядом, сказал Чимин. — Вот чёрт полосатый... Чонгук пожал плечами и пошёл за Шихёком. И слова Чимина понял только в течение разговора, когда главный Мин, сначала расспрашивая его с участием о доме и семье, подсаживался всё ближе и ближе, а потом, когда ничего не понимающий Чонгук попытался отстраниться — уж больно близко сидел Шихёк и слишком смущал своими взглядами — мужчина вдруг крепко его обнял, на несколько мгновений прижался горячими губами к распяленным в изумлённом выдохе губам Чонгука, а потом жарко зашептал в ухо: — Гуки... Ты такой милый, такой славный... Гуки, малыш мой... Останься со мной этой ночью, Гуки, дай мне попробовать тебя... Смотрю на тебя, смотрю... Душу мне вынул, чертёнок, от блудливых мыслей спасу нет! Ласкать буду так, как никакая девка никогда не ласкала, понравится тебе, очень понравится! Нежным буду, добрым, Гуки, награжу, коли послушным будешь и дашь сделать всё, как хочу, не обижу, слышишь? Ты такой, я тебя просто... Чонгук вырвался легко и ломанул к дверям молча, потому что все слова как-то потерялись по дороге, зато подташнивало знатно. Он и не помнил, как выбежал из комнаты Шихёка, как добежал до своей... Чимин, видимо, сразу всё понял. — Вот сука, — прошептал он и кинулся за водой. Нет, Чонгуку было не страшно, не обидно, не больно... Было мерзко. Почему-то хотелось бить морды. И спать. Как будто его нутро тянулось в спячку, не в силах понять, что это вообще за хрень была такая. — Что мне теперь делать? — клацая зубам, спросил он сидящего рядом и чуть поглаживающего его по плечу Чимина, злобно хмурящегося и шипящего проклятия мерзкому старику Мин Шихёку. — Как мне?.. Уйти? На бал... Как же я?.. — Ещё чего! — зло отрезал Пак. — Ты столько сил положил на этот бал, столько времени грохнул — и на попятную? Не тронет он тебя, не посмеет: у него каждый на счету сейчас, и так они в страхе, что не справятся: уж больно гостей много! — Много, — кивнул Чонгук, которого всё ещё потряхивало от какого-то странного и противного чувства, как будто он облизал гадину и она его ужалила, отравила, и теперь он томится и не может никак успокоиться. — Я вчера это... цветы в оранжерее резал, так все почти и срезал — а то на комнаты гостям было. Правда, для зала тоже много пошло... И что? Думаешь... не погонит? — Да если кто узнает, что он тебя в постель хотел затащить, погонят его господа хорошие, Гуки, — сквозь зубы процедил Чимин и зло сплюнул. — Фу, против воли на такое... Правду Юнги сказал, что он совсем себя потерял из-за тебя. — Да что за хрень такая? — стуча зубами от внутреннего холода, вызверился Чонгук. — При чём тут я вообще? — Понравился ты ему страсть как, — пояснил Чимин, накидывая на него одеяло и укутывая на груди. — Ты чего дрожишь, а? Эй, Гуки... Всё хорошо, Гуки, перестань... — Я и сам не знаю, — стараясь зажимать в себе дрожь ответил Чонгук, чувствуя в душе всё чернее сгущающуюся тоску. — Ненавижу... Сука... Он меня... Сука! — Он всё равно даст тебе завтра служить, Гуки, — утешал Чимин. — Ты лучший, я сам слышал. Непонятно, правда, чего он тебя к гостям не выпустил, все удивились, но я так подозреваю, что эта тварь просто ревнует тебя. На самом деле, Гуки, таких развращённых и падких на красивых парней среди этой клятой знати много. — На парней? — У Чонгука глаза на лоб полезли. — А как... Да что за хрень ты городишь? — Эх, душа моя невинная, — тихо пробормотал Чимин и погладил его по голове. — Не думай об этом, Гуки. Не стоит. Отработаем завтра, деньгу получим — и домой. — А как же, ты же вроде глянуться кому хотел? — недоверчиво спросил Чонгук. — Всё? Не хочешь больше? — А я и глянулся, — тихо и печально ответил Чимин. — Только вот, кажется, совсем не тому, кому надо бы... — Он сквозь силу улыбнулся на озадаченный взгляд Чонгука и потрепал его по волосам. — Не думай об этом. Главное — завтра не оплошать, получить расчёт — и на свободу! Не оплошать, да... Не оплошать.

***

С этим самым "не оплошать" сначала всё было как нельзя удачно. И проснулся он утром полный сил, никак не отзывалось в теле вчерашнее происшествие, как и не было ничего. Так же повёл себя и Шихёк — будто и не было ничего. Только смотреть на Чонгука перестал, ни разу не обратился к нему, пока давал последние указания. Ну, и отправил снова в залы — делать нити живых цветов и вешать их. На этом Чонгук и погорел, наверно. Будь он в другом месте... Та девушка... Впервые он увидел её в малом зале для дам, который он украшал. Она долго и пристально разглядывала его. Нахально, не стесняясь. И когда он пару раз ловил её взгляд, занятый нанизывание изящных чашечек лилий на крепкие нити, то она ему улыбнулась. А потом и он ей. Она была потрясающе красивой. Тёмные волосы, зачёсанные в высокую прическу, белая, как снег, кожа, тонкая беззащитная шея и юная манящая грудь в глубоком вырезе, слегка прикрытом тонкой кружевной тканью, которая не скрывала — увы — ничего. Тонкая талия, тонкие руки в пышных прозрачных рукавах... На ней было очень красивое платье, хотя до бала было ещё несколько часов. Она стояла рядом с двумя какими-то дамами, явно высокородными, которые вели чинную беседу, и ей было с ними невыносимо скучно. По крайней мере, Чонгук, который заинтересовался её настойчивыми взглядами и стал за ней исподтишка наблюдать, сделал такие выводы. Иначе зачем благородной аристократке так откровенно следить глазами за слугой, который выполняет всего-то свою работу. Но девушка в конце совсем осмелела и смотрела почти открыто, ничего не боясь. Дамы так и говорили лишь друг с другом, а она иногда мило зевала, прикрывая очаровательный румяный ротик узкой белой рукой, отягощённой толстыми кольцами с какими-то красивыми блестящими камнями. Она ему и вправду понравилась — та девушка. Потом, когда дамы ушли и потянули её за собой, Чонгук улыбнулся сам себе и похвалил себя за сдержанность, а после забыл о ней на какое-то время: чем ближе было начало бала, тем тревожнее становилось среди слуг. Шихёк лютовал, гоняя их нещадно, досталось и Чонгуку, который нерасторопно наливал прохладительное в большие цветные стаканы и запоздал к первым гостям в большой зале. Главный Мин налетел на него, зашипел, чтобы он шевелил своей задницей, Чонгук сжал зубы и даже глаз на него не поднял. Только действовать стал быстрее, хотя старался действовать всё так же аккуратно. Первый выход свой в зал он помнил не очень хорошо, потому что волновался. Но всё обошлось как нельзя лучше. Хотя толпа людей в богатых нарядах была велика, зал был полон самых разных запахов, мужчины и женщины сновали у него под руками и мимо рук, а его заботой было не уронить огромный разнос с напитками. И он справился! И только когда последний стакан у него подхватил какой-то щёголь в цветастом наряде, он выдохнул и быстро прошёл в кухню за новым. Но там его перехватил Шихёк и заорал, чтобы он немедленно шёл в малый дамский зал, потому что кто-то там бестолковый не справляется. И пошло-поехало. Шихёк гонял его нещадно, отправлял туда, где не хватало людей, послал в подвал за новой порцией фруктов и поставил на их помывку, хотя это точно было не его делом. Но Чонгук и слова не проронил, всё делал быстро, ловко, исполнительным был до тошноты. И видел, что Шихёка именно подташнивает от того, что никак не может он к чему-то придраться. А Чонгука злорадство какое-то охватило: хрен тебе, а не повод вышвырнуть меня, не заплатив. Все бегали, все суетились, и в этой суете ничего и никого, кроме бесконечных разносов, а потом и блюд, наполненных ароматной и аппетитно выглядящей едой, Чонгук и не запомнил. Сколько раз он приносил мясо? Над чьими тарелками склонялся? Сколько раз в подвал сбегал? В конце концов, он почувствовал, что устал дико. И не столько от беготни, сколько от пестроты, суеты и мелькания огней вокруг. Когда понял, что спина и руки начинают дрожать, решился и быстро попросил шустрого и милого Чхве Сана себя прикрыть: надо было хоть немного выдохнуть. Бал шёл своим чередом, гости вроде как первый голод утолили, пошли плясать — можно было немного и расслабиться. И Чонгук прошёл на крытую террасу в правой стороне замка, подальше от большого зала, от гостей, от суеты, от крикливого, раскрасневшегося от волнения Шихёка. Он остановился у перил, опёрся на них и глубоко стал дышать свежим зимним воздухом. Ему вовсе не было холодно в его наряде. Наоборот: морозец приятно остужал ему голову и напоминал своей свежестью, что вся эта человеческая маета, которую он сегодня увидел во всём её неприглядном непокое, — это всё временно в его жизни. "Глянуться кому, чтобы уехать в город? И жить вот этак постоянно? — думал он, подняв голову к звёздам, давно украсившим небо. — Нет, Чимин, нет. Это не для меня. Никуда я не поеду, потому что никуда мне не..." Тонкие белые руки обняли его, а тёплое тело прижалось к спине. Он вздрогнул: точно... Аромат непривычных, чуть приторных духов он чуял чуть раньше, но лишь поморщился на него: он был лишним в этом откровенном его разговоре с самим собой под этим чистым звёздным небом. Но их обладательница прижалась сильнее и прошептала: — Не оборачивайся, мальчик, прошу. Я испугалась, что ты закончил работу и ушёл уже, побежала искать... Но не подсказали бы — не нашла бы... — Миледи... — растерянно забормотал Чонгук, пытаясь повернуться. Но девушка не дала: — Чш-ш... Ты же из крестьян, да? Не слуга. Это видно. Слишком открытый и добрый взгляд. И никакого обмана... И улыбаешься так мило, так приятно, словно гладишь теплом внутри всё... Ах, я болтаю много, слуга, но ты должен простить меня: я так хотела с тобой ещё раз увидеться и рада, что могу вот так — просто стоять... — Миледи, прошу вас, — снова попробовал Чонгук обернуться, осторожно взял тонкие кисти в свои ладони, сжал и попытался отстраниться, но девушка уткнулась лицом в его спину, между лопатками. Её волосы защекотали ему шею, и он замер, чуть подрагивая от приятного ощущения. И... от желания. Ему захотелось обнять её — эту девушку. Почему-то сейчас ему совсем не хотелось думать о том, кто она и кто — он. Она так жалась, так откровенно желала его близости, что это не на шутку взбудоражило его, разгоняя по венам разгорячённую этим вечером и мало пока остуженную морозом кровь. Но он сдержался, напоминая себе, что если что, ему несдобровать, а у него мама, так что лишь вдохнул поглубже и тихо сказал: — Прошу вас, миледи, если кто увидит... — Ах, какой же трусишка! — задорно засмеялась незнакомка и снова потёрлась лицом о его спину. — Такой сильный, такой большой... Не то что эти, что вокруг... — Последние слова прозвучали с тоской. — Меня, милый мальчик, выдают замуж за самого дьявола. Холодного, как ледяная глыба, и жестокого, как варвар. Он и не смотрит на меня, он погубит меня, милый... И все вокруг его так боятся, что и утешить меня некому, и сказать поперёк ему — никак... А ты... Ты такой сильный и ловкий, и улыбка у тебя целительная. Я вот смотрела на неё в зале вроде и недолго, а как будто в сердце снова что-то зажглось и от тоски вылечилась. И ты красивый... такой красивый, мальчик! Он тоже просто воплощение красоты, но твоя — живая, огненная, а он этой красотой лишь отвращает меня, меня тошнит от его красоты! Не бойся меня... Мне только немного бы погреться рядом с тобой, милый мой простачок... — Миледи... Чонгук чувствовал, как его душу заполняет отчаяние. Он не понимал, зачем девушка пришла сюда и обнимает его, если у неё есть жених. Он не понимал, чего она ждёт от него, от несчастного убогого слуги, хотя сама наверняка из высшего света. И такая красивая, такая милая... Он был уверен, что это именно та красавица, что строила ему глазки днём в зале. И это было ужасно приятно, что она находит красивым его, что ищет у него тепла. И он бы дал ей это тепло, обнял бы и унёс куда-то, чтобы сберечь от того дьявола, что станет её мужем, но ведь это глупо, ничего он не сможет сделать. Да и, честно говоря, что делать — он тоже не совсем понимал. В смятении рвалась его душа, а он лишь сжимал тонкие холодные пальцы и, прикрыв глаза, позволял ей молча дышать ему в шею сзади, прижиматься к спине и, кажется, плакать. Но потом она надавила на его плечи, и он повернулся. Глаза в глаза... У неё были очень красивые глаза — тёмно-карие, глубокие, с длинными чёрными ресницами и невинным нежным взглядом. И губы... Губы манили, словно спелые розовые черешни, что так любил Чонгук. Целовать её было сладко. Она оказалась весьма умелой в поцелуях, было приятно мять её податливые губы, а потом она стала сама легко покусывать его губы, робко поглаживая и сжимая пальцами плечи. И Чонгук с наслаждением отдался этому поцелую, позволяя незнакомке делать всё, что она хочет. И голос — холодный, твёрдый, жестокий — обрушился на них, как ушат ледяной воды в жаркий июльский полдень на разгорячённое работой тело: — Серьёзно, леди Сон? Со слугой? Вы променяли меня на слугу? На жалкого раба, который и хотел бы — не мог бы вам отказать из-за трусости перед господами? Они в смятении отпрянули друг от друга, и ужас, исказивший прекрасные черты девушки, напугал Чонгука гораздо сильнее, чем голос... принадлежавший невероятно красивому молодому человеку, который стоял неподалёку, скрестив руки на груди и чуть опираясь плечом на каменную колонну. Чонгук застыл, поражённый внешностью этого лорда: столь властным, сильным и уверенным был его взгляд, мерцающий сейчас огнём презрения, столь чудны и соблазнительны были бледные губы... Всё лицо его дышало гневом, но в этом своём гневе он был невероятно привлекателен. Смотрел мужчина только на девушку, что застыла в ужасе, отпрянув от Чонгука, пригвождённая к полу словами лорда: — Мне стыдно за вас, леди Сон. И мне противно то, что вы так посмели вести себя в моём же доме, с моим же слугой. Надеюсь, и вы, и ваши родственники, что попытались подсунуть мне столь малоблагочестивую девицу, покинете мой дом в самое ближайшее время! Уже завтра утром я не желаю видеть вас, и только если вы благоразумно скроете то, что здесь натворили, я забуду о вас и не стану позорить перед тем несчастным, кто решится взять вас замуж. Но если хоть раз ещё вы явитесь передо мной или попробуете пролезть ко двору моего кузена, я опозорю вас и открыто всё расскажу. Вон! Последнее слово отозвалось низким и яростным гулом от стен площадки, хриплым вороном каркнуло, кликая беду. И девушка опрометью бросилась, закрывая лицо руками, к выходу с террасы. И только тогда взгляд тёмных, налитых гневом глаз обратился на несчастного Чонгука, который всё это время взгляда не мог отвести от прекрасного лица молодого лор... герцога Ким Тэхёна. Именно тогда до него дошло, кто перед ним, чьей невестой была незнакомка, с которой он так сладко целовался только что, оскорбленье кому он только что нанёс. — Взять! — прозвучало коротко и громко. Стража, которая к этому времени появилась на террасе, накинулась на Чонгука с такой охотой, как будто он был страшным врагом, вором, что проник в дом и грабит хозяина. Хотя... может, это было недалеко от истины. Чонгук не мог защититься, так как его сразу повалили, напав втроём, он попробовал прикрыть лицо и живот, но почти сразу потерял сознание от страшного удара по голове. И очнулся в каменном мешке и с полным осознанием того, что ему конец.

