Ангел-искуситель (18+)

На узкой кровати в каюте неудобно и жёстко, однако это не мешает ни одному, ни второму. Чонгук входит медленно и плавно, одной рукой он упирается в матрац, а второй обнимает Тэхёна под грудью. Тот отзывчиво подаёт бёдрами на каждый толчок внутри своего тела, прижимается теснее, словно боясь замёрзнуть без горячего тела своего любовника. Его руки упираются в стенку каюты над изголовьем постели, а отросшие волосы щекочут Чонгуку лицо и шею. — Мой... ангел, — вышёптывает Чонгук, — мой... господин... Такой горячий, такой послушный... Скажи, нравится?.. Так... снова... и снова... нравится?.. — Да-а, — коротко выстанывает Тэхён, — хочу тебя... Снова... и снова... Глубже... Быстрей... а-а... Гуки, быстрее, блядь!.. Чонгук всегда дичает от этой властной интонации в голосе своего ангела, он обхватывает его двумя руками за бёдра и разворачивает, заставляя упасть спиной на жёсткий матрац. Длинная стройная нога тут же задирается ему на плечо, он склоняется над Тэхёном, хватает его за плечи и впивается взглядом в пленительно румяное от страсти, мокрое от пота и его, Чонгука, слюны, обожаемое лицо — невероятно, божественно красивое сейчас. Он молиться готов на Тэхёна вот в такие моменты — так он красив, так горят его глубокие, как синее море, глаза, так бесовски соблазнительны мокрые малиновые губы... Так греховно медленно трепещут его длинные ресницы, не скрывающие огонь его взгляда. Чонгук склоняется над ним и входит в горячее мокрое нутро своего господина, сразу до основания, с наслаждением охватывая взглядом лёгкую гримасу сладкой боли, искажающую на миг прекрасное лицо. Чонгук склоняется ниже и пристально глядит в покрывающиеся туманом наслаждения глаза, понимая: достал, тронул, задел то, что сейчас сделает его Тэ счастливым. — Хочешь?.. — коротко выдыхает Чонгук. — Нужен?.. — Только... ты... — Слова их пароля Тэхён знает слишком хорошо. И Чонгука срывает. Не отрывая пристального взгляда от измученного наслаждением лица любимого, он заходится на бешеной скорости, с диким удовольствием слушая шлепки их влажных тел друг о друга, хриплые, жаркие стоны Тэхёна, скрип корабельной постели — всё, что он полюбил так страстно за эти пять лет их путешествий. Полюбил как самое прекрасное, что есть в его невероятно насыщенной жизни. Тэхён кончает всегда первым, в этот раз — не касаясь себя, потому что сладкую точку внутри него Чонгук долбит с настырным упорством, кусая свои губы и сверля его огненным взглядом своих чёрных от страсти глаз. И это всегда действует на Тэхёна магически. Чонгук прекрасен и яростен в своей дикой, всеобъемлющей жажде владеть им — всем, до дна, до последней капли семени, до каждого вдоха, до каждого — на выдохе, горячо и искренне — "Гу-у-ук!" в конце, когда Тэхёна захватывает пламенная волна наслаждения, которому он никогда не мог сопротивляться. С того самого момента, как впервые Чонгук овладел им, и до бесконечности он будет ждать эту волну и тонуть в ней, уверенный в том, что ничто не может быть её прекраснее. Её — и самого Чонгука. Потому что — только Чонгук. Только этот такой властный и такой покорный Тэхёнов мальчик. Он в свои двадцать семь — всё ещё мальчик рядом с Тэхёном, и всегда им будет для герцога Кима, для господина Кима, для своего ангела — сколько бы лет ни прошло. Потому что для счастья, для души, для тела Тэхёна — только он. И когда Чонгук закатывает глаза и рычит, толкнувшись в последний раз, проникнув в кожу и кости, в кровь и душу, и изливается в него, Тэхён готов кончить снова — так прекрасен его любимый в этом своём последнем наслаждении, так чист и порочен одновременно. И когда он через мгновение рухнет на задыхающегося от счастья любовника, укрывая его под собой, как волна жадно укрывает отданную ей во власть часть берега, Тэхёна постигнет третье и самое сильное потрясение — душевное, словно кончает всё внутри него, словно всё в нём поднято на вершину самого яростно и откровенного удовольствия, почти плотского, но такого чистого и прекрасного! Чонгук горячий, всегда такой горячий и искренний! Только он. А если не он, то никого не надо. И самого себя — не надо тоже. А весь остальной мир — гори синим пламенем.