***

Он с тоской проводил в высоком окне последние бледные лучи солнца, и его мрачное пристанище полностью погрузилось во тьму. Он просидел здесь весь день, и ему казалось, что он провёл здесь уже много времени, потому что то нырял в мутный, отдающий болью сон, то снова открывал глаза и видел всё одно и то же. Потом он очнулся оттого, что ему принесли есть. Впрочем, есть то, что виднелось на дне маленькой миски, из каких кормят собак, было невозможно, так как запах кислого и гнилостного перебивал любые мысли о голодном животе. Чонгук даже не взял её в руки, эту миску, так как уловил мерзкий запах со своего места. Да и вставать, собственно, было тяжко: спина саднила, гудела голова и очень ныло плечо и правая стопа. Когда он в следующий раз открыл глаза, миски уже не было, а в каморке плыла синеватая мгла звёздной ночи. Зверски хотелось пить, и он безумно обрадовался, когда увидел в том месте, где раньше стояла миска, небольшую кружку. Вода была несвежей, ледяной, но он пил её с таким наслаждением, как будто это был матушкин праздничный кисель из вишни, который он так любил. Матушка... Чонгук невольно глухо промычал от боли в дёрнувшемся тоской сердце. Что будет с ней, когда его казнят? Что скажет ей Чимин? Как будет она одна? Да и — будет ли? Что подумает о нерадивом, глупом сыне, что пошёл на поводу у дьявольского наваждения и поддался своим желаниям? Вопросы один горше другого падали на сердце Чонгука огромными острыми камнями и ранили его, так как ни одного утешительного оправдания для себя, ни одной светлой мысли найти он не мог. То, что это конец, он понимал, не пощадят и не отпустят, просто всыпав горячих, как это было бы, опозорь он какую девку из дома побогаче. Нет. Он целовал благородную даму, вернее, юную даму, и прощения ему не было. Загнав себя этими мыслями, что пришли на смену мутному полусну, он вздрогнул и быстро сел на своём неудобном каменном ложе, когда услышал звук открываемых замков и дверей. И шаги — мерные, твёрдые — шаги нескольких человек прозвучали для него грозным набатом. "Только не публичная казнь, — помертвев от ужаса, подумал Чонгук. — Пусть уж здесь лучше, чтобы мать не узнала... Не увидела!" В свете факела фигура герцога Ким Тэхёна выглядела ещё стройней, уже, но лицо, будто подсвеченное адским пламенем, мрачное и злое, всё равно показалось измученному сознанию Чонгука самым прекрасным, что он видел в мире. Рядом с герцогом стоял стражник, который держал факел, и ещё один человек, высокий, широкоплечий и удивительно красивый, но иной, строгой красотой. Он был выше герцога Кима на полголовы, взгляд у него был усталым, даже вымученным, и смотрел он на Чонгука с брезгливым любопытством. Они молчали, разглядывая его, как зверя в клетке, а он, потупив глаза, ждал, что они решат. — Подними глаза, смерд, — прозвучал холодный властный голос. Чонгук вскинул взгляд и испуганно уставился на герцога Кима. Прямо в глаза. Свою погибель и море золотых огней увидел он в них, и мелькнула у него дикая мысль, что если его хотят утопить именно в этом море, то он и противиться не будет, так как слаще этой смерти и придумать нельзя. — Как ты смеешь так на меня смотреть?! — почти крикнул вдруг герцог Ким, от чего вздрогнул не только Чонгук, но и тот мужчина, что пришёл с ним. — Ох, стоит ли так кричать на него, Ваша Светлость, — недовольно пробурчал он. — Напугали. — Этот дерзкий мерзавец, кажется, совсем не понимает, что натворил, Сокджин, — зло, но с каким-то странным светом в глазах ответил ему герцог Ким. — Эта тварь своими руками разрушила мой благословенный небом брак... — Лицо герцога исказила яростная насмешка. — ...а теперь пялится на меня, как пёс на кусок мяса в витрине! — Этот засранец просто на самом деле ничего не понимает, — раздражённо ответил тот, кого назвали Сокджином. — Но и я не понимаю, какого чёрта мы здесь делаем? И почему его до сих пор не дерут на сеновале розгами до полусмерти, раз уж вы так выбесились из-за своего... хмм... — Он ухмыльнулся. — ...благословенного брака. — Прошу вас, Ва... Ваша Светлость... — Чонгук услышал свой голос будто со стороны, а в следующий миг рухнул на колени перед решёткой. — Умоляю вас, не казните меня! Накажите, ведь я виноват, но умоляю: дайте жить! Бога молить буду за вас... Матушка у меня... Матушка... Не переживёт... — И в чём же ты виноват, смерд? — насмешливо и жестоко улыбаясь, спросил герцог. Чонгук глубже вжал голову в плечи и опустил ниже запылавшее лицо, а Ким продолжил: — Что молчишь, пёс? Кто научил тебя лапать благородных дам? Кто сказал, что можно зажимать их в дальних галереях? Кто надоумил на то, чтобы воровать их сладкие поцелуи из-под носа у жениха, а, мерзкое животное? Чонгук молчал, придавленный тяжестью этих обвинений, словно камнем. Он ведь не хотел... И не он начал это всё... Но как он это скажет? Та девушка... Леди Сон... Ей и так пережить предстоит ужасный позор. Чонгук умрёт, и кончатся его мучения. Да и скажи он правду — что изменится? — Или ты скажешь, — вдруг совсем иным, коварно-вкрадчивым тоном заговорил герцог, — что юная леди сама кинулась в твои объятия? Может, ты скажешь, что и не желал её, что она пошла за тобой сама и ты не посмел ей отказать? "Так и было, — подумал Чонгук, зажмуриваясь от дикого желания кинуться на железные прутья и биться о них, крича "Да! Да! Да!" — Только что это поменяет? Мне рассказывали, я знаю: мне конец. Может, коли я промолчу, твоё ледяное сердце её пожалеет". И он сжал зубы и помотал головой. Но не смог и слова произнести. — Что? Нет? — герцог Ким явно издевался, и это доставляло ему наслаждение. — Странно, но ведь мы оба знаем, что так и есть, разве нет? Она не выглядела сильно обиженной, когда трогала тебя, и по её лицу было видно, что для деревенского дурня ты слишком неплохо целуешься. Я ведь наблюдал за вами и отлично это помню! — Может, хватит? — снова раздражённо вздохнул спутник герцога. — Ясно же, что этот тупой малый ничего тебе не скажет. Он настолько глуп, что даже не попытался спасти свою шкуру, чего ты хочешь от него? — Вот именно... — Голос Кима вдруг стал странно задумчивым. — Я не верю, что он настолько тупой, мне рассказывали о нём... То есть... спрашивал я. — Он запнулся, но потом продолжил. — Приготовь мне его, Сокджин. — Вы с ума сошли, герцог Ким? — тут же ощетинился мужчина. — С этим? Он больной, может? Он... Нет, прав ваш батюшка, прав, вы на самом деле... — Ты сделаешь это. И лекарю покажешь, и почистишь. И вообще. Не медли: сегодня ночью он должен быть у меня. Я сказал. И герцог Ким, резко развернувшись, гордо пошёл к выходу из темницы, ни на кого не глядя. Но почти у выхода остановился, и Чонгук, который стал уже медленно подниматься с колен, едва веря в то, что его не убили тут и сразу, услышал: — И ещё... Сокджин... дай ему... Чтобы не орал и не противился сильно. Я не слишком, кажется, зол. — Тогда вообще какого... Дальнейший разговор Чонгук не услышал. Да и то, что услышал, не понял. Чтобы кто орал? Кто не противился? И противился — чему?

***

За ним скоро пришли. Схватили грубо, но не били. И он подумал, что его решено было убить по-тихому, потому что публичную казнь подготовить было бы за такое время трудно. К этому времени он уже и с матушкой попрощался, и Чимина мысленно простил, и даже попробовал успокоиться, но как только увидел стражников, колени у него ослабели, и он почти повис у них на руках. Однако эти суровые, с холодными лицами парни поволокли его вовсе не наружу — в сарай или за пределы замка, где можно бы было по-тихому его придушить, — а куда-то в правое крыло. Как выяснилось — в купальню. Там поражённому тем, что ему дадут умереть чистым, Чонгуку приказали тщательно вымыться, обтереться чудно пахнущим мылом — и снова вымыться. А потом его снова повели, в этот раз испугаться он не успел, так как сразу понял, что ведут его к лекарю. Это был дико, странно и жутко смущающе. Деревенский лекарь никогда ниже пояса его не смотрел, а этот полез чуть не прямиком к его заднице и естеству, при этом совсем мало уделив времени остальному между прочим весьма избитому телу. Лишь нахмурился, когда осматривал лодыжку, но быстро и туго перевязал её — и потребовал развернуться и наклониться вперёд. А когда Чонгук, почуяв на сокровенном неладное, попробовал сердито возразить, лекарь, невысокий плотный мужик с брюзгливым выражением на усталом лице, коротко спросил: — Хочешь, чтобы я стражу позвал и они тебя держали, пока я тебе в штаны полезу? Рассудив здраво, Чонгук выбрал меньшее из зол. И то, что это были цветочки, он понял очень быстро. После того как лекарь бросил пришедшему за Чонгуком Сокджину: "Чист и здоров, даже слишком как-то. Наверно, потому что не жрал ничего последние сутки", тот закатил глаза и дёрнул юношу за руку: — Пошли. Как хоть тебя зовут, бедолага? — Чонгук, — сквозь зубы прошипел красный от злости и бешеного смущения Чон. — Какого хера вы мне всё это делаете? Что, без пальцев вашего поганого лекаря в моей заднице меня нельзя было избить или убить? — Уби-ить, — присвистнул Сокджин, насмешливо глядя на него. — Это было бы слишком легко, малой. Кажется, ты понравился дьяволу. Так что все котлы в нашей преисподней в твоём полном распоряжении. И начнём мы с малого. Ты знаешь, что такое клизма? Следующие пару часов из своей памяти Чонгук постарается выкинуть, обязательно постарается. Потому что это было странно, мерзко, больно и стыдно одновременно. Единственное, что было неплохо, — ему дали поесть. Вкусно, но на вкус Чонгука как-то легковато. Ни картошки, ни жирного мяса. И маловато. Но съел он всё с удовольствием и после вежливо поблагодарил. Потом Сокджин принёс ему какой-то янтарный напиток в бокале. Правда, когда отдавал, смотрел как-то странно, как будто не решался давать. Но всё же протянул и, глядя на то, как Чонгук с удовольствием пьёт, сказал нерешительно: — Ты просто так на него смотрел... Надеюсь, я не ошибся, иначе мне конец... Но я больше не могу смотреть на то, как он губит себя и всё вокруг себя... Может, малой, он прав и ты не совсем обычный. Поэтому его так тянет попробовать тебя сломать... Просто будь с ним помягче, малой... Просто будь поласковей. Он, знаешь... неплохой. — Прямо как Юнги, да? — неожиданно даже для себя вдруг хихикнул Чонгук и тут же испуганно прикрыл себе рот ладонями. — Ой... Пр... Простите... Что-то явно было не так. Он чувствовал себя так, как будто отлично выспался, отдохнул и все-все беды, что рушились на него последнее время, отступили и уже совершенно неважны. Он изумлённо прислушивался к себе, но не чувствовал ни прежнего страха, ни раздражения, ни слабости из-за неопределённости того, что его ждёт. Всё было... просто прекрасно! И коридоры замка были такими высокими и красивыми, а эхо, которое оставляли в этих стенах их шаги, было могучим и чистым — как у настоящих великанов. И Чонгук радостно улыбался этой мысли почему-то мрачному Сокджину, который был в целом очень даже хорошим, не бил его, не попрекал, не угрожал, только вот улыбку бы ему, а то такой красивый, но такой серьёзный! И Чонгук ласково ему улыбнулся, а потом решил вдруг подбодрить: — Вы очень красивы, господин! Не сердитесь! Вам бы улыбка так к лицу была! Сокджин приподнял бровь и покосился на него подозрительно, потом хмыкнул и покачал головой. — С дозой что ли переборщил? Чёрт... Вот чёрт... — пробормотал он как будто про себя и стал ещё мрачнее и беспокойнее. И Чонгук решил больше ему ничего не говорить: только хуже сделал. Но эта неудача не расстроила его. Он переключил внимание на двух стражников, которые сопровождали их с Сокджином. Это были огромные суровые мужики, которые тоже были в общем-то достаточно милыми, хотя и смотрели на него, на Чонгука, с какой-то ревнивой злобой. Но да ничего, Чонгук-то знал, что ни в чём перед ними не виноват, так что, если удастся, они объяснятся и, может, станут друзьями! А потом они втолкнули его в какую-то комнату, заперли за ним дверь и он остался один. Комната была большой, очень богато обставленной, посреди неё возвышалось поистине королевское ложе, не иначе: просто кроватью назвать это величественное сооружение язык не поворачивался. Он с восхищением обошёл его и присвистнул. А потом подошёл к окну. За ним гуляла мутная белёсая пурга, ветер гулко выл, просясь в тёплые, отлично протопленные покои. И у Чонгука стало ужасно хорошо на сердце, хотя он искренне был изумлён тому, что его сюда привели. Если они хотели, чтобы он побыл немного вот так, в тепле, чтобы он вдруг поспал на этом ложе — то он совершенно ничего не понимает, однако... — Подойди сюда, мальчишка. Ледяной тон голоса, который раздался за его спиной, заставил Чонгука содрогнуться, как будто его пронзило морозным копьём от макушки до пяток. Он хрипло вскрикнул и резко обернулся. От этого у него немного помутнело в глазах, но когда он проморгался, то просто замер от восторга из-за картины, которую увидел: на краю ложа сидел герцог Ким Тэхён. Вопреки суровому и холодному голосу, поза у него была вполне расслабленной, а выглядел он... как ангел, сошедший сюда прямо из самой светлой и отчаянной мечты Чонгука. Правда, там, в мечтах, если и мелькали, то деревенские красотки, но герцог был гораздо прекраснее их всех вместе взятых. На нём были белые короткие штаны и свободная белая рубаха с вырезом чуть не до середины груди. И светлая, чуть золотящаяся в мерцании свечей кожа — вот именно она, наверно, и свела Чонгука с ума. Или яркие, сияющие таинственными звездами глаза, властно притягивающие его. Или покрытые лёгким розовым румянцем щёки, или губы, капризно изогнутые в полупрезрительной улыбке, или шея — светлая, лебединая, нежная... Или запах — свежий, ягодно-цветочный, который почему-то источал весь герцог Ким... Чонгук сглотнул и растерянно заморгал, пытаясь уловить, чего хочет от него это божество. Божество же вытянуло к нему руку и пощёлкало пальцами, а потом снова произнесло, но уже не высокомерно, а бархатно, томно, чуть поигрывая бровями: — Я сказал подойти ко мне... как там тебя... Чонгук? А ты стоишь и снова пялишься на меня! Ну? Быстро! Словно заворожённый, Чонгук медленно подошёл, встал перед ним и под полным тяжёлого любопытства взглядом вдруг, поддаваясь какому-то внутреннему порыву и неуклонно растущей внутри восторженной радости, быстро опустился на колени, не сводя глаз с герцога. Его Сиятельство, очевидно, этого не ожидал, его ресницы дрогнули, а глаза распахнулись от удивления. — Что ты... делаешь... глупый мальчишка? — выговорил он и медленно сглотнул так, что под тонкой кожей дёрнулся мягкий бугорок кадыка, на который Чонгук тут же посмотрел и невольно облизнулся — такой привлекательной показалась ему мысль о том, насколько сладка кожа, скрывающая этот кадык. И герцог заметил это, тут же сжал кулаки и стукнул себя по колену, гневно вскрикивая: — Эй! Я с тобой говорю! Встать! Чонгук снова поднял на него глаза и почувствовал, что не может не улыбнуться: лицо Кима было странно потерянным, он явно не того ожидал от простолюдина, которого зачем-то позвал в свою опочивальню. — Ты прекрасен, мой лорд, — хрипло сказал Чонгук, который не мог больше молчать. — Ты ангел, да? Чудный, чудный такой... Ты прекраснее всех, кого я видел хоть когда-то!.. — И он, повинуясь непреодолимому желанию коснуться мужчины, резко склонился и ткнулся лбом в его колени, обхватил его ноги, укрытые ужасно приятными на ощупь чулками, и зашептал: — Ты мой ангел, ангел мой... Я и подумать не мог, что смогу коснуться тебя, мой ангел... Я так виноват перед тобой, я такой дурной, так накажи меня, убей, растерзай, но не прогоняй, не коснувшись... Ангел.. Ангел мой... Чонгук с гибельным восторгом чувствовал, что его жутко и как-то совершенно по-дурацки ведёт, он почти не понимал и сам, что говорит, но зато слишком хорошо ощущал, как под его губами чуть подрагивают колени, мягкие, округлые колени его божества. — Ты спятил, смерд, — странным, ломким голосом проговорил герцог Ким и вдруг ухватил его за волосы одной рукой и дёрнул вверх, заставляя поднять лицо. — Почему ты... Как смеешь трогать меня?! Как смеешь говорить со мной! Почему не воешь от ужаса?! Ты... Почему ты такой?! Он выговорил это почти со страхом, пытливо заглядывая в лицо Чонгука, который прикрыл от наслаждения глаза: эти тонкие сильные пальцы в волосах — они явно были созданы, чтобы вот так терзать Чона и дарить ему дрожь по всему телу от восторженного возбуждения. Он не ответил герцогу, но когда Ким схватил его за подбородок пальцами второй руки и заставил ещё выше поднять лицо, он исхитрился, вильнул головой чуть вбок и коснулся этих пальцев губами, а потом перехватил их, не давая Киму отдёрнуть руку, прижал к своему рту уже увереннее — и сладко прорычал от того, насколько желанно это было, насколько волшебным было это ощущение: тонкая кисть в ладони и горячие пальцы на губах. — Да что ты творишь, мерзавец! — с каким-то отчаянным страхом выкрикнул герцог. — Что ты себе... позво... аха... ты... Пальцы его пахли свежестью и были невероятно приятными на вкус, и Чонгук хрипло замычал от удовольствия, прикусив их. Хотя и понимал, что герцог его сейчас ударит, а может, и убьёт, но оно того точно стоило! Однако Ким замер, не в силах оторвать глаз от Чонгука, который пожирал взглядом его растерянное и покрытое чуть более ощутимым румянцем лицо. И что-то в нём, в этом лице, сказало ему, шепнуло коварным змеем-искусителем: "Ничего не сделает... Не оттолкнёт, не ударит, не выгонит... Попробуй их, это то, чего ты не забудешь никогда..." И он осторожно забрал в рот глубже два пальца задышавшего тут же рвано Тэхёна. А потом с наслаждением, закрыв полностью глаза, начал их сосать. — Что ты... Чонгук... Ты меня разве не боишься совсем? — срывающимся голосом спросил герцог, и это прозвучало совсем по-детски, как-то даже обиженно. — Я ведь тебя здесь трахать собираюсь, драть буду, рвать за то, что ты тронул мою... мхм... эту... ну... вроде как мою... о, Чон... Гук... — Мой ангел, — прошептал, блаженно улыбаясь Чонгук, он уже выпустил пальцы Тэхёна изо рта и теперь покрывал их поцелуями. — Ты ангел, мой лорд... И когда злишься, знаешь, ты всё равно прекрасен... Только не улыбаешься... Моё солнце мне не улыбается, и мне так херово без него... Там, в темнице, я думал о тебе. Ты был таким злым, таким жестоким с этой бедняжкой... Но даже так оставался разгневанным ангелом... И я не могу по-другому думать почему-то... И совсем не понимаю, что говорю... Только хочу тебя потрогать... Ты не улетишь, если я трону тебя? И он прикоснулся робкими пальцами к обнажённой коже в глубоком разрезе белоснежной рубахи. Безнаказанно. Тэхён не двигался, он, словно околдованный, лишь беспомощно следил за тем, как рука Чонгука — большая, грубая, покрытая мозолями, чуть сошедшими из-за месяца без тяжёлой работы, но всё ещё слишком явными — скользит по его груди, дрожит, едва касаясь. Чонгуку вполне хватило и этого, чтобы слёзы умиления внезапно наполнили его глаза и он зашептал: — Мой лорд так прекрасен... Так мягко и нежно... Мой лорд, я готов на всё для тебя... Ты хотел мою жизнь за обиду — отними её, лучше, чем сейчас, мне не будет уже никогда... — Сука... — Лицо герцога Кима резко исказилось яростным огнём, и он дёрнул Чонгука на себя, заваливаясь на спину. Чон вскрикнул от страха: он чуть было не навалился всем своим тяжёлым телом на ангела, чуть не раздавил его, но вовремя удержал вес на руках, вставая над распластанным на ложе герцогом на колени и кисти рук. Однако когда он заглянул в тревоге — не повредил ли? — в глаза Киму, то содрогнулся от той дикой, необузданной страсти, что опалила его оттуда. — Мой лорд... — пробормотал он. — Я... — Заткнись, мальчишка, — прошипел герцог, приподнялся на локтях, обхватил его шею и впился в его губы жадным, кусачим, невероятно жарким поцелуем. Никогда до этого Чонгука так не целовали. Ким Тэхён кусал и сосал его губы с такой силой, как будто хотел выпить из них немного самой жизни. Никогда до этого Чонгук не отвечал на поцелуй с таким наслаждением, он завалил герцога на спину, обняв его под поясницей и шеей, лизал сладкие, словно патокой мазанные губы с хриплыми стонами, и сам не понял, как стал в упоении толкаться своим налившимся железом естеством в такое же, крепкое и явно выступившее через тонкую ткань штанов, естество Кима. И каждый такой толчок вскоре стал сопровождаться томным, негромким, низким и бархатным стоном Тэхёна, который явно забыл, кто он, где он и кто это так бесстыдно трётся о его благородное тело. Они превратились в одно — яростно и хрипло постанывающее, непрестанно шевелящееся в желании стать ближе, прижаться теснее... Вдруг герцог поменял их местами и впился в шею отчаянно зарычавшего от наслаждения Чонгука губами, а потом стал кусать его плечо у шеи, как будто хотел на самом деле попробовать на вкус. И Чонгук с радостью подставлялся — пусть! Пусть возьмёт всё, что хочет! Кусай, тискай, сжимай чувствительную до крика кожу — только не исчезай, ангел! Мешает рубаха — долой рубаху! О, какой же ты горячий, какой сладкий, как стонешь — снова подо мной выгибаясь, какие сильные у тебя ноги — уже почему-то голые, обхватывают бёдра и тянут на себя... Грудь Тэхёна была приятной на вкус, а когда Чонгук втянул в рот сосок, то подумал, что до этого и не знал, что такое может быть приятным. Мять раньше — мял, формы попышнее любил, но эта — крепкая, хотя и неширокая — грудь пленяла куда как посильнее! А горловые, низкие, хриплые стоны, когда он от жажды прикусил сосок, завели так, что он за малым не кончил. Безумие, безумие, безумие! Чонгук потерялся в том, что они творили, и не уловил, когда порвал на Тэхёне одежду. Он лизал мягкий живот герцога, а потом вроде как Ким сосал ему грудь и впивался зубами в рёбра, заставляя выгибаться и кричать от сладкой боли. И как они оба оказались даже без исподнего, голые, Чонгук снова не понял. Зато прекрасно прочувствовал тот момент, когда внезапно Тэхён опустился ртом на его естество и стал яростно ему сосать. Чонгук даже слегка протрезвел от страсти, когда осознал, что происходит, но лишь для того, чтобы сгинуть в её пучине окончательно, потому что это было просто невозможно — то, что творил с ним Его Светлость герцог Ким Тэхён. И кончил Чонгук просто охренительно ярко, вжимая в себя его голову, забравшись пальцами в его тёмные кудри и не давая отстраниться несколько мгновений, пока вслушивался в собственный яростный крик-стон. А когда отпустил, Тэхён быстро уселся ему на грудь, жёстко и резко двигая рукой на своём естестве, и прохрипел сорванно: — Открой рот и высуни язык, быстро! Чонгук послушно сделал это, и когда тёплая пахучая струя брызнула на его лицо, постарался поймать её ртом. А когда Тэхён подвинулся ближе и сунул в его открытый рот своё естество и стал медленно толкаться, догоняя наслаждение, тоже принял это покорно, чувствуя, что готов хоть всю жизнь вот так — лишь бы снова и снова слышать сладкий бархатный стон: — Гу-у-ук... Ох, бл... Гу-у-уки-ии... Да! Чуть позже, придя немного в себя, он осознал, что Тэхён уже слез с него, но стоит рядом, у плеча, на коленях, возвышаясь над ним, распластанным, не смеющим отвести взгляда от горевших каким-то мрачным, торжествующим огнём глаз Кима и чувствующим себя самым счастливым. — Мой лорд... — прошептал Чонгук. — Мой анг... — Заткнись, — коротко и хрипло оборвал его герцог. — Открой! — И он нажал твёрдыми пальцами на его нижнюю губу. Чонгук снова послушался. Тэхён собрал с его лица своё семя и затолкал ему в рот — и Чон даже глаза прикрыл от удовольствия, снова вылизывая пальцы герцога Кима. — Что такое дал тебе чёртов Джин? — пробормотал Тэхён. — Что это, сука, такое было, м? — Мне так хорошо, мой ангел, — счастливо улыбаясь, пролепетал Чонгук. — Ты божественно прекрасен и... — А должно было быть хорошо только мне, — прищурившись, странным тоном ответил Тэхён. — Только вот ты выглядишь гораздо довольнее... Я убью его... Или награжу... Ещё не решил. — И он вдруг нагнулся и снова впился в истерзанные и без того губы Чонгука. Но когда тот, отвечая с готовностью, попробовал обнять его, резко отстранился и выдохнул: — Нет. Всё, хватит. Убирайся... Пока Чонгук пытался понять, что хочет от него Ким, так как разум отказывался понимать последнее его слово, герцог подёргал шёлковый шнурок, спускавшийся к изголовью кровати. В комнату почти тут же вошёл Сокджин, окинул смятое вдрызг ложе взглядом и пристально посмотрел на два тела на нём. Чонгук быстро попытался сесть и прикрыться, а Тэхён сквозь зубы процедил: — Забери его. Одежу дай. Денег... Как плату, всё, что должны за бал и... — Он кинул на растерянно моргающего Чонгука отчего-то очень тоскливый и злой взгляд. — ...ночь. А о том, что именно давать тем, кого я требую приготовить для себя, мы с тобой чуть позже поговорим. — Он снова покосился на Чонгука и сказал уже раздражённо: — Ну же, смерд, вставай и проваливай! Вон! — И Ким отвернулся от Чона, медленно натягивая свою белую рубашку. — И Сокджин, — не поворачиваясь, нехотя буркнул он. — Позови Юхёна. Пусть всё здесь поменяет. Он встал и, не спеша, чуть пошатываясь, вышел в боковую дверь, прикрытую большим гобеленом.

***

Матушка заснула, и в небольшом домике стало совсем тихо. Тихо и тоскливо. Лишь за окном бушевала отчаянная февральская вьюга, занося напоследок все пути-дороги и наваливая гору снега на погрузившуюся в сон деревеньку у высокой стены замка Хресин. Наверно, Чонгук был единственным, кому не спалось в эту глухую ночь. Не спалось... И не хотелось спать. Потому что... Днём, занятый бесконечной домашней работой, он забывал обо всех своих печалях. Суетился между скотными постройками и кухней, прибирал поленницу и правил невод. А то старуха Хёрин заглянет с просьбой какой по его душу. Или Намджун, новый товарищ, с которым он недавно сошёлся на почве зимней рыбалки, хотя до этого они как-то в упор друг друга не замечали, придёт на горячие матушкины вареники. Сам он парень молодой-одинокий, недавно отца похоронил, а за ним и мать богу душу отдала, вот мать Чонгука его и жалеет да привечает, сына в нём как будто видит. Ласковая с ним, а он отвечает добром и помогает, чем может, и ей, и Чонгуку. Он был старше года на три — Ким Намджун, но каким-то странно взрослым, таким... много думал и, кажется, сильно тосковал по чему-то. Или кому-то. И Чонгука привлёк именно этим: что-то родственное привиделось ему в узких ласковых глазах этого высокого и очень сильного парня со странными ямками на щеках и тёплой, тихой какой-то улыбкой. Может, потухшие звёзды, а может, глухая, как вот эта февральская зимняя вьюга, тоска. Кто там поймёт. Потянулись они друг к другу — и всё. С ним, с Намджуном, разговаривать было одно удовольствие: всё знал! Вся жизнь у него по полочкам разложена была, всё мог объяснить. На вопрос, откуда он это знает, говорил что-то мутное о том, что учился в столице при церкви, грамоте обучен и книги страшно любил читать, да потом не сложилось у него как-то — он и вернулся к родителям. Он нравился Чонгуку, хотя нескладёхой был редкостным: дела крестьянские не получались у него, готовил он плохо, вечно что-то сломает, а то палец прибьёт или запнётся. Только вот в рыбалке был ловким да удачливым. Отговаривался, когда мать Чонгука его хвалила, что дело нехитрое: сиди, думу думай, а уда за тебя всё сделает. Тоскливо ему было в своём опустевшем доме, хотя он до смерти родителей почти ни с кем в деревне и не водился. Но к Чонгуку прикипел как-то сразу. А может, к теплу их дома, ласковым матушкиным глазам да горячим супам и блинам с варениками. Кто его знает: чужая душа — потёмки. Уж это Чон усвоил на всю свою жизнь. Чонгук тяжело вздохнул и повернулся набок. Да... Не кончаются дела крестьянские, за день и беспокоиться не надо было, а вот ночь... — Забудь его! И всё, что было в той комнате, забудь навсегда! — приказал Сокджин, выведя одетого в справную одежду хорошего сукна — правда, с чужого плеча, да кто ж на то посмотрит — Чонгука к воротам замка. Темно было, где-то справа из-за высокой стены Хресина подавалось розоватое свечение, говорившее, что скоро-скоро утро. Чонгуку было странно томительно на душе: он понимал, что что-то неправильное и ужасное происходит, но что именно — никак не мог ухватить. Всё расплывалось в голове и мысли таяли, не давая осознать себя. Его выгоняли... Нет, не так. Его одели в одежду, которая была в сто раз лучше той, в которой он сюда пришёл. Ему дали мешок с мясом и бочонком мёда. Ему дали кошель, полный серебра, и таких денег он отродясь не видывал. С ним поступили не просто по-доброму — его одарили по-королевски! А он... Скажи ему кто — да тот же Сокджин — что заберёт всё это, но позволит ещё раз прикоснуться к губам герцога Ким Тэхёна. Пусть не своими огрубевшими и сейчас так саднящими почему-то губами, пусть просто пальцами, чтобы хотя бы так согреться от этих сладких и горячих губ — он бы отдал всё, не задумываясь. И сердце, его бедное сердце рыдало и рвалось туда, где он оставил смятое ложе, хранящее запах и тепло его тела. — Почему я остаться не могу? — хрипло спросил он, не узнавая своего голоса в этом жалобном скрипе. — Бал ещё не кончен, а герцог... — Забудь о герцоге! — уже резче и злее оборвал его Сокджин. — Узнает кто, что герцог сделал с тобой на том ложе, тебе же дураку прохода не будет! Я заплатил тебе так, как никому не заплатят из оставшихся на эти три дня. Забудь о том, что вообще был внутри Хресина, и больше не смей сюда соваться! Иначе Его Светлость вспомнит, по какому поводу ты в темницу попал, ясно тебе?! Чонгук низко опустил голову и кивнул. Как он мог забыть? Конечно. Он ведь оскорбил сиятельного аристократа, он посмел тронуть то, на что не имел никакого права! А его не просто не убили, не выпороли, его... — Почему же он так со мной? — едва слышно всё же спросил он у почти уже отвернувшегося от него Сокджина. — Сначала приласкал, а теперь гонит? Или я так ему не глянулся?.. Он понимал, что испытывает терпение и без того слишком много ему внимания уделившего Сокджина, но не мог перестать говорить. — Молись, глупый мальчишка, чтобы не глянулся и он забыл тебя, — кинул тот холодно. — Молись и живи спокойно дальше. А лучше поскорее найди себе деваху какую посноровистей и послаще да женись на ней. Строгай себе ребятню и радуйся, Чон Чонгук. Ты теперь с тем, что тебе дали, жених завидный. Любая за тебя пойдёт, лишь помани. — Да разве я теперь смогу? — прошептал Чонгук, отворачиваясь и горбя спину. — Как я теперь... после ангела моего? Тяжёлая рука легла ему на плечо и цепкие пальцы жёстко и болезненно ухватили и сжали. — Не было у тебя никакого ангела, ясно тебе? — прошипел ему уже с откровенным раздражением Сокджин. — И не смей никому ничего говорить, и сам научись думать, что всё это было сном, только сном! И больше ничем! Чонгук кивнул и, когда Сокджин отпустил его, побрёл к воротам. Сон... только сон... Вот как сглазил его тогда Сокджин. И теперь он часто-часто видел один и тот же сон: горячее тело в своих объятиях, прикрытые от наслаждения глаза и грудь, рвано вздымающуюся от порывистого дыхания, а потом — тёплая ароматная жидкость, солоноватая и приятная брызжет ему на губы. И он улыбается, его охватывает парнáя истома, он горит и плавится от того, как чудно и правильно двигаются на его естестве полные губы, а потом вдруг эти же губы, не дав ему разрядки, кривятся в презрительную усмешку и произносят: — Поднимайся и — вон! И у Чонгука снова и снова обрывается сердце и ухает в чёрный, бесконечно глубокий колодец. И он ныряет вслед за ним, потому что — а как человеку жить без сердца? Он загонял себя работой, он уходил в лес за зайцами и лисой — и кричал там, яростно подставляя лицо ветру, он... он... Он чего только не делал! Всё равно к нему приходил герцог Ким Тэхён, чтобы сначала одарить собой, а потом выдрать у него душу и исчезнуть на рассвете. Может, именно так он и мстил своим обидчикам? Может, поэтому и называли его дьяволом?