***

Они на удивление быстро притёрлись друг к другу, потому что Чонгук, вопреки требованиям Тэхёна, не стал рядом с ним — всегда был чуть позади, почтительно и трепетно охраняя своего господина и никогда не забывая о том, что только когда они одни, он может быть и грубым, и жёстким, он может хватать Тэхёна и зажимать в любом углу их больших посольских апартаментов, куда они с большой неохотой пускали кого-то ещё, за что и прослыл герцог Ким Тэхён, Посол Империи, самым неприхотливым и приятным послом, за что его даже уважали те, с кем вёл он переговоры и заключал торговые сделки от имени Империи, Столицы и Его Величества. А на самом деле просто только там, внутри их отделённых от жестокого и коварного мира надёжными стенами комнат, Тэхён мог опуститься на колени перед Чонгуком и обнять его бёдра, с наслаждением ощущая его властную руку в своих волосах, а потом услышать негромкий и такой любимый голос: — Этот день был таким трудным, мой ангел... Я продвинулся сегодня больше, чем вчера, и многое узнал из тех трёх фолиантов, которые ты приказал мне читать. И мне не понравилось, как смотрел на тебя тот напыщенный индюк в тюрбане, у которого сегодня нас приняли. Он жрал тебя глазами и почти не слушал, о чём ты говоришь... — Пальцы стискивали вьющиеся шелковистые пряди, и Тэхён старался не застонать, потому что дальше было самое нужное и интересное: — Ему не нужен этот договор, он тянет время, уверяю тебя. На базаре так их торгаши смотрят на наш товар, когда их не купля интересует, а воровство. И здесь один в один. И твою вежливость он видит слабостью. Тэ... — Чонгук склонялся к замершему у его ног Тэхёну и чуть отводил в сторону его голову за волосы назад, заглядывая в глаза своему ангелу. — Скажи, чего ты хочешь сегодня... Скажи, ведь я вижу, что ты всё и без меня понял, всё знаешь, мой хороший, мой самый мудрый, мой... — Тэхён уже задыхался, но ждал последнего слова, чтобы заняться пожаром. — ...ангел... Ты так устал... Что я могу для тебя сделать? — Расскажи мне... — шептал Тэхён, ощущая, как его подёргивает острыми звёздами сладкого возбуждения. — Расскажи, о чём ты читал так сосредоточенно, пока я был на охоте... Мне сказали, что ты не отрывался от книг. — Он вёл руками по обнажённым бедрам своего любовника, который всегда встречал его в их спальне в одной длинной, до середины бедра сорочке, без исподнего, зная, что Тэхён не любит тратить время на его раздевание. — Расскажи, и не смей сбиваться. — И приникал губами к напряжённому и влажному от желания члену своего мальчика. И пока Тэхён истязал его сладкой пыткой, выцеловывая венки, облизывая навершие, а потом и вбирая в горячий плен рта полностью, пока он сосал — умело и с наслаждением, — Чонгук выдыхал с присвистом, тяжело, рвано и старательно держался. Он лишь коротко и хрипло постанывал, когда Тэхён втягивал щёки, но продолжал говорить, как ему и было приказано. Он говорил об античных мыслителях, о звёздах и дальних землях, иногда даже умудряясь что-то из математики рассказать, однако это получалось хуже всего. И когда, сжалившись, Тэхён перехватывал его член рукой, начиная водить быстро, сильно размеренно, поднимал бесовские свои глаза на его красное от напряжения лицо и шептал: — Хватит болтать зря... Хочу поскорее использовать твой рот для более приятных дел. Кончай!.. — Чонгук хрипло вскрикивал: "Тэ! Мой... Тэ-э-э..." — и кончал обильно, сладко, дрожа всем телом и хватаясь за спинку постели позади себя или, если её не было, — за волосы самого Тэхёна, который прикрывал глаза и смотрел на него с восхищением, завидуя самому себе. Так было часто. Слишком часто, чтобы они не полюбили всей душой и такие вот вечера. Или вечера в шатрах у дороги, когда они не успевали доехать до большого становища степняков, к которым направил его каприз Его величества на целых пять месяцев. Тэхён вечно мёрз под пронизывающим степным ветром, и Чонгук наменял им на несколько своих вещей побольше одеял и некрасивых, грубой работы, но очень добротных тёплых накидок. Тэхён, правда, злился, что на большую меховую доху мальчишка сменял одно из колец, которое он ему подарил. — Ты хоть знаешь, сколько оно стоит! — возмутился он. — Ты ведь стоишь дороже, — просто ответил Чонгук, любовно оглядывая его в этой огромной нелепой дохе, и поправил ему воротник, прикрывая оголённую шею. — Твоё здоровье, ангел мой, разве оно не бесценно? А камень... Тэхён, они не принимают наши деньги, ты же знаешь? А мужик сказал, что кольцо понравится его жёнке, она любит яркие камушки. — Это сапфир, дурья башка, — буркнул Тэхён, но, глянув на улыбающегося Чонгука, не смог не улыбнуться сам, однако тут же надул губы, всё ещё злясь. А Чонгуку только этой его невольной улыбки и надо было. Ему всегда именно её не хватало. Он обнял своего господина, умудряясь обхватить почти полностью даже в этой нелепой дохе, и шепнул ему на ухо: — Хочешь?.. Нужен?.. — Только ты... Ты навсегда... — незамедлительно отозвался, утыкаясь ему в шею, Тэхён. Именно и только вот так — в его объятиях и носом в ямку ключицы Чонгука — Тэхён чувствовал себя в покое. Чувствовал себя живым. Потому что чувствовал себя любимым. Кем был для него Чонгук? Любимым. Любовником и старшим братом. Дерзким и нежным мальчиком, ласкать которого было так приятно. Много всего замечающим, умным помощником, на которого никто никогда не обращал внимания из-за одежды слуги, но которого Тэхён всегда брал с собой, потому что слова Чонгук никогда на ветер не бросал, замечал многое, видел всё и делал выводы, которые иногда поражали Тэхёна своей проницательностью. — Не понимаю, как тебя с такими мозгами бог сделал обычным крестьянином, — не раз говорил он Чонгуку. — Ты грамоте научился в три раза быстрее, чем я когда-то, тебе нравится читать все эти скучные книги, и ты не просто читаешь — ты на самом деле что-то там понимаешь! — Так ведь если не понимать — зачем читать? — удивлялся Чонгук. — Они помогают и занимают мои мысли, когда я не могу тебя видеть и касаться тебя. И от такой вот бесхитростной, искренней и откровенной привязанности сердце Тэхёна таяло, а душа озарялась фейерверками. И когда на острове Кандами один из местных вельмож, заглядевшись на Чонгука, предложил Тэхёну за него огромную сумму, узнав, что темноглазый красавец не советник, а всего лишь слуга сиятельнейшего гостя из Империи, Тэхён за малым не кинулся на него со шпагой, скрипя зубами от злобы. И лишь загоревшийся весёлыми искорками взгляд Чонгука, который услышал, как Тэхёну перевели предложение вельможи, остановили его. Ах, ты, сукин сын, смеёшься? Радуешься? Может, тебе по нраву предложение этого тупого урода, который так нагло тебя лапает взглядом и так многозначительно крутит на пальце этот огромный бриллиант в золоте, когда ты глядишь на него? Ну, погоди же... Именно тогда, на знаменитых пышных диванах в гостевом доме Кандами, где им предложили остановиться, Тэхён впервые не рот Чонгуку вытрахал, а взял его. Завалил, смеющегося и делающего невинными свои глупые оленьи глаза парня на диван, прижал в углу, заставив, отклонившись, почти перегнуться через подлокотник, и рванул на нём сорочку. Но Чонгука даже треск дорогой ткани не привёл в чувство, он лишь задышал плотнее, взгляд у него замаслился — и он покорно подался вперёд, когда Тэхён грубо дёрнул его на себя. Он позволил стянуть с себя ошмётки сорочки, а потом на хриплое Тэхёново: — Штаны! Живо! — улыбаясь, быстро скинул с себя всё нижнее, даже исподнее, и бесстыже засветил совершенно на всё готовым членом. Тэхён сдавленно простонал, но не поддался на провокацию, развернул его спиной к себе, толкнул на спинку дивана и, обхватив его плечи, прижался к упругой заднице своим пламенеющим от нетерпения членом. Вот тогда, кажется, Чонгук впервые понял, чего хочет от него Тэхён. — Под... подожди, — растерянно зашептал он, пытаясь вывернуться в руках своего господина, который жадно тёрся об него, явственно намекая, что уже даже не намекает. — Подожди... Я же... Тэ... Милый, я же не... готовился... Тэхён замер, кровь, которая до этого стучала у него в ушах и бурлила в жилах, внезапно словно стихла. На самом деле он не верил, что сделает это, он всего лишь хотел показать Чонгуку, кто его хозяин, кто может сделать с ним всё, что хочет, если... захочет. Но эти слова, этот чуть виноватый и покорный взгляд... — Ты что... согласен? — спросил он едва слышно. — Я же вижу, что ты хочешь, — тихо отозвался Чонгук. — Давно хочешь, Тэхён. Не совсем понимаю, что тебя останавливало всё это время, но я думал, что ты мне скажешь и дашь... ну... — Он смутился и покраснел, а потом продолжил совсем тихо: — ...время, чтобы, ну... Ты же понимаешь? — В купальне... Там пока ещё всё горячее, — выговорил Тэхён, у которого от мысли о том, что он сделает с Чонгуком, начинало потихоньку сносить голову, задрожали пальцы и заныло, запылало в штанах. — Ты ведь... сможешь? — Смогу, — отозвался Чонгук. — Я всё для тебя смогу, мой ангел, если я нужен... Если ты хочешь... — Только ты, — прошептал ему на ухо Тэхён, крепко обнимая и прижимая к себе, словно величайшую драгоценность. — Очень хочу... Всегда... Он ласкал Чонгука нежно, он зацеловал ему пылающее смущением лицо, вылизал шею и плечи, истерзав их так, что Гук кончил от его рук и губ, а потом кончил снова, когда Тэхён, преодолевая его робкое сопротивление, вылизал его уже ниже, доведя до таких исступлённых криков, которых они ещё не слышали ранее. Чонгук подавался на каждое его движение, послушно плавился в его объятиях, с готовностью выгибался и слушался по мановению руки. Ни один любовник, которого когда-либо брал Ким Тэхён, и близко не был так отзывчив, податлив и послушен, как этот мальчик... нет, нет, не мальчик — как этот прекрасный молодой мужчина, которым стал рядом с ним Чон Чонгук. И когда Тэхён, зажав его под собой, вошёл в него, Чонгук простонал так сладко и бархатно, что у Кима снесло напрочь голову, он задвигался всем телом, словно старался проникнуть в своего любовника полностью, обхватил его подбородок и, повернув к себе, стал жадно хватать его губы своими, задыхаясь, сходя с ума от наслаждения. Чонгук стонал откровенно, жарко, развязно, и Тэхёну невыносимо захотелось, чтобы он понял, насколько хорош, насколько желанен, так что он, перестав терзать его губы, налёг на него всем телом и приник губами к его уху. — Сладкий мой... Хороший мой... Люблю тебя, слышишь?.. Люблю... люблю тебя, Чон Чонгук... Люблю!.. Сдохну без тебя... — Тэ-э-э... — низко выстонал Чонгук. — Только ты... Все... гда... Они не спали ни минуты в ту ночь. И — нет, не трахались больше. Кончив в Чонгука и зацеловав его надутые от обиды губы, Тэхён просто обнял своего мужчину, угрел его в своих руках — и они проболтали всю ночь. Они говорили о звёздах, которые непонятны и далеки, но даже они дарят свет тем, кто ищет счастье во тьме. Они говорили о счастье, которое испытывали сами не раз, но понимали ли до конца, что это — счастье? Чонгук снова плакал из-за смерти матушки (она тихо почила на руках у своей подруги-лавочницы в домике, который ей купил герцог Ким и в котором она мирно прожила несколько лет, обзаведясь несколькими душевными подругами). А Тэхён снова и снова просил у него прощения, что из-за того, что он увёз Чонгука за Бессинские берега и тот не смог достойно проститься с матушкой. И из-за него же не смог дать ей того, чего она так страстно хотела, — внуков. Чонгук вытирал слёзы, которых до сих пор ужасно стеснялся, жался к плечу Тэхёна и тихо бормотал, что тот не виноват, что он сделал его, Чонгука, самым счастливым и что матушка наверняка бы поняла, потому что она очень любила сына и была бы рада его счастью. Много всего было сказано в ту ночь. И когда, засыпая наутре на его груди, Чонгук пробормотал полусонно: — Я так люблю тебя... мой ангел... люблю, Тэ... — Тэхён почувствовал, что вот он — момент большого счастья, и отметил его для себя, замер, переживая, проживая, запоминая его. Потому что ради этого счастья можно было послать весь мир к чёрту!