***

Зима лютовала в этом году долго, весна была поздняя, и Чонгук переживал за урожай, они с Намджуном решили работать полосы рядом, так как у Чонов как раз рядом надел освободился: не все смогли эту зиму пережить. И в тот день они поехали осмотреть землю, да подзадержались и возвращались уже глубоко затемно. Но были оба довольны: земля была хорошая, промёрзла несильно, так что можно было поправлять инструмент и потихоньку выходить в поле. Чонгук, как часто и бывало в последнее время, зазвал отнекивающегося, но глядящего умильным щенком Намджуна к себе, пообещав матушкиного сбитня к сырникам. Намджун пошёл в дом первым, а Чонгука у ворот задержал Пак Джехён с новостями от Чимина. Тот, как уехал в город вслед за герцогским двором, став поварёнком на кухне дома Ким, так домой и не наведывался, но исправно передавал приветы через купцов, кто бывал в городе, да односельчан, что ездили по разным делам в столицу. Вот и сейчас купец, который торговал тканями на весенней ярмарке, передал поклон Чимина отцу и матери, гостинцы братьям и даже один гостинчик ему, Чонгуку. Чон изумился и обрадовался. Он вообще был рад, что у Чимина сложилось всё так, как он хотел. А о том, за кем именно потянулся младший Пак, он помалкивал, и на все озвученные мечты отца его Пак Джехёна о доброй невесте из столичных да внуках, воспитанных на городской манер, лишь чуть краснел и старательно отводил глаза. А в голове упрямо всплывала картинка тонкого и гибкого тела Чимина, зажатого у кухни невысоким, но крепким и злобным Мин Юнги, главным поваром. Чонгук увидел их случайно и едва отвлёк внимание Мин Шихёка от того коридорчика, чтобы главный не застукал развратников. А ещё врезался в память Чонгуку взволнованный и отчаянно рвущийся голос Чимина: "Он совсем не такой, как о нём говорят, Гук, нет! Он такой добрый и ласковый, он... совсем не такой!" Так что будущее с женой и деточками, по крайней мере пока, было крайне сомнительным, как по мнению Чонгука. Но эти свои сомнения он не высказывал, солидно кивал на пространные рассуждения Пак Джехёна о том, что и на самом деле чего такому способному мальчику, как Чимин, сидеть дома, когда можно подняться в столице. А мать ревёт — так на то она и баба-дура. В этот раз Пак Джехён спешил домой, так что лишь передал поклон и тот самый подарочек от Чимина и быстро ушёл. И Чонгук, улыбаясь и прижимая к груди небольшой свёрток, пошёл в дом. Он быстро скинул тёплый кафтан в сенях и вошёл в кухоньку со словами: — Матушка, вот смотри-ка: Чимин мне кое-что... — И замер с приоткрытым ртом, уставившись во все глаза на сидящего за широким столом на самом почётном месте Сокджина. — У нас вот гость, Гуки! — радостно блестя глазами, заворковала мать. — Уж такой обходительный и добрый! Смотри-ка, с гостинцами от милостивейшего нашего герцога, храни его Господь. — Она засуетилась и показала рукой на огромную корзину, что занимала полкрышки ларя в углу. Чонгук лишь краем глаза увидел там бутыль чего-то тёмного и какие-то мешочки. Потом он перевёл взгляд на Сокджина и нахмурился. Мужчина на него не смотрел. То есть он старался смотреть, но взгляд его тёмных бархатных глаз постоянно косился в угол кухни, где на краешке лавки сидел Ким Намджун. Сидел — и жался, весь какой-то несчастный и слишком румяный, и пытался стать совсем незаметным, что при его росте и ширине плеч было совершенно проигрышным делом. Чонгук лишь мельком поймал мысль, что впервые видит Намджуна таким странным. Но всё его внимание было устремлено на гостя. Сокджин был как-то особенно хорош сейчас. Лицо его посвежело, в глазах блестело что-то восхитительно хищное, неспокойное, особенно явное в свете лучинок, которые были зажжены по углам кухоньки. Губы же свои он зачем-то постоянно то прикусывал, то облизывал, как будто они сохли у него со страшной силой. Но в конце концов, когда тишина в кухне, образовавшаяся от того, что Чонгук, совершенно потерянный и ничего не понимающий, не ответил на радостные слова матери и остальные тоже ничего не говорили, — вот эта тишина стала уж совсем откровенной, Чон всё же смог выдавить из себя: — Вы к нам с чем пожаловали, дорогой гость? Мать тут же нахмурилась, цокнула на грубость сына и заворковала ещё ласковей: — Останетесь ли поужинать, уважаемый господин Ким? У нас небогато и просто, но... — Останусь, — вдруг хрипло и совершенно неожиданно для Чонгука ответил мужчина и, снова глянув на Намджуна, который ещё больше сжался под его взглядом, облизнулся, а потом очаровательно улыбнулся: — Я так благодарен за тепло и ласку, хозяюшка, однако не буду ли в тягость? — Нет, нет! — радушно просияла улыбкой мать. — Где место троим — и четвёртому миска! — и отошла к печи, суетясь ещё больше. — Так что же... — всё же решил снова спросить Чонгук, когда мать совершенно увлеклась печью, а Намджун, кинувшийся ей помогать, застучал ножом по деревянной доске для нарезок. — Что вам угодно, господин Ким? — После ужина ты соберёшь вещи, какие знаешь, на пару недель. И поедешь со мной в замок. Герцог Ким желает тебя видеть. — От радушия и заискивающей вежливости в тихом голосе Сокджина ничего не осталось. — Плохо молился, парень, очень плохо. И дьявол вспомнил о тебе. — С чего я должен? — напряжённо спросил Чонгук, которого словно холодом окатило, внутри ухнуло вниз и забилось новой, нарастающей болью всё то, что он смог почти задавить, почти забить, почти забыть... почти. Сокджин посмотрел прямо в его глаза и приподнял молча бровь. Чонгук угрюмо кивнул. Герцог желает. Герцог. Герцог Ким Тэхён. Не было никакого ангела. Только сиятельнейший аристократ, который вспомнил о нём, непонятно как и непонятно зачем. — Почему же две недели? — сквозь зубы процедил он. — Ровно столько он собирается здесь быть, — спокойно ответил Сокджин. — И что я там буду делать, в Хресине? Сокджин молчал, и Чонгук поднял на него глаза. Проницательный взгляд. Приподнятая бровь. Ну, нет, пусть скажет. — Так что? — с вызовом и чуть громче спросил Чонгук, привлекая внимание матушки. — Ах, Гуки, что ты такой грубый у меня? — виновато залепетала она, подходя к нему сзади и кладя тёплую руку ему на голову. — Уж вы простите, батюшка, он у меня диковатый, обхождения не знает, хотя и в замке служил, и много заслужил! Уж и наградили его! — Матушка, не стоит, — прервал её Чонгук, невольно краснея. Разговоры о том, как служил Чонгук в замке и сколько заработал, были любимыми у матери, они грели ей сердце, хотя почти все монеты она забрала у него и спрятала в свой сундук на "чёрный или светлый день". "На свадьбу твою, сыночек, — сказала она, робко улыбаясь и не ответив на недовольный вопрос, какой там ещё чёрный день она придумала. — Когда порадуешь старуху — тогда и денежка пригодится. А нам и так хватит". Спорить Чонгук не стал: к кошелю ему почему-то неприятно было и прикасаться. Но рот ей было не закрыть, и вся деревня вскоре знала, что Чон очень хорошо заработал, а не остался там, потому что мать не захотел бросить, так как лучший сын на свете, что же... Как-то так. Сокджин вежливо улыбнулся женщине и переключился на неё и Намджуна, расспрашивая их об урожаях, о последних деревенских новостях да что говорят замковые о том, как перезимовало селение, город и здание замка. Мать делилась сплетнями охотно. И то: новые уши — новый разговор. Намджун же на каждый прямо на него нацеленный вопрос слегка подрагивал губами, отвечал скудно и глаза отводил, отчаянно краснея. А Сокджин смотрел на него прямо и, кажется, намеренно пытал его своим вниманием. Но Чонгуку было не до этих странных двоих. У него сердце рвалось из груди — куда-то туда, далеко и надолго, чтобы не видеть, не знать, чтобы "нет, нет, ни за что"! А душа... Душа пела и вилась покорной голубицей уже у двери, её тянуло, её манило то, что ждало его за высокими и мрачными стенами Хресина. И ледяное "Вон!", которое снова порвёт её в клочья через две недели, не пугали её. "Ангел... Мой ангел... Он снова посмотрит на меня, — шептала она, — он приласкает, он позвал, он скучал... Мой прекрасный лорд, мой... Тэхён..." Но Чонгук отлично понимал, что — не его. Пусть ангел, пусть лорд, пусть Тэхён — не его. И его никогда не станет. Поэтому... — А если я не пойду? — угрюмо спросил он, ловя летучий взгляд Сокджина, который как раз дослушал до конца историю о свадьбе соседей, на которой отравилось брагой полдеревни. — Вот не пойду — и всё. — Тогда за тобой не я приду, — тихо, но очень твёрдо ответил Сокджин. — Хочешь, чтобы она, — он кивнул на мать, о чём-то тихо переговаривающуюся с Намджуном, — увидела, как тебя стража уводит силой? Хочешь, чтобы избили у неё на глазах? — Чонгук сглотнул горький ком, что скатался у него в горле, и молча помотал головой. Сокджин дёрнул подбородком и припечатал: — Тогда рыпаться не советую. Не буди лихо, пока спит тихо, Чон. В конце концов от разговора-то тебя не убудет. — Разговора? — вскинулся Чонгук. — Разговора, значит? То есть в этот раз со мной поговорят? — Не уверен, — отрезал Сокджин. — Его никто теперь не понимает. Он как с цепи сорвался после той вашей ночи. И что ты с ним сделал — нам не разобрать. Чонгук изумлённо вытаращился на него, но Сокджин не ответил на его взгляд, пристально глядя на Намджуна, который сидел к ним боком и сосредоточенно резал мочёные яблоки, укладывая их на тарелку красивым полукругом. И тогда на губах Сокджина Чонгук впервые увидел мягкую и нежную улыбку. Такую, которую и заподозрить-то в этом жёстком и холодном человеке было трудно. А тот между тем резко вздохнул, будто набирая воздух после долгого нырка, и произнёс тихо: — Не проси многого, Чон Чонгук. Просто мне кажется... — Он снова как-то странно покосился на Намджуна и, поймав его случайный взгляд и заставив его покраснеть ещё больше, усмехнулся. — Мне кажется, что в этот раз ты можешь попросить о разговоре. Потому что ты больше ни в чём перед Его Светлостью не виноват. Свадьба отменилась, но, между нами, герцог Ким был этому лишь рад. Хотя ты это, наверно, заметил. — Чонгук посмотрел на него с удивлением, и Сокджин пояснил: — Если бы не так, то быть бы тебе с порванной задницей, дорогой друг. А то и с петлёй на шее. — Чего? — с изумлением вытаращился на него Чонгук. — По... Почему это?! — Не ори, — поморщился Сокджин, кидая тревожный взгляд на нахохлившегося на дальнем конце стола Намджуна. Матушка ушла за холодным молоком к сырникам в погреб. — Давай я по дороге в замок поясню, ладно? — Ладно, — помолчав, сдался Чонгук, но тут же насупился и решительно сказал: — Я поеду в чёртов замок, но вещей брать не стану. И не останусь. Если герцогу Киму угодно меня видеть — кто я, чтобы отказать. Но остальное... — Он прервался, потому что глаза Сокджина лучились откровенной насмешкой. — Что? — И Чон снова зло нахмурился. — Ничего, — усмехнулся Сокджин. — Хозяин-барин. Делай, как знаешь. Я всего лишь хотел удобства для тебя. Но нет — значит, нет.

***

Ужин прошёл, словно в каком-то муторном сне, Чонгук мало что помнил потом с того вечера. Только улыбку матери — ласковую и мягкую. Перепуганно-тоскливые узкие глаза Намджуна и его бледные, чуть дрожащие губы, которыми он пытался что-то отвечать. Горящие дьявольским довольством, сытые глаза Сокджина. И его мягкий, бархатистый голос, который гудел в голове у Чонгука, мешая ему сосредоточиться на своих мыслях. После ужина Чонгук сказал матери, что гость приехал, чтобы ненадолго забрать его в замок. На службу. Уж так получается, что без него и в этот раз не обойтись. Мать захлопотала, стала собирать ему тормозок, хотя он отнекивался. А потом махнул рукой и, оставив женщину суетиться, пошёл в свою комнату всё же взять кое-что тёплое и переодеться... Ну, не в буднем же идти. Всё-таки замок. Всё-таки герцог. Намджун ушёл чуть раньше, ласково простившись с матерью и кинув тёплый и чуть виноватый взгляд на тревожно на него смотрящего Чонгука. И Сокджин почти сразу за ним поднялся и сказал, что подождёт Чона у сарая, где привязал свою лошадь. Чонгук было встрепенулся, чтобы остановить его и дать уйти Намджуну, но Сокджин так на него посмотрел, что его мороз по коже продрал и он сел обратно на лавку. Собрался он быстро — просто надел лучшие свои штаны и синюю праздничную рубаху, и уже было хотел уйти, когда услышал прямо под окном голоса. Невольно, не желая того, но он подошёл ближе и замер, жадно вслушиваясь в два голоса, которые сплетались в один рассказ — рассказ о чём-то ужасно странном и неправильном, но... прекрасном? — ...не отпущу, ты же понимаешь... — Голос Сокджина был глубоким, волнующе жарким и страстным. — Думал, сбежишь, мой маленький монашек? — Я не монашек, сто раз объяснял, как ты можешь... — Намджун говорил странно высоко, голос его срывался, он как будто боролся или убегал. — Пусти, пусти меня, Ким Сокджин. Что тебе нужно от меня... — А ты дай мне к ушку наклониться поближе, я и скажу, что мне надо от тебя, мой хороший... Такой же красивый, даже лучше стал, много лучше... мм... сладкие мои губки... — Пуст... мхм... пусти, пусти! Хватит! Не тронь меня... Не твой, не твой! Никогда не был твоим! Пусти! — Волчонок мой дикий, всё такой же глупенький, да? Всё думаешь, что можешь вырваться и убежать? Я искал тебя два года, Джуни, два херовых года тоски! Неужели думаешь, что отпущу? Теперь, когда нашёл у себя под носом? Нет... нет... Вспомни, просто вспомни, как тебе было хорошо со мной... Ну же, а вот так?.. — А! Ах... Не смей! Нет! — Голос Намджуна сорвался в тихий, но отчётливый стон, и Чонгук, который было уже собрался совсем вмешаться и спасти товарища, замер на месте. — Говоришь нет, а сам дрожишь и льнёшь, малыш, — прямо как тогда, помнишь? Тоже сначала все нет да нет, да нельзя, да боженька не велит... А потом — помнишь? Как стонал — помнишь? Как звал, как умолял не останавливать и быть… глубже?.. — Шёпот Сокджина обжигал чище огня, и даже у Чонгука по телу поползли нехорошие мурашки и что-то тяжко толкнулось в пах. А этот дьявол всё продолжал, сквозь мерные и такие бесстыдно откровенные и отчаянные постанывания Намджуна: — Вот так, мой маленький, да? Вспомнил? Вот так... Я всё помню, как протрезвел — так и не отпускает меня, всё ты и ты перед глазами каждую грёбаную ночь, мой горячий малыш, моя упавшая мне в руки... чшш... даже не думай... не пущу... звёздочка моя сладкая... Вот так?.. А?.. А?.. И томный, мучительно прекрасный стон Намджуна был ему ответом — яростный, последний перед тем, как утонуть в омуте стыдного удовольствия. Чонгук и сам не понял, как его рука оказалась на естестве, поглаживая, а под спиной выросла стена, по которой он спустился на пол, не в силах удержаться на ногах. Но хриплый, полный тоски голос Намджуна вывел его из этого расслабленного состояния: — Хорошо, господин Ким, вы снова доказали, что монашеский путь, путь к спасению моей несчастной души, не для меня... Что я порочен и слаб. Хорошо, пусть. И что теперь? В прошлый раз соблазнение невинного служки в церкви было вам в радость, потому что вы хотели забыть своего любовника, сиятельнейшего графа Чон Хосока, как я помню. Пьяным, когда отрывались от того, чтобы трахать меня, вы не гнушались мне же на него и жаловаться: бросил вас и, кажется, женился, да? Я был утешением, крестьянский простачок, слабый и зависимый, развратили — и забыли. — Нет, нет! — вдруг страстно перебил его Сокджин, пока Чонгук собирал себя от ужаса осознания. — Нет же, глупый мальчик! То есть... — То есть да, да, господин Сокджин. — В голосе Намджуна уже и тоски не было — пустая, чёрная усталость и безнадёжность. — Когда гнали меня взашей — сколько вы там развлекались со мной? пару недель? дней десять? меньше? — так и сказали: чтобы забыл навсегда, чтобы радовался, что вы мне честь оказали, чтобы... — Замолчи! — Чонгук распахнул в изумлении глаза: голос Сокджина звучал сломленно, но горячо. Он умолял, он страдал, и это слишком явно звучало в его словах: — Замолчи, глупыш, не надо! Ты мучаешь себя, а меня просто убиваешь сейчас! Я ошибся, страшно ошибся! Было херово, похмелье, а ещё ты со своей нежной улыбкой и этой дурацкой кружкой... — Там был рассол, господин Ким. Просто рассол для вашей головы... — Я знаю, знаю... — Сокджин почти плакал от тоски. — Прости меня... Хотя нет, понимаю: простить нельзя. Но я был зол, ужасно зол, на себя, понимаешь? Что вырвал тебя из дома, из церкви, а ведь она была тебе так мила, что утащил в свою нору и дал волю всему ужасному, что во мне есть! — Вы показали мне это ужасное во всей его неприглядности, господин Ким... И я никогда не прощу вам той дикой пустоты, которой вы меня так щедро одарили, выдрав моё сердце и разорвав его у меня на глазах. Вы вытолкали меня на мороз и велели убираться и не оглядываться. Я это и сделал. А теперь вы являетесь и хотите снова моё сердце? Или теперь вам честно достаточно только тела? — Намджун явно насмехался, но в голосе его было слишком много боли, чтобы это звучало насмешкой. — Тело вы только что взяли, как видите, при желании, вы снова можете его получить: твёрже духом и правильнее я не стал. А сердца больше нет. Поищите его в той комнате, где вы мне дали пощёчину, когда я сказал, что люблю вас. И спросили, как я вообще смею такое говорить вам, брату самого герцога Ким Тэхёна, пусть и сводному, я — убогий крестьянин, смерд, который лишь великой милостью допущен был до вашего ложмх-мм-м-м... Нет! О, нет! Не сме... мхм... Очевидно, что Намджуна надо было выручать, и Чонгук быстро подошёл к двери в комнату и изо всех сил хлопнул ею, а потом, громко зевая, подошёл к окну и нарочито небрежно покашлял. Голоса смолкли — и только тишь была ему ответом. Ему оставалось лишь надеяться, что Намджун воспользовался его появлением и смог уйти от Сокджина. "Значит, он сводный брат герцога Кима, — подумал мрачно Чонгук. — Тоже, верно, несладко бедняге: пасынков в таких домах не любят. А уж если от любовницы, так и вообще позор. Вот и ведёт себя, как слуга, вот и таскает герцогу развлечение для постели". Он мстительно усмехнулся, почувствовав, как болью откликнулось всё внутри. Так и было, Чон Чонгук. И так и есть. Две недели — и снова ты пойдёшь вон. Он тебе окажет честь — и даст по морде, если ты скажешь, что хотел бы остаться рядом. Потому что всяк сверчок знай свой шесток. И крестьянину любить господина герцога не положено. Ублажать и рот открывать для его естества — это да. Но не любить. Нет, не любить.