***

Мир не был согласен идти к чёрту категорически. Он настырно лез к ним со своими трудностями и законами. И стоило им преодолеть одно — возникало другое. Тэхён с самого начала знал, что возвращаться в Столицу — идея отвратительная. Пять лет счастья закончились одним суровым письмом от дяди, который потребовал его обратно в пределы Империи в приказном порядке. И, к сожалению, второе письмо, от Сокджина, было не лучше: отец умирал, герцог Ким Тэхён должен был вступить в права наследования и одарить свои земли своим присутствием, представиться при дворе как верный вассал и принять королевскую милость, положенную по обычаю тому, кто перенимает герцогский титул и становится главой рода. И вот эта милость больше всего беспокоила Тэхёна. Он ненавидел Двор. Корону в принципе уважал, но нынешний король, который был его ровесником и взошёл на престол совсем недавно, меньше года назад, был, к сожалению, слишком хорошо знаком герцогу Ким Тэхёну. Близко знаком. Тесно. Когда-то они по воле судьбы и бочонка крепкого Макуоля стали любовниками. Тогда король был принцем Оржаюнским, высокомерным прыщавым юнцом, который изводил капризами и придирками своих придворных, терзал любовниц неоправданной жестокостью настолько, что разогнал всех более-менее красивых дам, просто-напросто отказавшихся составлять украшение его двора. Но ему было наплевать. Потому что красавицы его не интересовали — его интересовали красавцы. И изысканный и дерзкий герцог Ким, к своему сожалению, тоже привлёк к себе его внимание. Принц заманил его к себе в замок под предлогом Большой Королевской охоты и, пользуясь своим положением, напоил и изнасиловал. Тэхён ненавидел это своё воспоминание. Он и Чонгуку так и не решился об этом рассказать, хотя несколько раз был близок к этому. Но поведать о том унижении и ужасе, которые он тогда испытал, значило заставить невинного зайчонка страдать. Ведь Чонгук всегда слишком близко к сердцу принимал все его рассказы о каких-то бедах в прошлом. Так что он останавливал рвущиеся с губ слова в минуты их откровенности и лишь молча сглатывал слёзы... Нет, нет. Сейчас это было наглухо запрятано в сердце Тэхёна, в самом тёмном и жутком уголке его памяти. Хотя раньше эта мерзость и жуть, что он испытал тогда, выглядывали, чёрной тенью наплывая на его сознание и заставляя самого Тэхёна совершать ужасные вещи в попытке забыться, оправдать свою беспомощность, показать, что он может сопротивляться, что не слаб, что он... Это был единственный раз, когда его жестоко порвали. Даже в свой крайне неприятный первый раз, когда его соблазнил друг отца, сиятельнейший герцог Ли Медже, тоже не без помощи алкоголя и заманив рассказами о том, как будет Тэхёну хорошо и сладко, — даже тогда не было так жутко и больно. И поганый толстяк Медже быстро утомился и заснул, а вот принц терзал Тэхёна целую ночь потому, что тот не мог сказать ему "нет", ударить или оттолкнуть посильнее. Не настолько он был пьян, чтобы не понимать, чем ему это грозило бы. Принц оказался не просто грубым и неумелым любовником, он словно помешался на теле Тэхёна, кусал, всасывался до боли и стонов, от которых явно сходил с ума, царапал, привязав к изголовью постели, а потом взял нож, решив, что хочет попробовать Тэхёновой крови и взять с него клятву быть только с ним. Клятву на крови. Тэхён, уже к тому мгновению совершенно протрезвевший от боли и ужаса, едва вырвался от него, изодрав в кровь запястья и сорвав от криков горло. Остался шрам на задней части плеча — тонкий и, к счастью, не очень заметный из-за местоположения, он напоминал Киму о том, что связываться с королевскими особами — дело опасное, а верить им — глупо и опасно втройне. Но вот теперь этот принц, который рвал и метал на следующее утро после той жуткой ночи и требовал привести к нему едва унёсшего ноги Тэхёна чуть не силой и в кандалах, стал королём. Тогда лишь увещевания старого мудрого советника Руи да гнев отца, которому, конечно, обо всём донесли, остановили его. И спасли Тэхёна. Но сейчас Руи был уже пару лет как в могиле, а недавно не стало и короля. Новый же король, Его Величество Дино Третий, с нетерпением, как писали Тэхёну, ждёт его во дворце, чтобы одарить и наградить королевской милостью, когда старый герцог Ким найдёт свой покой на небесах.

***

Огромный дом, принадлежавший Кимам в Столице, встретил путешественников скорбной тишиной. Герцог не дождался своего сына и почил накануне. Чопорный дворецкий Трюдо, который служил герцогу более двадцати лет, открыл молодому герцогу Киму и его камердинеру Чон Чонгуку огромную дверь и не смог сдержать слёз. Тэхён обнял его и замер, давая старику чуть успокоиться в своих объятиях. Чонгук не мог разделить печали этого дома, хотя и понимал, что должен вести себя соответственно. Однако так как за всё время его знакомства с Тэхёном тот ни одного доброго слова не сказал ни об отце, ни об этом самом доме, то он мог лишь делать вид, что сочувствует всем, кто здесь жил. Он опускал глаза и учтиво кланялся тем, кому его представлял Трюдо, взявший его под своё негласное покровительство. Тэхён неуверенно предупредил Чонгука, что их отношения надо скрывать самым тщательным образом, причём это нужно больше самому Чонгуку, чтобы жить спокойно, пока они не смогут снова улизнуть из Столицы. Впрочем, Чонгук и сам это прекрасно понимал. Так что в каюте их великолепного галеона "Сияние морей" он крепко поцеловал Тэхёна, получая от него трепетный и жаркий ответ, а потом на палубе крепко сжал его ладонь в своей руке и ободряюще улыбнулся бледному и хмурому господину. — Всё будет хорошо, мой ангел, — шепнул он ему и на вскинувшийся на него печальный взгляд уверенно кивнул: — Я с тобой, слышишь? Нужен?.. — Всегда только ты, — тихо прошептал Тэхён и сжал его пальцы в ответ. — Люблю... И вот теперь, идя вслед за Трюдо в отведённую ему комнату, Чонгук понимал, что надо было целовать крепче и жарче: среди такого количества прислуги и родни, что слетелась коршунами на наследство герцога Кима, найти место и время для них с Тэхёном было невозможно. В этом он убедился и позже, когда выяснил, что у герцога Кима до похорон отца будет другой слуга — из личных герцогских, обученных, с ним он будет проводить время скорби и подготовки к похоронам, с ним он и во дворец пойдёт к королю, потому что Чонгук не знает об этой службе, достойной высокого герцогского титула, ничего. А опозориться перед Двором им ни в коем случае нельзя. — Но я знаю всё, что нужно Его Светлости, — робко возразил Чонгук, — я был с ним рядом всё это время! — Ваши скитания — это одно, — надменно возразил Трюдо, поглядывая на него неодобрительно, — дворы Бессинских царьков и князьков не чета приёму в Королевском Дворце Империи. Ты должен понимать, что это совсем другое. Свита делает короля, как известно, а вышколенный слуга многое рассказывает о своём господине. — Чонгук опустил глаза и промолчал, а Трюдо, показательно вздохнув, снисходительно добавил: — Тебя самого в порядок привести надо, прежде чем вообще можно будет выпускать тебя как и рядового-то слугу в дом-то герцога Ким. — А что не так со мной? — удивлённо спросил Чонгук. — Ты выглядишь как дикарь, — чуть брезгливо морщась, ответил Трюдо. — Эти патлы... — Он указал на тёмные отросшие до плеч волосы Чонгука. — Эта загоревшая кожа, эти руки в мозолях... Что это? Разве так должен выглядеть личный камердинер герцога Ким Тэхёна, Первого в роде? Чонгук торопливо убрал руки за спину. Мозоли... Ну, да, он ведь на корабле помогал матросам управляться с парусами, так что руки у него были натруженными. Но он к мозолям привык, а Тэхён всегда их поглаживал, целовал и шептал, что грубые руки Чонгука на его заднице возбуждают его до чёртиков... Однако Трюдо ведь об этом не расскажешь. Так что он проглотил обиду и возражения и покорно пошёл за дворецким в умывальню. Его подстригли и побрили, дали кое-какие притирки для осветления кожи и определили во второй круг слуг для залов. Он должен был зажигать свечи, расставлять сдвинутые гостями вещи по своим местам, а также отвечал за приём господских слуг и размещение их на время званых вечеров и траурных мероприятий. Работа была непыльная, но скучная. Однако он быстро поладил с теми, кто работал рядом с ним, особенно с девушками-горничными и распорядительницами в купальнях. С мужчинами тоже хорошо наладился общаться, по-дружески помогая им, никогда не задирая нос, не кичась своими заслугами перед Тэхёном. Они частенько пытались выведать у него побольше о своём новом хозяине, а он скупо и скромно рассказывал — только самое поверхностное и приличное, только то, что свидетельствовало о доброте и щедрости молодого герцога. А всё остальное... Это он спрятал на время глубоко в своём сердце и притрагивался к этому, лишь оставшись в своей крохотной комнатушке, почти под чердаком крыла для слуг, где помещалась только узкая кровать и небольшой гардероб, в котором до нелепого жалко смотрелась небольшая стопка его личных вещей. И лишь на вешалке, что висела на двери, золотилась шитьём пышная ливрея и надменно белел напудренный парик, который его заставляли здесь носить, чтобы скрыть его непокорные кудри. Ему было невыносимо тоскливо. Тэхёна он почти не видел, и у него складывалось стойкое ощущении, что тот о нём забыл. Прошло две недели с их приезда, старого герцога похоронили в семейном склепе, Тэхён выдерживал семейный траур, проводил много времени в часовне, молясь за усопшего, а вечерами принимал приезжающих выразить сочувствие родственников и готовился принять на себя титул Первого герцога Ким и ту самую королевскую милость. О ней Чонгук с особым любопытством расспросил своего нового товарища, с которым быстро и легко сошёлся за то время, так как они работали рядом и часто делили обязанности. Звали парня Хван Джихён, был он рыжим, как огонь, смешливым, работящим и неутомимым, к Чонгуку проникся уважением за его силу, добродушие и безотказность и смотрел иногда так, что тот смущался. — Ты красивый, — с завистью вздыхал Джихён, — здесь таких и не найти. — Каких? — удивлённо хмыкал Чонгук. — С такой... ну... — Джихён широко улыбался. — ...