***

Комната ничуть не изменилась с прошлого раза. Как и все те отвратительные действия, которые с ним совершили, прежде чем допустить до этой комнаты. Вот только когда Сокджин, молчавший почти всю дорогу до Хресина и здесь отдававший только короткие команды и слова лишнего не произнёсший, протянул ему бокал с какой-то золотистой жидкостью, Чонгук помотал головой и крепко сжал губы. — Не заставляй меня вливать это силой, — сквозь зубы процедил мужчина. — Герцог приказал тебе это дать обязательно. — Что же, — бледнея, ответил Чонгук, — попробуйте. Не всего можно добиться силой. А уж моей покорности точно нет. Как и всего того, что таким ненужным оказалось господину герцогу в прошлый раз. Больше я так не ошибусь. — Да что ж у вас за деревня, что одни херовы философы живут, — с внезапной тоской выговорил Сокджин. — Как всё задолбало... Не хочешь — не пей. Но тогда пеняй на себя: то, что будет у тебя в опочивальне герцога, тебе может сильно не понравиться. — Тогда я буду сопротивляться, — дрогнув, ответил Чонгук. — И желаю иметь возможность это делать, ясно? А не быть наивным щенком в слюнях, которого можно попользовать и вышвырнуть... — Он задумался всего на секунду, а потом закончил: — ...потому что он всего лишь крестьянский простачок и быть с герцогом ему не по званию. Чон увидел, как дрогнули губы и ресницы Сокджина, как спала краска с его прекрасных скул. Он отвёл глаза и процедил сквозь зубы: — Подслушивать некрасиво, Чон Чонгук. И нечестно. — Как выяснилось, не вам мне о честности рассказывать, господин Ким, — отрезал Чонгук, всё больше злясь, правда, непонятно пока на что. — Многие воры — и те почестнее будут, не покушаясь на то, что принадлежит богу и церкви. Сокджин вскинул на него свои прекрасные глаза — и Чонгук впервые увидел так явно, что сделал человеку по-настоящему больно. Взгляд Сокджина на мгновение застлался тоской и гневом, но потом он просто молча развернулся и пошёл вперёд, а Чонгук пошёл за ним. И вот — то же огромное ложе, застланное кипенно-белым, с пышными подушками и королевским красным покрывалом. Те же светильники со свечами по стенам, те же стулья с гнутыми ножками... Только ветер в приоткрытое окно дует весенний, хотя и зябкий. И на герцоге Киме немного другая рубашка, хотя он так же, как и тогда, во всём белом. Чонгук замер, словно кролик перед змеёй, потому что немного испугался: Ким вошёл неслышно, пока он внимательно рассматривая причудливый большой светильник на длинной витой ножке с десятком свечей. А потом вздохнул, чуть улыбнулся, понимая, что такая красота только вот в такой комнате и к месту, повернулся — и застыл. Он был по-прежнему невыносимо прекрасен — герцог Ким Тэхён. Только бледен. И губы тоже были не ярко-алыми, как запомнил их Чонгук, а бледноватыми, сжатыми... В смятении скользнул Чон по лицу герцога и нашёл взгляд — напряжённый, огненный, ищущий... И, видимо, не нашедший, потому что Тэхён вдруг отступил на шаг и прошипел: — Что за чёрт... Ты... не такой. Ты что... — Я не стал пить то, что мне пытался подсунуть ваш брат, господин, — тихо сказал Чонгук и склонился в поясном поклоне. Потом выпрямился и прямо заглянул в ужасно растерянные и какие-то испуганные глаза Кима. — Вы велели позвать меня... Я здесь. Хотя, кажется, вы не хотели меня больше видеть тогда. Что же... — Умолкни! — почти жалобно крикнул Тэхён. — Как ты смеешь со мной говорить так... так... так дерзко?.. — Смерд, — подсказал Чонгук. Герцог приподнял густые чёрные брови и удивлённо уставился на него, так что пришлось пояснить: — Вы называли меня в прошлый раз смердом, Ваша Светлость. Прошу вас, не бойтесь меня обидеть, это и на самом деле правда: гнусный, грязный смерд. — Как ты смеешь?.. — прошипел в каком-то отчаянии герцог Ким. — Как смеешь так со мной говорить?! Как смеешь смотреть так, как будто... ты... Мальчишка проклятый... Как ты смеешь?! Чонгук сломал губы в горькую усмешку, опустился на колени и опустил голову. Они молчали какое-то время, а потом Ким неуверенно произнёс: — Ну... Ну, и что это значит? Чего ты... Разве я требовал, чтобы ты на колени встал? Разве что сказал? — Мне нагнуться, чтобы вам удобнее было меня драть, господин? — не поднимая головы, внятно, хотя и негромко, спросил Чонгук. — Приказывайте смерду. Я тупой крестьянин, мне ваши загадки непонятны. Зачем позвали? Чего хотите? — Отличная мысль! — в ярости крикнул, тут же загораясь бешенством, Ким. — Раздевайся и на постель на живот! Хочешь так — значит, будет так. Выпил бы — всё было бы иначе, как тогда, как я и... но раз ты и в самом деле тупой, то пусть так! Ну, что ж ты, болтать только можешь? — И он, быстро подойдя ко всё ещё коленопреклоненному Чонгуку, нетерпеливо потянул его вверх за плечи. — Давай, снимай свои лохмотья — и на постель, Чон Чонгук! Посмотрим, как ты будешь дерзить с моим членом в своей надраенной для меня заднице! Самым обидным показалось слово "лохмотья". Штаны были дорогими, купленными на ярмарке в настоящей лавке. А рубаху матушка вышила своими руками. Чонгук поднялся, не глядя на герцога и проглотив противный ком в горле — ком обиды, почти уже ненависти. Как он мог считать этого высокомерного человека ангелом? Что там на самом деле было — в том вине, которым его опоил тогда Сокджин? — Раздевайся! — крикнул герцог и снова дёрнул его за рубаху. Чонгук сдержался снова, хотя услышал, как скрипнула под тонкими сильными пальцами с тяжёлым кольцом на среднем ткань. Он лишь немного отстранился, от наступающего на него мужчины и, всё так же не поднимая глаз на него, нехотя потянул с себя рубаху. Кричать и сопротивляться, как он грозился Сокджину, ему почему-то было жутко стыдно, а о том, что сейчас с ним будет делать герцог, он имел весьма смутное представление. В памяти всплывало опалённое горячкой страсти, противное лицо Мин Шихёка, но он старательно гнал эту мерзость от себя, понимая, что если будет так же, он не выдержит и сдохнет прямо на месте. Или... убьёт проклятого мучителя. Потому что такого разочарования его бедное сердце просто не выдержит и утянет Ким Тэхёна за собой. Штаны он снимал в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечей, и когда остался в исподнем, Ким как будто снова ожил. — Что, уже не так тебе весело, да? — со странной, какой-то отчаянной насмешкой спросил он, а потом вдруг воровато, быстро и легко провёл пальцами по мускулам на руке Чона. — Такой сильный, такой дерзкий — а куда что девается, когда до дела-то доходит, да? Сам исподники снимешь или стражу позвать? И Чонгук не выдержал. Потому что было больно. Болело сердце, терзаемое обрушившимся на него осознанием, болела душа, которую топтали на глазах у него, растирая в порошок всё тёплое и нежное, что было в ней к этому человеку. Было — несмотря на то, что Чон сразу понял, что его отравили для герцога, сделали послушным. Но ведь тогда Ким ему не просто понравился — тогда он и впрямь увидел в нём ангела, нежного и трепетного, такого, которого хотелось защищать, несмотря на все шипы на его белоснежных крыльях. А теперь... Он поднял голову и пристально посмотрел в глаза Киму. А теперь от этого ангела в герцоге ничего и не было. Вроде... как... то есть... Глаза герцога выдавали его с головой. Голос звучал дерзко, зло, губы пытались кривиться в жестокую и насмешливую ухмылку, но глаза... Они умоляли. Они источали боль и печаль, они искали — и просили найтись то, что, кажется, было им смертельно необходимо. Чонгук замер, приоткрыв рот. И герцог Ким Тэхён тоже замер, проникая своим тёмно-медовым, несчастным взглядом прямо ему в душу. "Не убивай! — молил этот взгляд. — Не отталкивай! Это же я... Я! Я, твой ангел! Рассмотри меня! Увидь там, где нельзя увидеть! Не убивай меня, не надо..." — Глупый... — выдохнул Чонгук и сделал шаг вперёд, раскрывая объятия. — Иди... Договорить ему Тэхён не дал: он почти кинулся к нему, обнял за шею и приник к губам, жадно, горячечно цепляясь за них поцелуями, как цепляется падающий за соломинку. Чонгук тут же окольцевал его руками, делая из соломинки настоящую верёвку — чтобы никуда не делся, не исчез, не пропал без него. Он сжал Кима так крепко, что тот жалобно простонал ему в рот, но не вырывался, лишь сильнее вплёлся пальцами в волосы на затылке Чонгука и продолжил терзать его губы, словно голодный волк, что добрался, наконец, до лакомой косули. Они целовались яростно, борясь за первенство и уступая его друг другу. Чонгук повалил Тэхёна на постель, под себя, и с рычанием накинулся на его шею, всасываясь в шелковистую кожу и жадно ощупывая льнущее к нему в страстном порыве тело. Он был восхитительно гибок и крепок — Ким Тэхён. Под своим белым, словно неживым, нарядом он был горячим, пах ягодным, кисловато-сладким, похожим на смесь обожаемой Чонгуком вишни и чего-то свежего, немного лугового, цветочного. Чон, похрипывая, водил носом по шее и ключицам Тэхёна, целовал плечи и живот, возвращался к бархатистым соскам и сосал их, чувствуя неизъяснимое наслаждение от того, что из-за этих его нехитрых и вряд ли слишком умелых ласк герцог Ким, изнеженный и утончённый аристократ, стонал под ним горячей портовой шлюхой, обхватывал ногами его бедро и вызывающе тёрся о него, стремясь получить наслаждение, потому что стояло у герцога железно. — Гук... Гуки... Гук... — выдыхал он, ахая, когда Чон спустился на его бёдра и стал целовать стройные ноги, которые обнажал, задирая исподнее к паху, а потом услышал томное: — Сними же... О, чёрт, чёрт! Да сними ты... Там... Хочу тебя там... И он в упоительно диком восторге стянул с герцога последние из его белоснежных одежд — и зарычал, застонал, захрипел от того, как сжалось у него всё в глотке, в груди, в животе от вида этого светлого, молочно-розового тела, что трепетало перед его глазами, отдаваясь ему, откровенно ему предлагая сделать с ним... хоть что-то. И он опустился лицом в средину, прямо туда, где подрагивало от нетерпения естество Ким Тэхёна, столь откровенно его жаждущее, что это доводило до судорог в стиснутых руках — чтобы не накинуться и не порвать к чёрту эту пенную нежность. Он с наслаждением целовал, лизал и посасывал — робко, так как представления не имел, как это делается, а потом снова и снова кружил жадным носом в тёмных завитках внизу живота Тэхёна и дышал им — торопливо, словно боясь так и не насытиться. А Ким отвечал ему хриплыми низкими стонами, он положил руку на макушку Чонгука, который всё не решался, судорожно вспоминая, как делал с ним это сам герцог, и властно направил на естество губами. — Возьми в рот, Чонгук, — выговорил он, рвано дыша, но всё равно с непередаваемой властностью, которой невозможно было противиться. — Ублажи меня, я мечтаю о твоих губах на моём члене с той нашей ночи... Давай, мальчик мой... Сделай мне... ах-х-ха-а-а-а... — Выдох получился долгим и мучительно высоким, светлым и чистым, будто и не голосом Тэхёна вовсе. Чонгук старался. Его не тошнило, но он боялся навредить Тэхёну, так что всё же больше действовал привычно — рукой, однако целовал и сосал навершие исправно, а потом немного осмелел, стал насаживаться сильнее, чувствуя великолепную отдачу: Тэхён стонал и мычал, его бёдра были напряжены, как и рука, что осторожно, но настойчиво направляла голову Чона. И тому казалось, что Тэхён сдерживается, что он пытается помочь и боится чего-то... — Сделай, как хочешь, — проговорил он, оторвавшись от Кима. — Я твой, мой господин... Что захочешь, ангел мой... Он прервался и дрогнул всем телом, когда в ответ на эти слова Тэхён почему-то выгнулся, схватился за его волосы сильнее и прижался естеством к его лицу, выстанывая потрясенное "О-о-о-аххх". А потом Тэхён быстро перевернул их, помог Чону улечься на спину, ухватил его за плечи и подтянул к краю постели, заставив свесить голову. Чонгук замер, не понимая, зачем это, но Ким присел рядом. — Открой рот, — сквозь зубы, рвано дыша, пробормотал он. — Будет не очень... Но я слишком этого хочу, грежу этим, так что прости, но... открой рот и потерпи. Естество у Кима было большим, он толкался Чонгуку почти в горло, а тот мог лишь судорожно сжимать в пальцах покрывало и пытаться не задохнуться в слезах и слюнях, что текли по его щекам и шее, пока Тэхён долбил его, жёстко, равномерно загоняясь чуть не по яйца и при этом яростно выстанывая: — Да!.. Да, мой мальчик... Да! О-о-о... да! Ещё... Открой шире... о, Гук, постони для меня... А-а-а! Ах.. Гуки-и... Гук!.. И кончил он, содрогнувшись всем телом и вогнав член так, что Чон чуть не потерял сознание от нехватки воздуха, а потом, кашляя и утираясь рукой, ещё какое-то время сглатывал солоноватое ароматное семя, чувствуя, как забивает оно жутко саднящее горло. Кончив, Тэхён завалился рядом и тяжело дышал, чуть похрипывая, но пальцы его сжимали бедро Чонгука, не желая оставлять его и на секунду. — Ты прекрасен, мой Гуки, — вдруг сипло сказал он, не открывая глаз и не поворачивая лица к Чонгуку, который уже откашлялся и просто лежал, откровенно любуясь Тэхёном и с наслаждением ловя собой жар его тела. — И почему это так с тобой, я совершенно не понимаю. Приворожил, мерзавец, точно приворожил глазищами своими и этими блядскими губами... Лучше и не видел ни у кого — ни у девиц в замках, ни у шлюх любого пола... Как увидел тебя тогда в зале с разносом — так и успокоиться не могу. Если бы не эта дура, сам бы утащил куда-нибудь и... А теперь вот так: не могу ни с кем. Что ни девица — не то, что ни парень — ужас насколько не то! Мучаюсь... Снишься мне — глупый, горячий, ласковый, глаза жмуришь, называешь ангелом и стонешь... моё имя стонешь... — Ну, пока это ты моё имя стонал, — с хриплым смешком ответил Чонгук, которого что-то царапнуло в словах Тэхёна, но он не смог зацепиться и понять, что именно. Так что плюнул и блаженно улыбнулся и тоже прикрыл глаза, чтобы не пялиться уж так откровенно на прекрасное тело рядом. — А мне теперь и не постонать... Всё горло мне измяли, Ваша Светлость... Он поймал диковатый острый взгляд, который, чуть повернув лицо к нему, кинул на него Тэхён, и даже вздохнуть не успел, как Ким оказался на нём, оседлав его пах, от чего его естество, опавшее во время предыдущего не совсем приятного для него действа, снова дрогнуло: на Киме не было ничего, и ощущение гладкой и упругой задницы на паху было охренеть каким возбуждающим. Так что Чонгук быстро отвёл глаза от возвышающегося над ним стройного мускулистого тела и тяжко сглотнул, но рук, которые невольно ухватились за горячие бёдра герцога, не опустил. Наоборот: чтобы хоть как-то удержаться и не вжать мужчину в свой всё больше выдающий его пах, Чонгук начал мять шелковистую кожу пальцами, с наслаждением ощущая упругость и силу Тэхёновых ног. Ким явно не собирался ему помогать: он опёрся на его грудь руками и с видимым наслаждением стал её лапать, чуть прикрыв нахальные глаза пушистыми ресницами. И вдруг быстро, словно змея, повёл по приоткрытым губам языком. И снова... И опять... А потом нашёл пальцами соски Чонгука и прищипнул их, потягивая на себя и прокручивая. У Чонгука от этого горячая волна прошла по телу, он яростно ахнул и прорычал, глядя в лицо наглому соблазнителю, уже на самом деле похожему вовсе не на ангела, а на самого настоящего демона-искусителя: — Не прекратишь, так я тебя сейчас вытрахаю, твоя светлость, и никакая стража тебе не поможет. — И вжался в матрас оттого, что Тэхён быстро склонился над ним, по его губам скользнула воистину дьявольская улыбка, он мягко сжал пальцами грудь Чона и медленно, нарочно оставляя губы мокрыми, снова облизнулся. — О, какой грозный маленький зверёк, — прошептал он. — Губы трясутся, но слова такие смелые, а глаза — чёрные-чёрные, словно у демона какого. А ведь таким ангелочком казался! Как я могу тебе отказать — такому, а? Вытрахать хочешь? А... умеешь? — Н-нет... — словно околдованный, промямлил Чонгук, потому что врать, глядя в эти бездонные омуты, он не мог. — Я никогда... С парнем... Только слышал кое-что... — Ах, кое-что... ну, это уже что-то, не так ли... — Тэхён склонился ещё ниже, почти касаясь губами, повёл носом по линии челюсти замершего Чонгука, будто обнюхивая, и приблизился к уху, а потом жарко шепнул: — Я научу, малыш... Просто не дёргайся и не молчи. — Его язык, жадно прошедшийся по раковине уха Чонгука, заставил того закатить глаза и вцепиться в бёдра дьявола крепче, чтобы не унесло к херам в преисподнюю, пышущую жаром так рядом... слишком рядом... Это не помогло... Разве мог Чонгук не сдаться на милость герцогу Ким Тэхёну, когда тот медленно и плавно тёрся о него, возбуждая без рук — самим ощущением того бесстыдства, что он творил, когда двигался так откровенно, будто пробовал, готовился. Разве мог Чонгук не отдаться безумию, волнами жаркой страсти накатывающему на него, когда похотливые губы ласкали его напряжённое тело, опускаясь всё ниже — и взяли в плен, почти полностью погрузив его в пламенеющий адски рот, пуская по его крови огонь удовольствия и выбивая из его головы все мысли, кроме одной: "Ещё!.. Не останавливайся... Ещё!.. Ещё!.." Мог ли несчастный Чон Чонгук не задыхаться от зрелища того, как Тэхён ласкал себя там... сзади, повернувшись этим задом к нему и глядя ему в глаза из-за плеча? Да и кто бы в силах был противостоять этому, не согласившись тут же, мгновенно душу свою отдать? Лишь бы смотреть в эти чуть закатывающиеся от наслаждения глаза и на алые, налившиеся бесстыдной страстью губы, влажные от постоянно занеживающего их языка... Лишь бы иметь возможность касаться этого влажного тела, гладить половинки, между которыми исчезали пальцы Кима, сжимать его бёдра, нагло трогать крепко стоящее естество — и стонать, стонать, стонать от невыносимого ожидания наслаждения... А потом Тэхён развернулся и стал насаживаться на Чонгука, медленно погружая самое средоточие его желания в мокрое, скользкое и жаркое нутро — и Чон пропал окончательно. Потому что ничего подобного сроду не чувствовал, потому что движения Кима были слишком правильными, ровными, глубокими, он не сводил взгляда блядских своих глаз с пламенеющего лица мечущегося под ним по постели парня, которому отрывисто приказывал: — Не смей... Нет... Я сам... Смотри на меня, Гук!.. Ом-м... Смотри на меня!.. Нравлюсь? Таким вот... М-мм... Таким — нравлюс-сь... ахм-мм? Ангел?.. Ох... О, ммм... Ангел ещё?.. — Нравишься... нравишься... — пересохшими от жара губами вышёптывал Чонгук, не в силах сдержаться и начиная снова и снова подавать бёдрами вверх, чтобы глубже, чтобы горячее, чтобы — до конца. — Ангел... Мой прекрасный ангел... Мой лорд... Я твой... Раб твой... слуга твой... Я весь твой... Делай, что хочешь, что хочешь, понимаешь?.. Только не гони... Только дай трогать тебя, дай ласкать... Дай мне себя... И я сделаю всё для тебя, мой ангел... О, да... да... да!.. Да!.. — Открой глаза, Гук! — Голос срывался, Тэхён весь алел, он явно устал, остановился, опёрся руками о плечи откровенно и развратно рычащего Чона и потряс головой, сбрасывая с лица капли пота. — Давай, Чон, твой черёд... Покажи, на что способен. И Чонгук, словно спущенный с цепи волкодав, кинулся на него, перевернул на живот, вошёл махом и стал долбить яростно, неутомимо, не нуждаясь больше в разрешении и одобрении, по ощущениям понимая, что делать и как. Он зажал Тэхёна под собой, скрестив руки под его горлом, обнимая по плечам. Он впивался губами в его плечи и шею сзади, умоляя себя не пускать в ход зубы, чтобы не оставить слишком явных следов, а сам терялся в той бешеной скорости, с которой вбивался в столь желанное тело под собой. Тэхён почти кричал, выстанывая его имя громко и страстно, соглашаясь на всё, что давал ему Чонгук, вгонявший себя в него со сладкими и ужасно возбуждающими шлепками. А потом Чон, повинуясь какому-то порыву, поднял его на колени вслед за собой, перехватил за локти, заставляя прогнуться и повиснуть на его руках, и в несколько мощных движений догнался до конца, изливаясь глубоко внутри вскрикнувшего особо высоко и сладко Тэхёна. Но, не дав себе и вздохнуть и не выходя из мокрого тела, он быстро скинул с естества Кима его руку и, прижав через грудь к себе другой рукой, стал быстро и жадно ласкать его внизу, шепча на ухо: — И как тебе с членом в твоей отдраенной для меня заднице, твоя светлость? М? Как? Ну же, давай, прогони меня теперь... Скажи, чтобы убирался, что не нужен тебе. — Тэхён тяжело заворочался в его руках, напряжённо изгибаясь под его пальцами, которые теперь не только ласкали его между ног, но и потирали бархатный сосок. А потом Чонгук быстро и жадно облизал алое и ужасно горячее ухо Тэхёна и выдохнул в него: — Кончай, герцог Ким! Кончи в моих руках! Дав... Вот так... хороший мальчик... Стон, который издал Тэхён, изливаясь ему в ладонь, был самым прекрасным, что слышал в своей жизни Чонгук. И когда Ким, обессиленный и тяжело дышащий, упал на постель, выпущенный из его рук, то он опустился прямо на него, закрывая, помечая собой, своим потом, своим запахом, повинуясь какому-то древнему желанию сберечь свою пару для себя. Он укрыл Тэхёна от мира, потому что только он должен был владеть этим ангелом и видеть его таким — едва дышащим, плавящимся под его ленивыми поцелуями, стонущим от поглаживания его рук — везде. Потому что теперь он мог делать это. Сиятельнейший герцог Ким Тэхён принадлежал ему, Чон Чонгуку. И наплевать на всё остальное.