настоящей красотой. Искренней. Чонгук пожимал плечами и начинал расспрашивать его о жизни в Столице. От Джихёна он и узнал, что королевская милость может быть самой разной: от большой суммы денег до драгоценного пертского ковра, от должности при дворе до помилования родственника, приговорённого к казни. Разные были королевские милости. Чонгук пожимал плечами: странная традиция, но вроде как деньги и ковры — это неплохо. И почему Тэхён так злился, когда говорил о ней? Через две недели поток гостей, желавших выразить Ким Тэхёну своё почтение и уверить его в своих дружественных и тёплых намерениях, возрос: через три дня герцог Ким должен был посетить короля и принять его милость, услышав его благословение и волю. Слуги, особенно на кухне, выбивались из сил, а впереди были празднества, посвящённые вступлению Кима в титул. И герцог, чтобы отблагодарить своих верных слуг, разрешил им устроить для отдыха небольшую вечеринку. Собрались все, кроме Трюдо, который надменно отказался от этих простецких посиделок, и его племянника, Пан Соёна, высокомерного и неприятно слащавого малого, который как раз и был назначен личным камердинером Тэхёна и всё это время был постоянно рядом с ним. В доме его вообще-то не любили, но как племянника дворецкого побаивались. Да и слухи шли, что молодой господин очень доволен Соёном, что тот направо и налево рассказывает всем, что Его Светлость не просто добр к нему, а оказывает ему всяческие милости и доверяет чуть ли не все тайны. С особым презрением при этом Соён смотрел на Чонгука, если тот присутствовал при таких разговорах. Было сразу понятно, что бывший личный слуга был ему очень неприятен, при каждом удобном случае он пытался уколоть Чонгука, говоря о его слишком простецкой внешности, о том, насколько не ухожен сам герцог был по возвращении, о том, что Ким просто одичал, отвыкнув от хорошего обслуживания, и теперь приходится всё исправлять, чуть ли не заново обучая его этикету поведения со слугами в целом и с камердинером в частности. Чонгук же лишь безмятежно щурился в ответ на все эти язвительные выпады, а досаду и глухую ревность свою тщательно скрывал за спокойной улыбкой. И лишь ночами иногда без сна пялился в потолок, ощущая дикую, доводящую до отчаяния тоску и убеждал себя, что всё это ерунда, что на слова высокомерного юнца (Соёну было едва ли двадцать три) не стоило обращать внимания, что Тэхён... Тэхён по-прежнему любит его и, возможно, сейчас так же по нему тоскует... Верить в это не просто хотелось — Чонгуку надо было в это верить. И он верил. Потому что не могло всё так закончиться. Снова... Не могло, нет. На вечеринке он слегка выпил великолепного вишнёвого пунша, которым гордился повар дома Ким, немного расслабился, слушая весёлую болтовню товарищей, позволил себе ответить несколькими весёлыми замечаниями на озорные заигрывания двух юных новеньких горничных, которые вот уже дней пять откровенно пытались привлечь его внимание. Причём обе, вместе. Когда же почувствовал, что не может больше сидеть, потому что так и хотелось завалиться в ближайший уголок и заснуть, шутливо попрощался с Наим и Хони, которые запищали, что рано, что можно же ещё посидеть, но он помотал головой и пошёл к себе. По пути невольно напугал Джихёна и его девушку Наён, которая работала прачкой и с которой Джихёна в последнее время уж очень всерьёз начал заигрывать. Они целовались в тёмном простенке, который был как раз на пути Чонгука, и, встрепенувшись, испуганно разбежались в стороны, когда он, громко зевая на ходу, прошёл мимо них. Он лишь посмеялся, получил от Джихёна тумака и, улыбаясь, зашёл в свою комнату. Зашёл и замер. На его узкой постели сидел Тэхён. Простая черная сорочка, распахнутая на груди, чёрные простые широкие штаны, слегка растрёпанные волосы... От него пахло вином и табачным дымом, он был, видимо, пьян и почему-то ужасно зол. — Ты... — выговорил он, глядя чуть косо на замершего у двери Чонгука. — Я уж думал, что ты там... с одной из этих, которые всё липнут к тебе... Почему так поздно? — Тэхён, — растерянно пробормотал Чонгук, у которого сердце при виде любимого заколотилось бешеным боем, — это правда ты? — Для тебя — герцог Ким, — зло ощерился Тэхён. — Забылся, да? Решил, что теперь свободен от меня? Сбыл меня с рук этому недомерку тупому — и жизни радуешься? У Чонгука, хотя он тоже был пьян, хватило разума дико изумиться. — Что? Сбыл с рук? — Он сердито нахмурился. — Это ты обо мне забыл! Это ты меня выкинул из своего окружения! Это ты! Тэхён подхватился мгновенно и, стремительно кинувшись на него, прижал к стене. — Что? — прошипел он в ухо Чонгуку. — Я? О, да, я не стал тебя тянуть в это болото, разрешил этому сукину сыну Трюдо подсунуть мне племянника, потому что вокруг меня хер знает что творилось всё это время! Но я никак не думал, что ты так легко меня забудешь! Думаешь, я не видел, как ты с девицами щебечешь? Как улыбается тебе этот твой дружок рыжий, малахольный, с которым ты зубы скалишь, когда думаешь, что я тебя не вижу! Только знаешь что? — Он яростно стиснул плечи Чонгука и выдохнул ему прямо в приоткрытые от изумления губы: — Я всё вижу и знаю о тебе! И если ты ещё раз с кем-то там поцелуешься, я с тебя три шкуры спущу на конюшне, но не... Чонгук, который едва пришёл в себя к концу этой совершенно непонятной ему речи, от последних слов снова чуть не упал. И его вынесло мгновенно. Он перехватил Кима за талию, приподнял его на руках и в два шага донёс до постели, а там, повалив ужом вьющееся у него в руках тело на спину, стиснул его запястья и припечатал их у красного от злости лица Тэхёна. — Ты пьян, герцог, — сквозь зубы процедил он, — поэтому я тебя не убью за эти слова. Но ты мне сейчас же скажешь, сукин ты сын, кто тебе всю эту лабуду наплёл! Про то, что я с девками целуюсь, что улыбаюсь как-то не так Джихёну, что забыл тебя, поганца! — Он смотрел Тэхёну прямо в глаза, и поэтому увидел, как в них, огромных, безбрежных, как море, гнев сменяется изумлением, а потом беззащитной растерянностью и… восхищением. — Гук... — прошептал Тэхён. — Ты прекрасен... Но Чонгук не повёлся. Крепко, смачно поцеловав Тэхёна в приоткрытые губы, он звонко чмокнул в конце, зная, что того это бесит, и, когда взгляд от бешенства у Кима прояснел, спросил снова: — Кто, Тэхён? Кто тебе обо мне так много рассказывает? Какая сука тебе льёт в уши это дерьмо? — Соён, — растерянно, едва слышно выговорил Тэхён, который снова моргал и лишь облизывал припухшие из-за смачного поцелуя губы. — Ах, неужели? — нехорошо ухмыльнулся Чонгук. — Ты заменил им меня, сам заменил, сам решил, что он будет лучше, а потом стал доверять ему так, что опорочить меня этому скунсу поганому было так легко? И ты смеешь мне говорить, что я — твой? О своих, Ким Тэхён, не позволяют всякой шушере так говорить! — Но я видел, — проблеял Тэхён растерянно, — сам видел, как эта девка... она в саду работает... Ты с ней смеялся, она тебя трогала! — О, Минхи, — горько усмехнулся Чонгук. — Она говорила, что мне не идёт ливрея, герцог. — Он отпустил Тэхёна и сел спиной к нему на постели. У него чуть кружилась голова, саднило от горечи горло, а сердце болело от обиды. — Она сказала, что свободная рубаха пирата пошла бы мне больше. И не трогала она меня. У неё вообще-то жених есть, а через три месяца — свадьба. На несколько минут в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием двух мужчин. А потом один обнял со спины другого и прошептал с жалобным вздохом: — Прости… Прости меня, Гуки, я так… Мне так одиноко было без тебя, меня столько лжи окружало всё это время, что я с ума сходил от необходимости так же лгать. Там, в Бессинии, её тоже было много, этой лжи, но там был ты, и я мог купаться в твоих глазах и выходить из них чистым и не тронутым этой ложью. А эти две недели вытерзали мне душу… И когда я видел, как ты смеёшься, как тебе легко и просто без меня, я… Чонгук, развернувшись, снова навалился на Тэхёна, вминая его руки в постель. — Мне было легко? — прошипел он. — Мне? Да я чуть не сдох, видя, что не нужен тебе! Почему не позвал меня, раз тебе было так плохо? Почему не крикнул — просто крикнул бы, я бы собакой прибежал, ужом бы приполз, просто в ногах у тебя полежать, воздухом, которым ты дышишь, напиться! Тэхён под ним задышал тяжелее, взгляд его стал чёрным, жарким, откровенно похотливым. Однако Чонгук был зол, и эта злоба требовала выхода. — Я уничтожу тебя, Ким Тэхён, — выдохнул он, — я тебя сожру сейчас! И он накинулся на Тэхёна с кусачими, злыми поцелуями, терзая его шею, заставляя вздрагивать всем телом и глухо стонать от того, как дико это его возбуждало. О, Чонгук слишком хорошо знал своего порочного ангела. Он разорвал на нём рубаху и приник к его груди, одной рукой зажимая ему рот, чтобы звонкие, прозрачные стоны, которыми отзывался всегда Тэхён на эту его жадную страсть, не потревожили кого-то лишнего. Постель была узкой, неудобной, но им было не привыкать, так что Чонгук очень ловко расправился с одеждой Тэхёна. Оставив на молочных бёдрах алые следы своего бесчинства, он приподнялся над любовником и прошипел, прижимая к лицу сходящего с ума от его ласк Тэхёна его собственную сорочку: — Заткни этим свой рот, герцог. Будет громко — я уйду. Ясно тебе? Тэхён, глядя на него укрытыми дымкой страсти глазами, молча сунул себе в рот чёрную ткань. И Чонгук, ухмыльнувшись, опустился быстрыми поцелуями по его груди и животу и насадился на железом налитый член. Он сосал яростно, словно мстил, словно не наслаждение доставлял, а наказывал Тэхёна. Вот только судя по тому, как стискивал тот покрывало, как тряслось и выгибалось в судороге удовольствия его тело, как мычал он, пытаясь не быть громким и проигрывая самому себе и Чонгуковым умениям, — такое наказание Его Светлость Ким Тэхён был готов принимать дни и ночи напролёт. Надолго его, правда, не хватило, он кончил с громким хриплым вскриком, не сдержавшись, вцепился в волосы Чонгука и насадил его на свой член по основание, желая быть выпитым полностью. Чонгук и не собирался отступать, так что поддался, и знакомый терпкий вкус заставил его замычать от удовольствия и довести Тэхёна до исступления. А потом они лежали, крепко обнявшись и страстно целуясь, бессвязно что-то шептали друг другу — и не могли друг от друга оторваться. — Нужен?.. Хочешь?.. — Только ты... Всегда...