***

Сиятельнейший герцог Ким Тэхён принадлежал ему, Чон Чонгуку... Он думал так долго. Смертельно, слишком долго. Две недели, так ведь его предупреждали? Да... две недели. Две недели сладких утренних поцелуев и нежного, неспешного движения внутри мокрого от его же семени нутра. Две недели уговоров и надутых губ — чтобы не уходил, чтобы оставался рядом, но Чонгук сказал, что его дела его не ждут и что он в замке жить не будет. Он не игрушка, чтобы быть украшением опочивальни сиятельнейшего герцога, так что... Жадно поцеловав пухлые надутые губы, он уходил вслед за всегда ждущим его у дверей Тэхёновых покоев слугой, который провожал его до тайных ворот замка. И за его пределами Чонгук вдыхал полной грудью и кричал — от неведомо из-за чего плещущей в груди радости — и пешком доходил до дома, чтобы кинуться в работу, пытаясь не думать о том, что его ждёт вечером. От расспросов матушки он отнекивался, очень туманно поясняя, что служба в замке носит что-то вроде сторожевого характера. Ночные дежурства. Матушка верила. В отличие от Намджуна, который стал за эти две недели дёрганым, смотрел косо и пытался заговаривать о том, как больно падать, когда взлетишь повыше. Чонгук не слушал. Он глупо улыбался и приобнимал товарища, сочувственно глядя в укрытые туманом глухой печали глаза. О том, что знает их с Сокджином историю, он так Намджуну тогда и не рассказал, лишь быстро отворачивался, когда случайно видел, заезжая за ним рано утром, чтобы везти на поле, широкоплечую фигуру в тёмном дорогом плаще, покидающую подворье Намджуна задней калиткой. Что же... Пока эти ночи, проведённые не в одиночестве, не делали Намджуна хоть чуточку счастливее, наоборот, иногда в его глазах были тоска и страх, но... Но раз за разом он же открывал дверь тому, что уходил от него утром. Может, конечно, именно это его и мучило. Чонгук этого не понимал. Тогда не понимал. Те две недели. Две недели он становился чумным, стоило солнцу спуститься к раннему пока весеннему закату. Он ничего не объяснял Намджуну, да тот и не требовал объяснений. Только кивал и отворачивался, а Чонгук летел к заветным воротам, где его встречал всё тот же слуга. Сокджина он больше в замке не видел. Дорогу до покоев герцога он находил уже сам, летя впереди усмехающегося его поспешности слуге. Имени его он так и не узнал тогда. Неинтересно было. Потому что за высокими резными дверьми его ждало его божество. Он мог быть в разном настроении — Тэхён. То игривым щенком тереться, то рыкать оскорблённым тигром, то ластиться похотливой сучкой, то мирно и невинно ласкаться нежным котёнком, то отталкивать и требовать не прикасаться, пока не станет оставаться рядом и смирно ждать своего господина, не вылезая из постели... Чонгук лишь смеялся. Глупо... Но ему было весело. Тэхён нравился ему любым. Он ласкал щенка, целовал и поглаживал котёнка, валил и с ходу трахал суку, чтобы потом, когда она отступит и явит ему настоящего Тэхёна, он мог порадоваться мирным разговорам со своим господином. Он полз на коленях к озлобленному тигру и терпеливо сносил короткие звонкие пощёчины, которыми испытывал его покорность Тэхён, и столь же послушно размыкал губы по его команде, в конце концов начав испытывать какое-то странное удовольствие и от того, что Тэхён насиловал его рот, ведь тогда его тигрёнок так сладко рычал и стонал его имя... А сам он потом ещё какое-то время чувствовал его вкус, и это цепляло его нутро острыми иголочками какой-то диковатой тайны. Но не это же... Вернее, не только это. До или после — но все эти две недели они говорили. И казалось бы — о чём? Что могло быть у них общего? Но Чонгуку было интересно всё — совсем всё! — что касалось жизни его ангела. И Тэхён — сначала, правда, неохотно и с каким-то недоверием, а потом всё больше и больше воодушевляясь, — рассказывал о своём детстве в доме деспота-отца, который его жизнь определил чуть не с рождения и чуть не до старости. О том, как ослушивался — и ночевал избитым в холодном подвале. О том, как любил учиться, а отец, лишь он достиг шестнадцати, выгнал всех, кто помогал ему постигать этот мир — и стал таскать его по охотам и балам, торгуя его лицом, которое всем казалось уж таким красивым, таким невероятным, что нашлись на него охотники и не только среди дам. Так Тэхён познал мужскую любовь. И тогда поклялся, что никогда не будет снизу, что никогда не подпустит больше никого к своей... — Никогда? — наивно распахнул глаза Чонгук. — И никого? Тэхён смешался и покраснел, сердито кидая на него полный досады взгляд. — Ну... До тебя вот только тогда и было, — негромко и неохотно ответил он. — Зато навсегда запомнил, как этот жирный похотливый урод меня готовил... — Как ты приказал подготовить меня? — снова спросил Чонгук. Тэхён тяжко вздохнул отвернулся к окну. Чонгук понял, что сказал что-то не то, он ласково обнял напрягшегося тут же Кима и шепнул: — Ты ведь для меня так же подготовился, да? Ты... делаешь это для меня, моё счастье? Спасибо... Тэхён смущённо кашлянул и натужно-зло спросил: — Так мне рассказывать? — Да, мой лорд, — прошептал ему Чонгук, устраиваясь головой между его плечами сзади, — я готов слушать тебя хоть до рассвета. Тэхёну, видимо, тоже очень нравились такие их разговоры. Он не очень много спрашивал о самом Чонгуке, да и что тот мог ему рассказать? Зато, почти не умолкая, говорил о себе, о своей жизни в столице, о том, как ловко избегал женитьбы, как скучно и муторно ему на балах, как он любит скакать по широкой дороге через Чёрный лес и ловить губами ветер... Тэхён, открывшийся Чонгуку в этих рассказах, из которых он, конечно, не всё понимал, слушая их, как когда-то слушал матушкины сказки или отцовы страшные истории, — так вот этот самый Тэхён всегда вызывал в нём глубокое и наивное до ужаса восхищение, нежность и — желание. И он потом страстно или нежно брал прекрасного принца из этих сказок. Или капризного и злого мальчишку, который своими придирками и ревностью мучил тех, кто показывал ему себя лживым или фальшивым насквозь... Или умного и хитрого царедворца, который заставлял своих соперников молить о пощаде, не вытаскивая шпаги, и мстил за обиды с поистине дьявольской хитростью и жестокостью. Он брал его любым — герцога Ким Тэхёна — и любил так, что заканчивалось всё всегда одинаково для его такого разного и такого непонятного ангела: сладкими стонами, криками "Гук! Гу-у-ки-и!..", яростными шлепками о безвольное, обмякшее в сильных руках тело — и жадным рычанием Чонгука, спускающего ему внутрь, хотя он потом каждый раз и ругался. Ну... пытался ругаться. Две недели... Или меньше? Время не имело значения. Время потеряло свою ценность, как и сама жизнь, на которую им двоим, там, в уюте и тепле согреваемой их страстью постели, было наплевать. Но она была — эта жизнь. И напомнила она о себе самым неожиданным и злым образом. В то утро он вышел от Тэхёна раньше, до света, так как они договорились с Намджуном на ранний выезд. И слуги, который обычно дремал у дверей, он не увидел. Но ему особо и не надо было уже: дорогу до нужных ворот он давно запомнил. Но за одним из поворотов он столкнулся с несколькими замковыми, что тащили куда-то огромный сундук, а потом, пройдя мимо большой лестницы, увидел, что в этот ранний час мало кто спит в замке. И на одном из поворотов услышал разговор: — В карету? А как поедет Его Светлость? — На своём Агате, приказал приготовить ещё вчера. — А господин Сокджин? — Он остаётся. На несколько дней, чтобы рассчитать слуг и убрать покои до следующего раза. — Мм... Значит, его тайные походы в деревню пока не закончатся? — Да, в этот раз он что-то с этим затянул. Видно, бабёнка уж больно хороша. Они оба затянули вообще-то. Кстати... Ох ты ж... Ладно, мне пора. Пойду местную герцогову подстилку до ворот доставлю. А то сам он, сколько сюда ни таскается, кажется, дорогу не может запомнить. Чонгук замер, болезненно пытаясь осознать, правильно ли он понял. Сердце его начинало разгонять в груди колокол боли, но он пока держался за непонимание своё, как за спасительную нить, которая не даст ему... — Ну, хоть в Хресине наш выбрал себе посмазливей шлюшку. А то в Коресоу, осенью той, уж такой странный, такой высокомерный был — смотреть тошно. Эти его столичные тоже рожей диковатые, слишком явные. А местный ничего такой, смазливенький. И стонет так, что у меня встаёт у самого. Видно, уж больно сладко дерёт его наш. Да и ходит Его Светлость нынче радостным. Уж верно, дело у них там сладилось отлично. ... не даст свалиться... — Ну, наш-то с таким опытом, понятное дело. — М-да... Жаль шлюшку. Он-то, кажется, ничего пока не понял, а запал на нашего. Бежит к нему, как собачонка, одно, что не тявкает от счастья, а так, кажется, руки готов лизать. ...свалиться в пропасть... — Они все бегут в его постель. Только не руки там лизать надо, да? — Ага. И не только лизать. ...в ад... — Ладно, сегодня всё закончится. Господин Сокджин приказал ему на выходе кошель дать и сказать, чтобы больше не приходил. Пойду... Надеюсь, примет спокойно. Ненавижу слюни и сопли этих подстилок. Всегда мне самое противное в этих его игрищах достаётся. — Ну, не ной. Он и то вроде слегка подуспокоился, вот уж сколько не... Сил выслушивать у Чонгука больше не было. Он быстро вышел из своего невольного укрытия, в несколько шагов подошёл к растерянно уставившимся на него парням и коротко, почти без замаха, ударил знакомого в челюсть. А потом, пока тот сгибался пополам с хрипом, ударил снизу в живот и припечатал в конце локтем по шее. Всё было быстро и как-то само собой. Чон понимал, что лицо у него выглядит сейчас даже спокойным, хотя глаза пекло, а губы тряслись. Но сказал он всё же ровно и почти даже не задыхаясь: — Это за "подстилку" и "шлюху", сучья мразота. Кошель оставь себе, шавка герцогская, на лекаря. И тявкайте тише, когда о таком треплетесь. А то как бы не залететь всерьёз. — Он кинул взгляд на второго, застывшего в стороне немолодого уже мужика, который с ужасом косился на хрипящего на полу товарища. — Хочешь о чём-то спросить? Тот отчаянно помотал головой, Чонгук кивнул и пошёл в сторону выхода. Идти ровно смог только до тех пор, пока эти двое его могли видеть, а дальше... Опрометью кинулся он вперёд, не останавливаясь, добежал до ворот, одним махом снял железный засов — и припустил ещё быстрее, боясь, что, если остановится, то умрёт, просто ляжет и умрёт — там, где остановится.

***

Намджун молчал, но всё понимал, и это было видно. И это мучило. С матерью было легче: она тоже видела, что с ним творится неладное, но могла лишь тяжко вздыхать да куски послаже подкладывать ему в миску. Но он редко замечал это: всё как-то опреснело ему, опротивело. Чонгук делал всё вроде, как раньше, вставал чуть свет, работал, чинил, пахал, сеял... Лежал в телеге на свежем сене рядом с Намджуном, глядя в небо и откровенно молча — это рядом с Кимом было особенно почему-то приятно. Чинил сети, подрубал подол на пошитой матерью рубахе, латал старые сапоги, в которых завтра собирался в лес, — всё делал, как обычно. В этой обыденности было его спасение. Прошлый раз помогло, значит, можно попробовать снова. В лес одного его Намджун почему-то не пускал, всё навязывался вместе. И Чонгук даже поначалу забывал о нём — таким молчаливым и тихим рядом с ним в лесу был этот высокий и неуклюжий в общем-то парень. Порой они просто бродили, потому что Чонгук забывал, зачем он выходил в лес. Садился на поваленное дерево или прямо на траву у корней — и застывал. О чём думал?.. Он и сам не знал. Так... О пахоте и ровном шве, что делает борона под его нажимом в рыхлой и приятной в этом году земле. О птице, которая может улететь и не вернуться, если кто её здесь напугает или обидит. О воротнике на рубашке Намджуна — новой рубашке, хотя он и на ярмарку не ходил, и мать ему ничего не шила. А воротник с вышивкой... Рубаха дорогая. И зачем было её в лес надевать — непонятно. Глупо даже как-то. Как же всё глупо-то, а? Почему так?.. Мысли были самые разные и текли, словно вода в речной протоке — гладко и мимо... мимо. Наконец, мать не выдержала и начала всерьёз говорить о том, о чём раньше лишь робко и почти шуткой заговаривала, — о женитьбе. — Матушка, какая ещё женитьба? — морщился Чонгук, пытаясь найти поддержку у Намджуна, но тот лишь хмурился и прятал глаза. — Да и на ком бы? — А ты на деревенские посиделки сходи! — сердито отвечала мать. — Как находят себе невест-то? Ты парень у меня видный, на тебя да вон на Джуна — мне говорят! — все девки незамужние заглядываются, а вы всё нос воротите! Все вас гордецами считают! И вроде парни неплохие, говорят, и вежливые, и лицами чисты да пригожи, а не смотрят на девок. Даже — как все молодые — не щупают, на сеновал не водят! — Ма-а-ам... — протянул изумлённый Чонгук, когда впервые такое услышал. — Что мам?! Ну что — мам? — мать в отчаянии всплеснула руками. — Я до внуков-то доживу, нет? Как два сыча сидите, носа вечерами из дома не кажете! Хотите, чтобы слухи о вас двоих пошли? Так я уже и то слышала пару раз! — Вы скажите, кто говорит, маменька, — вдруг тихо сказал Намджун, — так мы поговорим с людьми, чтобы умолкли и вашу душеньку не тревожили! — Ох, Джуни, — запричитала мать, косясь на зло пыхтящего Чонгука, — успокой мою душеньку хоть ты да найди себе девушку пригожую! Вон, хоть Ким Хире, уж что за красотка! И глаз с тебя не сводит, как видит где, уж все знают, что она лишь о тебе думает! А ты... — Матушка, так ведь сердцу не прикажешь... — Было видно, что Намджун уже страшно пожалел, что вмешался, щёки его горели алым стыдом, глаза бегали, а пальцы дрожали прямо с иглой, которой он шил суму для обедов. — А не Хире, так хоть на Суён посмотри — вот уж хозяюшка! И пироги-то у неё самые пышные на вечёрочках, и одёжа всегда самая добротная, узорами изукрашена! Горя с такой жёнушкой знать не будешь, голова твоя бедовая! Мать вошла в свою колею, и явно было, что скоро она не остановится. Намджун кинул умоляющий взгляд на Чонгука, но тот прекрасно понимал, что напомни он о себе, мать на него и переключится. Так что он трусливо спрятался за печью, делая вид, что что-то там ищет в ларе. И разговоры такие вспыхивали всё чаще. В них мать находила себе утешение и видела только на них хоть какой-то ответ Чонгука. А Намджун, как она заводила эту песню, стал по-тихому сбегать, бесстыже бросая товарища на съедение материнскому беспокойству. Но со временем и к этим словам о женитьбе, о свадьбе, о девушках разных, что — если верить матери — спят и видят, как бы Чон Чонгук пришёл к ним со сватами, он охладел и почти не отвечал матери, лишь иногда угукая — и по-прежнему никуда вечерами не выходя со своего двора. Он правил стрелы, точил косу, собираясь на покос, а потом резал этой косой сочную и одуряюще приятно пахнущую траву, делал всё легко и ловко, не задумываясь. Вытирал мокрое лицо рукой и, не отдыхая, снова брался за косу, чтобы быстрее. Намджун немного отставал от него, но тоже работал красиво. И девки, что приносили косарям еды, заглядывались на них. Только девок ему не надо было. Никого больше ему не было надо. Тьма, что застила ему сердце, была глухой и безнадёжной, как ночь — та проклятая ночь после герцогского бала, которая сломала его. Так сломала, что и не починишь. Он и не пытался. Лето прошло, как и пора сбора урожая. Её всегда Чонгук любил больше всего, так как сердце радовалось изобилию плодов в небольшом саду у дома, отяжелевшим плетям на огороде, полным чудесного картофеля кустам, вынимаемым им одним сильным движением из земли, закромам, полным рожью и привозным с ярмарок товаром — холстами, деревянным и плетёным скарбом... Он обожал свежую траву, которой пах сеновал, и довольное лицо матери, горделиво осматривающей их небольшое, но справное хозяйство. Всё это дарило ему умиротворение и уверенность в том, что всё будет у них хорошо. И в этот раз всего было вдоволь, с Намджуном они постарались, да и лето было к ним милостиво, и дожди шли в нужное время, и солнце не палило нещадно — всё было отлично! Просто отлично. А он всё не мог прийти в себя. Мать извелась, глядючи на него, он же лишь буркал в ответ, что не надо к нему приставать — и всё будет у него хорошо. Пусть вон Намджуна обиходит, а то он который день каким-то потерянно-рассеянным ходит. Но мать лишь вздыхала и тайком переглядывалась с этим самым Намджуном. А потом, в конце тёплого и приветливого сентября, Намджун ему как обухом по голове: — Я уезжаю, Гук. В столицу... Прости, а? Прости меня! Чонгук долго смотрел ему в глаза, пытаясь увидеть в них счастье или хотя бы простую радость, но там была лишь тревога и... испуг какой-то. А когда Намджун, не выдержав его пристального взгляда, опустил глаза, Чон тихо спросил: — Что же... Значит, уступил ему? Окончательно уступил? Намджун вздрогнул, но глаз не поднял, лишь ниже голову опустил и медленно кивнул. — Я его люблю, — едва слышно сказал он. — Я не могу без него. Уже не могу. Как без вина пьяница не могу: понимаю, что он меня травит собой, что чумной я рядом с ним, как и он с ума сходит, когда я рядом, трясётся, отпустить боится из рук — разве это хорошо? Понимаю — а не могу... Он зовёт. Давно зовет. Я отказал сразу решительно, но он такой... Таскается оттуда, приезжает украдкой, потому — не хочу, чтобы кто видел. А он приезжает. На коленях тут стоял, умолял уехать. Я сказал, пока урожай не снимем, чтобы и не заикался. Да разве с ним сладишь? — Намджун смущённо усмехнулся и кинул вороватый взгляд на насупившегося Чонгука. Увидев, что тот хмурится, продолжил, тяжко вздохнув: — Я пробовал рвать, бросить, гнал его, но он, как репей, вцепился в сердце, а оттолкнёшь — рвёт его в клочья. А он говорит, что это я — его боль и беда. Что это я приворожил, что не может, что умирает, когда думает о том, что я здесь могу кого найти и... — Голос Намджуна стал вдруг невероятно нежным, а на щеках расцвели диковинными цветами ямочки. — Я гибну, Гук, — сказал он, продолжая всё так же улыбаться. — Я всё ещё не верю ему, но гибну без него. — Тогда что же... — растерянно произнёс Чонгук и протянул ему руку. — Тогда ты это... если что, хоть приветы передавай. Я ждать буду. — Обещаю, — твёрдо ответил Намджун. Руку Чонгука он пожал крепко, но выпускать из своей не спешил, замялся и, пожевав губу, нерешительно сказал: — Он мне сказал, что его брат там страшно... — Мне не надо этого знать, — прервал его поспешно Чонгук и вырвал свою руку. — Привет мой господину Сокджину передавай... — Они приедут в начале октября, дней через десять, — настырно сказал Намджун. — Мне он сказал быть в своём доме в столице уже сейчас, пока суеты нет. А сам он приедет с герцогом Кимом, хотя в этот раз лишь чтобы устроить его. Кажется, эту зиму герцог будет зимовать здесь. И мне кажется, ты сможешь передать свой привет Джину сам. Чонгук, которого прошило неприятной дрожью от макушки до пят при первом же упоминании Намджуном проклятого имени, нашёл в себе силы всё же криво усмехнуться и покачать головой: — Не думаю, Джун. Мне и не надо. Как и ему. Намджуну хотелось возразить, что-то так и просилось ему на язык, но он не решался, так что Чонгук ещё раз скупо улыбнулся, пожал его широкую ладонь и пошёл восвояси. Сгорбившись, как в последнее время привык, и не желая оглядываться, хотя чувствовал спиной пристальный взгляд Кима.

***

Сокджин появился в воротах глухим октябрьским вечером, как и в прошлый раз приехав по темноте, чтобы не привлекать какого лишнего внимания. Чонгук в это время обихаживал своего жеребца, оглаживал его гладкие бока и ворковал с ним, называя красавчиком и обещая самой вкусной травы и яблок за работу. А когда наклонился, чтобы отложить скребок, услышал негромкий, но настойчивый стук в ворота. Первая мысль — сосед за чем-то нужным. Так что вышел спокойно, а когда разглядел за забором мощную фигуру в чёрном плаще, замер, не доходя до него. "Если не открыть, так он тут всех созовёт своим стуком, — быстро подумал он. — Опять... Только чтобы мать не услышала". Он резко выдохнул и решительно двинулся к воротам. Но вместо того чтобы впустить Сокджина, пристально и очень настороженно уставившегося на него, он быстро вышел и прикрыл за собой калитку. — Доброго вечера, — тихо сказал он, отвечая на прямой взгляд мужчины. — Чего хотели, господин? — Доброго, — медленно кивнул Сокджин. — Герцог Ким Тэхён приглашает тебя к себе, Чон Чонгук. И прошу... — Передайте Его Светлости всемилостивейшему господину нашему герцогу, что я недостоин этой чести и с благодарностью отказываюсь от... — Послушай. — Сокджин тяжело вздохнул и, покачав головой, вдруг тихо свистнул. И тут же, будто из-под земли, рядом с ним появились трое в тёмной одежде и прикрытыми черными повязками лицами. Стража. Чёрная герцогская стража. Чонгук быстро отступил к забору и метнулся взглядом по сторонам, пытаясь понять, куда можно бежать, если... — Чонгук, ты же не дурак, — тихо, но очень внушительно сказал Сокджин. Он щёлкнул пальцами — и Чёрная стража растворилась в сумерках, они снова были одни. Вроде как. Сокджин смотрел на него по-прежнему пристально и выговорил медленно и чётко: — Это же герцог Ким, Чонгук. И если он хочет тебя в своём замке — он тебя получит, ты же понимаешь. — А ты попробуй меня взять, Ким Сокджин. — В душе была тьма, и терять ему было нечего, так что получилось сказать это холодно и жёстко, как будто и не истекало чёрной болью сердце, как будто и не хватало всё внутри морозом от ненависти. — Давай, свистни ещё раз. Я так заору, что мигом здесь все соседи будут. Может, против твоих псов они и не сдюжат, да и побоятся, как чёрную стражу узнают, а вот о том, что герцог меня тащит во дворец, чтобы бесчестить и моё, и своё имя — вот это пообсуждают они на посиделках да вечерках! Сюда после этого я уже не вернусь, это я понимаю, но о твоём братце славу оставлю такую, что мало не покажется! Кажется, он не очень хочет распространяться, кто именно у нас кого дерёт, так я всем и это расскажу! Только тронь меня! Только посмей ещё раз явиться в мой дом и угрожать мне! Сокджин смотрел на него, в изумлении приподняв бровь, и это выражение на его лице приятно согрело умирающее в корчах сердце Чонгука. Этот господский прихвостень был явно удивлён тем, каким увидел в этот раз герцогскую подстилку, шлюху, собачкой бежавшую раньше к его господину. Чонгук сжал кулаки и с ненавистью посмотрел прямо в очень красивые круглые глаза Ким Сокджина: — Убирайся! И братцу своему, герцогу нашему светлейшему, передай, чтобы забыл о том, что я есть на белом свете. У него это хорошо получается — забывать обо мне. Теперь надо, чтоб и не вспоминал. — Глупец, — тихо и какой-то жалостью проговорил Сокджин. — Ты сам-то выдержишь, если он и впрямь забудет? — О, я выдержу, — в бешенстве из-за неожиданной боли, причинённой ему этими словами, выкрикнул Чонгук, но спохватился и зашипел, двинувшись чуть ближе к тут же нахмурившемуся Сокджину. — Ещё как выдержу! Он не ты, а я не Н... Он запнулся, глотнул воздуху и вдруг вскрикнул от боли: Сокджин молча схватил его за руку, дёрнул на себя, выворачивая её и поворачивая Чонгука к себе спиной, прижал к своей груди и проговорил прямо в ухо: — Ты вовремя остановился, дерзкий щенок! Посмеешь приплести сюда его — я тебе сердце вырву и собакам выброшу, ясно тебе? Даже имя его забудь! Он мой! И рядом с тобой он больше никогда не будет! — Рядом со мной? — изумлённо пробормотал Чонгук, которого мороз продрал по спине от холодной ярости, что звучала в голосе Сокджина. — Ты... спятил? — Я всё знаю! — прошипел ему в ухо Сокджин. — И что говорят о вас по деревне, и как смотрит он на тебя, как ты на него смотришь — я всё знаю, сука мелкая! Ещё раз подумаешь о нём, я тебя... — Ты совсем поехал от ревности, да? — прервал его Чонгук и сильным движением вырвался из захвата мужчины, развернулся к нему и шёпотом крикнул в лицо: — Отвали от меня! Никто мне не нужен! Этот глупый и наивный в тебе по уши, но я-то знаю, что ты погубишь его! Как все вы губите всё, к чему прикасаетесь своими грязными пальцами и чёрными душами! Дьяволы! Убирайся от моего дома! И брату передай: ненавижу его! Ненавижу так, что мог бы — убил бы! И он, развернувшись, быстро пошёл к дому. А там, отговорившись от матери, которая дремала, заждавшись его за столом, быстро поел и лёг на свою лавку, отвернулся к стене и позорно, тихо и горько зарыдал. От боли. От такой безнадёжной боли плачут и мужчины, бывает такое, бывает.

***

Они схватили его в лесу, куда он пошёл проверить силки и набрать хворосту посуше. И откуда узнал Сокджин о том, что он ходит именно в эту часть леса, именно здесь ставит свои ловушки, догадаться было нетрудно. Так что, когда его — с разбитыми губами и всклокоченного, потому как он ввязался в драку с напавшей на него стражей, — приволокли на опушку и швырнули к ногам Сокджина, стоявшего рядом со своим конём со сложенными на груди руками, он и вставать не стал, лишь попытался проморгаться, так как приложили его об ствол, когда пытались схватить за руки и за ноги, знатно, сплюнул кровь и хрипло спросил: — А Джун знает, что ты используешь нашу с ним дружбу, чтобы вот так меня? М? Сокджин тут же нагнулся к нему, схватил за ворот рубахи и встряхнул, чуть не придушив. — Я говорил, чтобы ты и имени его не упоминал, сука! С тобой хотели по-хорошему, так ты упёрся. Но потом мужчина ухватил его за подбородок пальцами в жёсткой перчатке и вздёрнул ему голову вверх. Оглянул его начавший заплывать глаз и припухшую щёку, окровавленные губы и рану на виске — и тут же взгляд его стал мрачнее тучи. Он вдруг легко подхватил Чона под мышки и поставил на ноги. Чонгук и ахнуть не успел, как Сокджин тряхнул его за плечи, заставляя выпрямиться, и снова оглядел, а потом взревел: — Кто бил, сучьи дети?! Я приказал здоровым и невредимым! Кто блядь?! Какая тварь посмела?! К нему тут же подскочил один из стражи, главный, видимо, и что-то стал отчаянно нашёптывать на ухо, от чего Сокджин стал лишь мрачнее и рявкнул прямо в лицо испуганно вытянувшемуся перед ним стражнику: — Что вы за воины, если не можете с крестьянским сопляком справиться, не забив его чуть не до смерти! Да ещё и раны умудрились получить! Выгоню всех к чертям собачьим! — Он кинул быстрый взгляд на всё ещё молчащего в его руках Чонгука, отпустил его плечи и чуть оттолкнул — в руки подбежавших сзади стражников. — Через седло! И головой отвечаете за него! Чонгук никогда не ездил на лошади перекинутым через седло и поклялся себе, что в следующий раз лучше даст себя убить, чем выдержит снова это унижение. Однако это было лишь начало. В этот раз его не кинулись "готовить" по обычному пути, лишь чуть не силой посадили в чан с горячей водой, заставив помыться, а потом Сокджин обработал ему раны. Они молчали. Потому что говорить было не о чем. И лишь когда болезненные прикосновения осторожных прохладных пальцев к его лицу прекратились, Чонгук выдохнул, открыл зажмуренные глаза и мрачно уставился на убирающего розоватые тряпицы и какие-то мази в небольшую суму Сокджина. — Не будь придурком, Чон Чонгук, — спокойно сказал тот, поймав на себе взгляд юноши. — Просто подумай: герцог имеет сотни возможностей спать с теми, кто в разы выше тебя по положению, кто не станет устраивать ему истерик и примет его благосклонность как величайшую милость. Но он всё возвращается и возвращается сюда, и первое, что делает в этом чёртовом замке, — это требует тебя к себе. — А последнее, что он здесь делает, — это платит мне, как отличной шлюшке, за мои услуги в его постели, да? — с издёвкой спросил Чонгук. — И сам не понимаю, что мне не нравится? — Надо же, какие мы ранимые, — сквозь зубы процедил Сокджин. — Кто бы мог подумать, что у простолюдина может быть такой острый язык и столько яда в душе. Другой бы счастлив был, просто побывав в спальне герцога, а ты... Чего хочешь от него? — Чтобы он оставил меня в покое, — крикнул, мгновенно вспыхивая, Чонгук. — Я второй раз еле справился с тем, что он меня, как щенка, выкинул, наигравшись! Почему просто не отъебаться от меня, а? Раз и навсегда забыв о простолюдине, слишком ядовитом для благородного герцога? — Я ему не раз об этом говорил, — отрезал Сокджин, и Чонгук подавился своими словами, что так и рвались из его уст. — Говорил, ясно?! — Внезапно Сокджин тоже стал почти кричать. — Только он хер послушается меня когда! А потом всё дерьмо, что он наворотит со своими "Хочу — не хочу! Подай его, умираю без него — убери с глаз, он меня в пропасть тянет!" — всё это дерьмо мне выгребать, мне! Думаешь, мне не надоело? Он и сам не знает, чего хочет от тебя! А только с той проклятой ночи, как ты его трахнул — или он тебя, там я не понял, — он сам не свой! Он чуть не в открытую отцу сказал, что по мужикам и жениться не станет! Его чуть наследства не лишили, хорошо, что папашу нашего паралич разбил по пьяни! Он баб теперь сторонится, на парней кидается, как бешеный, а всё не то! И до постели порой не доходит — орёт, чтобы выгоняли, потому что "Не то, Джини, не то! Это не он!" Лицо у Сокджина перекосило от бешенства и последние слова он явно кривлялся, передразнивая Тэхёна и его хрипловатый голос. А потом, с силой выдохнув, продолжил страстно и зло, глядя прямо в лицо не знающего, куда себя деть от страха и смущения, Чонгука: — А между прочим это не какие-то там шлюхи с Каретного переулка, это маркиз Сун и графы Ка и Мин. Это ведь элита двора! А эта дрянь сначала соблазнит, а потом вон гонит! А мальчишка Ка вообще после помолвки с девицей из рода Ким был! Только твоего любовничка это не остановило! Он его чуть не рядом с залом, где эту помолвку праздновали, завалил! А потом сторониться стал, как чумного, хотя малец за ним собакой готов был бежать, лишь бы принял! Но нет! "Не Гуки! Это не Гук!" Сокджин резко склонился к вжавшемуся в угол от смятения Чонгуку, схватил его за грудки и встряхнул, ставя на ноги, а потом выдохнул прямо в лицо: — А где я ему Гуки возьму?! Где? Если он этого Гуки выставить приказал, почуяв, как жареным запахло и как тонет он в вашей с ним чёртовой любви! А тут ещё и ты мне что-то пытаешься предъявить? Нахуй идите оба, ясно?! Или ты сейчас идёшь за мной спокойно в его кабинет и сам с ним объясняешься, или я тебя, щенок поганый, прямо из этого окна вышвырну! — Куда идти? — прохрипел Чонгук, пытающийся освободить горло из тисков рубахи, сжатой Сокджином. — Что ещё за камбинет? — Кабинет, — выдохнув и отпустив его, зло ответил Ким. — Комната для дел. За мной! И только дёрнись, сука, я тебя пришибу!

***

Тэхён был бледен и как-то похудел. Осунувшееся лицо было без кровинки, губы покусаны и блеклы, нос заострился. И лишь мягкими волнами спускались по щекам отросшие волосы. И глаза... Глаза сияли, словно звёзды на летнем небе над Чёрным лесом, когда лежишь на поляне, мокрый от росы, и, подложив под голову руки, смотришь всё вверх и вверх — и взора не оторвать... Так и от глаз Тэхёна Чонгук не смог сразу оторвать взгляда. Но потом... Он вспомнил, что и в прошлый раз вот так же купился на этот лживый взгляд. И отвёл глаза, уставился в пол, свёл, как пленный, руки за спиной и низко опустил голову. Его привели сюда силой. Вот и ладно. — Почему? — Голос Тэхёна был хриплым, низким, и в нём звучала горячая обида. — Почему тебя надо приводить ко мне со стражей? Почему надо хватать, как преступника, чтобы ты исполнил приказ своего господина? Чонгук скривился в ухмылку на одну сторону, но промолчал. И Тэхён, который до этого стоял у окна, медленно пошёл на него. Но Чон так и не поднял головы, даже когда герцог встал в двух шагах от него. И даже когда остался лишь шаг — он по-прежнему упорно смотрел в пол. И когда пальцы Тэхёна коснулись его опухшей от удара щеки, а потом скользнули по раненым губам — молчал и пялился на узор дорогого ковра, что украшал пол этой комнаты. — Тебя били? — тихо спросил Тэхён. — Ты настолько сильно сопротивлялся, что тебя надо было бить, чтобы ты послушался и пришёл ко мне? Молчание. И лишь сердце, глупое сердце, само полумёртвое от боли, чуть трепыхнулось в ответ на боль в голосе герцога Кима. Чонгук закрыл глаза и изо всех сил сжал зубы. "Нет, нет, не смей! — крикнул он на себя. — Всё ложь! Всё одна тупая игра, где тебя снова пережуют и выплюнут, пнув подальше!" А Тэхён между тем уже легко касался кончиками пальцев его шеи и ласково оглаживали подбородок. — Будешь молчать? — тихо спросил он. — Сильно сердишься, да? Думаешь, я оправдываться буду? Только я не буду, понял? — Его голос потянул тоской. — Я герцог Ким! Я никогда ни перед кем не извинялся и извиняться не стану! А ты... Ты ничего не понимаешь! Думаешь, это тебе плохо? У тебя есть твоя жизнь, твой дом, я не забрал у тебя ничего! А ты... Ты отнял меня у меня, проклятый... Он вдруг резко шагнул вперёд и дёрнул Чонгука на себя, впечатывая в своё тело тут же напрягшегося юношу, а потом быстро обхватил его через спину и надавил на затылок, заставляя лицом упереться в основание шеи, прямо в жёсткий ворот своего верхнего платья. Мелкие жемчужины, которыми он был расшит, впились в щёку Чонгука, но он не шелохнулся, вдыхая запах — тот самый запах, которым он всё это время мечтал подышать ещё хотя бы раз. Так пах только герцог Ким Тэхён, сводящий Чонгука с ума. — Мой мальчик... Мой зайчонок... — услышал он срывающийся шёпот. — Ты погубил меня, но я так счастлив, что ты будешь снова здесь. Мой Гуки... Я тосковал по тебе, я так скучал... Больше не отпущу, измучаю и исцелю — но ты будешь теперь моим, слышишь? Эту зиму я... Чонгук, у которого ухнуло сердце вниз, в живот, чтобы вывернуть кишки ему от боли, с силой оттолкнул Тэхёна, и тот, нелепо взмахнув руками и сделав несколько неровных шагов, плюхнулся с размаху в кресло, удачно подвернувшееся ему на пути. А Чон рванул к двери, дёрнул её изо всех сил, но она оказалась заперта. Тогда он, развернувшись, ощетинившись и сжав кулаки, негромко сказал: — Откройте дверь, Ваша Светлость. Я ухожу. Тэхён медленно поднялся, несколько раз растерянно моргнул, а потом его лицо медленно превратилось в ледяную маску. Он отступил на шаг и присел на край большого стола, что стоял в середине комнаты, скрестил руки на груди и насмешливо приподнял бровь. — И куда ты собрался? — У меня много дел дома. И снова становиться вашей игрулькой мне недосуг, — чётко и зло ответил Чонгук. — Отпустите меня. Я не хочу... — А мне не наплевать ли на то, чего ты там хочешь? — прервал его Тэхён. — Ты снова забываешься, Чонгук? Ты — мой крестьянин, мой слуга, я — твой лорд. Хочу — могу тебя казнить, хочу — могу наградить. Ты мой, неужели неясно? Чонгук криво усмехнулся и, глядя прямо в полные настороженной злобы глаза, которые ещё так недавно сверкали самой чистой нежностью, а сейчас были воротами в ад, сказал: — Да тогда уж казните, милостивый наш господин герцог. Всё одно — лучше, чем снова оказаться в вашей постели и быть вашей подстилкой! Хотя... — Он дерзко ухмыльнулся и нарочито нагло заскользил взглядом по телу вытянувшегося от бешенства Кима сверху вниз. — ...кто у нас ещё чья подстилка, да, твоя Светлость? Что, скучал по моему... Конечно, договорить ему герцог не дал. Он в тот же миг оказался рядом с Чонгуком и ударил его в челюсть так, что тот, отшатнувшись, влип затылком в стену, а потом ему прилетело в живот и по рёбрам. Но он не упал, устоял на ногах. Лишь отступил и тяжело опёрся на стену, тряся головой и утирая кровь со снова лопнувшей губы. — Вот и хорошо, — прохрипел он, — вот и разобрались. — Он поднял голову, находя глазами алое от бешенства лицо Кима. Герцог дышал тяжело и смотрел на него так, что если бы взглядами можно было убить, смерть Чонгука была бы медленной и мучительной. Чон выдохнул, держась за бок, в котором внезапно что-то закололо, и сказал, медленно, передыхая после каждого слова: — Теперь... когда ненавидим... оба... Отпусти... меня... — Да вали! — с ненавистью сверля его взглядом, процедил Тэхён. — Убирайся! — крикнул он, срываясь в ярость. — Кому ты нужен! Пользованная мной шлюха, кому и что ты докажешь?! Хочешь до смерти загибаться в своей убогой деревне — сваливай! Сдохнешь в одиночестве, никому не нужный, стоит мне только слушок пустить, чем ты в моей постели занимался! Да даже и без этого! Думаешь, я не знаю, что ты нос от своих воротишь? Думаешь, приветят тебя, а? Думаешь, найдёшь кого лучше меня? — Уже нашёл! — крикнул ему в ответ, зажигаясь невыразимым и непереносимым бешенством Чонгук. — Нашёл и женюсь! Мать внуков хочет — так настрогаю ей полный дом, ясно тебе, герцог? Приглашаю на свадьбу! Благословить придёшь? Как господин наш? Почтишь наше скромное... — Он не договорил, остановился, во все глаза глядя на Кима, чьё лицо было укрыто мраком такой ярости, такого убийственного гнева, что Чону стало впервые страшно по-настоящему. — Ты... ты что... Ким кинулся на него тигром, вжал в стену и пригвоздил к ней его руки своими ладонями, не давая двинуться. — Что ты сказал? — придушенно шепнул он, заглядывая красными от бешенства глазами в лицо растерявшемуся слегка Чону. — Что ты, блядина такая, сказал? Куда ты там собрался? Жениться? — Точно, — едва выговорил Чонгук, понимая, что невредимым точно уже не уйдёт, а помирать, так с музыкой. — И невеста у меня — чистый ангел... Наверно, этого говорить не стоило. Потому что Тэхёна сорвало жёстко. Он коротко и резко ударил Чонгука в живот, заставив согнуться, а потом нажал ему на плечи, заставляя грохнуться на колени. Его же колено вдруг оказалось прижатым к горлу Чона, а руки быстро развязывали пояс на бриджах. — Жениться на ангеле, значит, — прорычал он. — Я благословлю, Чон Чонгук, даже не сомневайся. Чонгук с ужасом смотрел, как руки Тэхёна освобождают его естество из исподнего, а потом дёрнулся, пытаясь вырваться, но тут же захрипел, так как колено герцога вдавилось в его горло, заставляя прижаться к стене. Ким пошло ухмыльнулся и схватил его за подбородок, вздёргивая голову вверх. — Сейчас и благословлю, Гуки, так благословлю, что ты это навсегда запомнишь, сука подзаборная. Открой рот, блядь! Живо! — Он вдруг пребольно нажал на подбородок попытавшегося увернуться Чонгука так, что тот вскрикнул и невольно открыл рот. — Соси, сука! — прошипел Тэхён. — Быстро возбудишь — вытрахаю сам. Больно, но быстро, обещаю! Попробуешь укусить... — Он нагнулся и блеснул на смертельно побледневшего Чонгука сумасшедшим взглядом. — ...я твою деревню разорю, ясно? По миру пущу всех! Как тебе будет такое моё благословение? Чонгук зажмурился и открыл рот шире. Он вцепился пальцами себе в бёдра и почувствовал, как толкается Ким в его рот — сразу, без разгона и почти на всю длину. У Чонгука перехватило дыхание, он закашлялся, из глаз хлынули слёзы, но рот он не закрыл, и когда Тэхён, дав ему отдышаться, загнал снова, осторожно стал пробовать сосать. Получалось плохо, так как он задыхался от рыдания, за которое ненавидел себя, но продолжал всхлипывать и пытаться теснее сжать во рту ходящий туда-обратно член Кима. Однако, вопреки всем его стараниям, он чувствовал, как обмякает естество Тэхёна, да и стонов или хотя бы сбитого дыхания он тоже не слышал. А ведь герцог Ким любил эту ласку больше всего, наверно. Осознав это и чувствуя, насколько напрасны его усилия, он, сжав губы, чтобы не упустить изо рта и не получить опять по морде или словами по сердцу, открыл глаза и глянул вверх, на своего насильника. Тэхён был бледен, и лишь на щеках у него горела пара красных пятен. Приоткрытые губы дрожали, а из широко открытых и полных ужаса глаз... текли слёзы. Они смотрели друг на друга какое-то время, и Чонгук почувствовал внезапно с изумлением, как начинает твердеть у него во рту естество Тэхёна. Он провёл по нему внутри языком, и Ким как будто очнулся, вздрагивая, а потом прошептал: — Пусти... Не надо... Чонгук разжал губы, и Тэхён тут же отступил, развернулся, быстро поправляя исподнее и бриджи. — Ты правда женишься? — хрипло и тихо спросил он, не поворачиваясь. Чонгук молчал. Он чувствовал, что почему-то не в силах встать. На него накатила слабость и мутная, дурная тошнота. У него болело всё тело, кругом шла голова, ломило виски, страшно саднило губы и почему-то горло. Так что ответил он еле слышно: — Да кому я такой нужен... Нет... Не женюсь... И его накрыло ватной тьмой, через которую он услышал лишь дикий вопль — и узнал в нём своё имя. А когда, он, барахтаясь в болоте дурноты, вдруг почувствовал, как плывёт куда-то, и будто ненадолго вынырнул в свет, услышал ещё один голос — низкий, полный отчаяния: — Что ты творишь, Тэхён?! Что же ты творишь, братишка... Если бы знал, что ты его бить будешь, ни за что не привёл бы... Ой, заткнись. Ещё мне твоих соплей не хватало. Тоже мне, Железный герцог. Из-за жалкого крестьянского щенка в сопли... Фи... Ты... — Дальше не услышал: его снова утянуло на дно чёрного ватного болота.

***

Ему было хорошо... Пахло вишней и цветами... Тянуло откуда-то ершистым холодком, но он лишь оглаживал шаловливо щёки и чуть трепал волосы на лбу, что было приятно. А всё остальное тело охватывала сладкая нега тепла. Он лежал на боку и в руках у него было что-то горячее и такое приятное на ощупь, что он невольно улыбался, поглаживая это — упругое, шелковистое, а когда дошёл до выпуклостей, то сжал и почти застонал от того, как сладко в теле отозвалось наслаждение от этого ощущения. И в это же мгновение он понял, что то лёгкое дыхание, что овевало ему шею и казалось раньше странным тёплым ветром, вдруг стало горячим. Дыхание... Да, он дышал ему в шею — Тэхён... И обнимал, прижимаясь к его телу и позволяя себя трогать, ощупывать, сминать пальцами упругие половинки и дышать собой — таким невыносимо прекрасным в этом сладком-сладком сне... Это же сон?.. — Тише, зайчонок, — горячо дохнули ему в губы. — Пока нельзя... Отпусти... Тебе нельзя пока, ну же... Он недовольно замычал и сжал дёрнувшееся из его объятий тело сильнее, не давая отстраниться. И тут же боль ткнула иглой в грудь и под ребро, а Тэхён в его руках вскрикнул и сказал испуганно и жалостливо: — Да тише же, осёл! Не дёргайся, я тебе ребро сломал, а ты жмёшь меня прямо к нему! Чонгук распахнул глаза и с ужасом уставился в медовые глаза. По пухлым губам герцога Кима скользнула растерянная улыбка, а потом тревожный язык. — Очнулся? — почему-то шёпотом спросил он. — А я это... тебя погреть пока решил. Лекарь сказал, что проветривать надо, а холодно, понимаешь? Топят в замке... не очень... — Топят? — зачем-то переспросил сипло Чонгук, пытаясь судорожно вспомнить, какого хера он забыл в постели Кима, в которой поклялся себе больше никогда не оказываться. — Где я? Тэхён опустил глаза и торопливо толкнулся из его рук, которые он тут же разжал, мгновенно осознавая, что под тонкой ночной рубахой на Тэхёне ничего не было. Даже исподнего. Ким развернулся к нему спиной и сел, свешивая ноги с постели. — Ты у меня в спальне, — тихо сказал он. — Ты там, где я хочу, чтобы ты был, Чонгук. — А мои хотелки? Они как? Неважны? — хрипло спросил Чонгук, у которого в груди колотилось сердце, ничего не подсказывая, просто выбивая дробь о рёбра и напоминая о себе. И о том, как легко его ранить, разбить, растоптать. А душа... Душа... — Неважны, — помотал головой Ким. — Потому что без тебя я не могу. Это вопрос моего выживания, Чон Чонгук. И я буду бороться. Буду держать тебя изо всех сил. Не отпущу. Вырвешься — догоню и верну. И сам... — Он на миг умолк, взяв рваное дыхание, а потом решительно закончил: — ...всегда вернусь к тебе, где бы ни был. Поэтому... — Он чуть развернулся и кинул из-за плеча острый взгляд на во все глаза глядящего на него Чонгука. — ...тебе лучше смириться и не вырываться. — Нахрен тебе это, твоя светлость? — немного более громко и грубо, чем хотел, спросил Чонгук, сминая в руках тёплое одеяло, которым был укрыт. А потом добавил тише: — Чего вы хотите от своей игрульки? Вам ведь развлечение, а мне... Тэхён развернулся резко и склонился над ним, дёрнувшимся назад от неожиданности и тут же застонавшим от боли, которая пронзила грудь и бок. Но стон быстро смолк, потому что Чонгук засмотрелся в склонившиеся над ним блестящие прекрасные глаза. — Развлечение? — медленно разомкнувшись, произнесли пухлые губы. — Думаешь, ты — развлечение? — Думаю, — ответил Чон с придыханием от волнения, которое охватило его томной волной и мешало оторвать взгляд от румяных приоткрытых губ. — Развлеклись — выгнали... Силой вернули, развлеклись — снова выгн-мх-хм-м-м... Как он и думал, губы у Тэхёна по-прежнему были невыносимо терпкими и сладкими на вкус. Но целовал его Ким так, как никогда до этого: медленно, нежно, будто боясь спугнуть или повредить. Чонгук продержался с открытыми глазами позорно недолго, пока в голове маячила мысль: "Ни за что! Нет! Нет!! Нет же... Бля... Как же... Какой же ты... Ким... Тэ... хён... Сладкий... Такой невыносимый... Мой... ангел..." — И под веками что-то заблестело, вспыхнуло и понеслось... и понесло... И когда Тэхён оторвался от его губ и напоследок ласково облизал их мокрым языком и снова поцеловал в уголок, а потом с наслаждением облизнулся, он лишь порывисто вздохнул, не в силах оторвать распахнутых глаз от пьяняще прекрасного лица и щемящей, пугливой нежности, что лилась на него медовым взглядом. — Прости меня... — прошептал Ким. — Умоляю, прости меня, Гуки... За всё прости... За то, что бросал, что отталкивал, что тянул силой обратно... За то, что ударил, за то, что... — Ты же герцог Ким, — прервал его Чонгук, чувствуя, как краснеет от удовольствия и какого-то сладкого торжества где-то внутри, в поющем глупой и счастливой птицей сердца. — Ты же не извиняешься... — Ангел мой, — грудным и низким голосом с упрёком произнёс Тэхён и прикоснулся губами к щеке и губам Чонгука. — Сладкий мой ангел... Я не извиняюсь перед людьми — обычными, земными... А ты... Ты же ангел, Гуки. Как я могу?.. Простишь? — Обещай, что не бросишь больше, — срывающимся голосом потребовал Чонгук, проводя руками по бокам и бесстыже задирая на Тэхёне рубаху до пояса. — Поклянись, что не уедешь, кинув мне кошель, как шлюхе. — Тэхён низко опустил голову, а Чон уверенно положил ладони на его половинки и стал медленно и с силой мять их, не сводя взгляда с наливающегося зарёй лица Кима. — Дай своё слово, что оставишь меня рядом с собой, даже если испугаешься чего-то там у себя в голове. А если больше не захочешь меня видеть... Тэхён вскинул голову, и губы его беззвучно произнесли: "Никогда! Нет!" — но Чонгук продолжил настойчиво: — Если! То скажешь честно и сам... По крайней мере, пока не кончится эта зима... Ты ведь здесь только на зиму? Тэхён растерянно заморгал и нерешительно покачал головой. — Я уеду через две недели. Мой корабль будет в порту Весты... Чонгук быстро убрал руки и почувствовал, как кровь отливает от его лица, а тошнота возвращается. Значит... — Что с тобой? — тревожно спросил Тэхён. — Ты побледнел... — Простите, что беспокою вас, — не сразу, но нашёл в себе силы ответить Чонгук. — Слезь с меня, твоя светлость. Мне тяжело. — А что ж так внезапно? Голос Тэхёна прозвучал почти издёвкой. И Чонгук, косо глянув на его лицо, с болью увидел: Ким улыбается. Ему весело. Для него всё это в порядке вещей... — Я уплываю на Бессинский берег, — тихо сказал, будто и не видя, как умирает у него перед глазами душа Чонгука, герцог Ким. — По поручению Его Величества. А сюда я приехал только за одним: мне нужен сопровождающий. Мой брат отчего-то вдруг перестал выражать полную готовность следовать за мной. Сидит в своём доме, никуда не ходит, всё время один да один... Правда, злые языки поговаривают, что частенько он там тепло беседует со своим новым помощником, который тоже никуда не ходит, хотя и красавчик редкий, и вежливостью да обходительностью вызывает у всех соседок сердечные припадки, а у своего господина — зубовный скрежет и приступы бешенства. — Чонгук во все глаза смотрел на Тэхёна, а тот вдруг любовно огладил его лицо тёплой ладонью и снова склонился, чтобы сладко и сочно поцеловать его растерянно приоткрытые губы. — Мой Гуки... Какой же ты всё же... Не так я хотел это сделать, но там, в кабинете, ты мне такое устроил, что я себя забыл, не то что всё остальное. Так что — давай сейчас? — Что сейчас? — сипло и еле слышно выговорил Чонгук. — Я предлагаю тебе стать моим помощником. Очень... — Тэхён значительно прищурился. — ...очень, понимаешь? — важным и... — Он медленно облизнулся. — ...близким помощником. Я знаю, что у тебя хозяйство, что у тебя маменька, но... Я не тороплю. У тебя есть две недели, чтобы подготовить маменьку к мысли о том, что ты будешь служить у меня, а к ней будешь наведываться редко. Поэтому будет неплохо, если она согласится переехать в столицу. У меня есть небольшой домик на тихой и милой улочке, где живут небогатые, но очень приветливые купчики. Она бы вполне могла там поселиться, тогда вы бы виделись чаще... — Подожди, — зажмурился Чонгук. — Ты... Ты всё это всерьёз? Ты хочешь... забрать меня... — Забрать тебя себе навсегда, Чон Чонгук, — твёрдо и даже как-то зло ответил Тэхён. — И если ты откажешься, как я и сказал, — это не будет концом. Я буду приходить снова и снова, один и со стражей, если ты попробуешь закрыть передо мной ворота в свой дом, я украду тебя, запру в этой спальне и буду долго пытать... — Ким снова, словно не удержавшись, приник к безвольным губам Чонгука и, едва оторвавшись, прошептал, будто про себя: — Ты невыносимо сладкий, мой глупыш... Так вот. — Он склонился ниже и вдруг нырнул к уху Чонгука, который и так едва соображал, а тут вообще глаза у него закатились, а естество мгновенно начало крепнуть в огне этого сладкого шёпота: — Я буду пытать тебя, мучить и спрашивать снова и снова, чтобы ты ответил мне правильно... Но ведь это необязательно, Гуки... просто скажи мне да — и я пойму, что ты мой... Ангел мой нежный... Наивный, чистый мой... Просто скажи мне да — и я увезу тебя туда, где ты никогда не был, я дам тебе всё, целым миром одарю — потому что одному мне этот мир не нужен... Скажи же... Скажи мне Гуки... — Да... — задыхаясь от страха и восторга, прошептал Чонгук. Тут же рука Тэхёна опустилась на его пах, и только тогда он понял, что всё это время был совершенно голым под этим одеялом. — Я не расслышал, — мурлыкнул Тэхён, заглядывая ему в глаза — и доставая своим взором до самой тёмной глуби его души, и освещая эту глубь янтарным блеском. — Да, — ломко, но громче сказал Чонгук. — Да-а-а... — Он задышал чаще и тут же болезненно простонал, хватаясь за грудь. — Ты такой слабый, — коварно улыбаясь, прорычал Тэхён, ускоряя поглаживания на естестве Чонгука, обхватывая его плотнее и двигая рукой всё чётче и резче, так, что юношу протянуло острым наслаждением до поджатых пальцев на ногах. — Так ты согласен, мой маленький зайчонок? Ты поедешь со мной? — Да! — Ты станешь моим... только моим... помощником? О, эта заминочка... От неё у Чонгука скрутило в паху так, что он почти кончил, выстонав: — Да! Да! Как же хорошо! Да!.. — Ты мой, Чон Чонгук? — резко, громко, почти отчаянно. — Ты останешься со мной? Простишь меня? Станешь только моим? Скажи! — Да! Да, мой ангел, да... Да, Тэ... Тэ... Да! О, да, да-а-а!