***

Тэхён глазам своим не поверил, когда на пышный двор его особняка въехал кортеж из четырёх великолепных карет, запряжённых четвёрками белоснежных лошадей. То, что это королевский кортеж, не было никакого сомнения, однако зачем к нему пожаловал Его Величество король Дино Третий, а главное — что теперь делать и как встречать Высокого гостя, если ничего даже и близко не было готово к такому визиту, он не понимал. Сокджин соображал быстрее. Даром, что он только что приехал и они ещё толком и обняться не успели, а на нём были пыльные дорожные одежды, он быстро крикнул Трюдо и Чонгука, который теперь снова был при Тэхёне, потому что отпустить его у Кима после бешеной ночи в комнатушке для слуг не получилось. И забегали, засуетились по его огромному дому люди. Тэхён тоже пришёл в себя и торопливо крикнул, чтобы на кухне вытаскивали самое лучшее, а сам понёсся вслед за Сокджином на парадное крыльцо. Дино выглядел странно потасканным, каким-то несвежим, что ли. Да, они не молодели оба с возрастом, но то, как неприятно изменился его насильник, бросилось Тэхёну в глаза сразу. Никакой пышный парик и затканная серебром и золотом одежда не спасали положения: Дино обрюзг, знатно потолстел, глаза слегка заплыли, и на лице появилось утомлённо-брезгливое выражение, словно все вокруг были ему противны. Однако увидев натужно улыбающихся ему братьев Ким, он оживился, и его глаза впились в лицо Тэхёна с явным интересом. Тот поклонился своему королю со всем данным ему богом изяществом, вежливо заахал, что такой визит просто невероятно ему приятен и он в долгу за него до конца жизни, что... — Я хотел принести вам свои соболезнования, герцог, — негромко и с нелепой капризной интонацией перебил его король. На Сокджина, который встал почтительно поодаль, он не обратил никакого внимания. — Я бы хотел принести вам извинения за то, что не присутствовал лично на похоронах вашего почтеннейшего батюшки, однако вам, конечно, известно, что я был и сам не очень здоров в это время. Да и моё отношение к похоронам вы знаете. И мой лекарь уверил меня, что печальные чувства мне сейчас могут повредить. Как вы понимаете, я не могу пренебрегать такими его советами, как бы ни желал выразить своё последнее почтение вашему драгоценному батюшке. Но я приехал сюда не только за тем, чтобы немного утешить вашу печаль. Я бы… ммм… желал поговорить с вами у вас, чтобы быть уверенным в том, что разговор будет откровенным и… никто не сможет… нам помешать... К концу речь Его Величества слегка замедлилась, глаза вдруг нехорошо замаслились, а взгляд был прикован к чему-то за спиной Тэхёна. Тот невольно оглянулся с удивлением, и его сердце облилось ледяным испугом: Дино смотрел туда, где рядом с Трюдо вытянулись в струнку Чонгук и Намджун, который приехал с Сокджином. — Я польщён и взволнован этой огромной честью, — твёрдым голосом привлёк его внимание к себе снова Тэхён. Дино встряхнулся, воровато облизнулся, и его губы расплылись в фальшивой улыбке. — Что вы, герцог, мы же с вами старые друзья, не так ли? — Он выгнул бровь и улыбнулся ещё шире. — Прошу вас, не суетитесь. Я не останусь у вас обедать, понимаю: ваш дом в трауре. Я заехал к вам лишь с одной целью — поговорить о том, что наверняка вас интересует сейчас больше всего. Не дождался вашего прибытия в Королевский дворец, потому что там времени на обстоятельный разговор у нас точно не будет. — Да, Ваше Величество, — почтительно склонился Тэхён, с обливающимся кровью сердцем наблюдая, как взгляд Дино всё возвращается к Чонгуку, который преданно смотрел на Тэхёна и, видимо, этих взглядов не замечал. Намджун уже отошёл к Сокджину, так что предмет внимания короля был теперь явственно виден, и это приводило Тэхёна в ужас, однако он, продолжая улыбаться, почтительно добавил: — Я весь к вашим услугам. — Весь? — вдруг странно скривив губы, спросил Дино. — Это было бы очень кстати, дорогой герцог. И у Тэхёна мурашки побежали от того, как угрожающе прозвучали эти слова. По слегка приподнятой брови Сокджина, который следовал за ними по коридорам особняка и на которого он невольно в смятении посмотрел, Тэхён понял, что не ошибся, что слова короля и брата удивили и заставили насторожиться. И это было нехорошо. Страшно нехорошо. — Ну, что же, теперь, когда нет докучных свидетелей, можно поговорить по душам, да, Тэ? — насмешливо спросил расположившийся в огромном хозяйском кресле Дино, принимая из рук Тэхёна бокал с драгоценным Токино. Он громко отпил и с удовольствием прикрыл глаза: — Отличное вино. Недаром говорят, что у герцога Кима винный подвал стоит больше, чем вот этот самый особняк. — Думаю, отчасти это верно, — осторожно ответил Тэхён. Он стоял у большого окна, почтительно склонив голову. Высокого права сидеть в присутствии короля он не получал, а по наследству оно не передавалось. — Боже, Тэ, эта твоя кислая почтительность так тебе не идёт, — откровенно усмехаясь, сказал Дино, с удовольствием оглядывая фигуру Кима и неприкрыто ею любуясь. — А ты со временем стал ещё красивее, да? Я-то думал, что Бессинские берега, степи и ветра сделают из тебя иссушенного и желчного мизантропа, однако, как я вижу тебе всё нипочём. — Он умолк и поиграл бровями. — Может, поделишься секретом со старым товарищем? — Тэхён стиснул зубы, однако мягкая полуулыбка не покинула его лицо. — И не просто товарищем, да, Тэхёни? — вдруг ниже и тише сказал Дино. — Не думаю, что ты меня забыл… — Он умолк на несколько мгновений, и Тэхён взмолился всем богам, чтобы только не это. Боги его не услышали, конечно. — Потому что я не смог тебя забыть, мой мальчик. Подойди к своему королю. Тэхён вскинул на него глаза и сжал губы. Нет. — Подойди, — твёрже и злее потребовал Дино, а потом вдруг зло прищурился. — Я мечтал об этом мгновении слишком долго, чтобы отпустить. Здесь нет моего отца, нет этого старого урода Руи — здесь нет никого, кто мог бы снова мне помешать. Так что подойди, Ким Тэхён. Голос его звучал повелительно, и Тэхён на негнущихся ногах сделал несколько шагов к его креслу. Всё внутри у него вопило от желания убежать, скрыться, спрятаться, чтобы не видеть эту противную ухмылку, этот хищный прищур, эту откровенную похоть во взгляде. И эти мокрые от слюны толстые губы. На мгновение в его голове всплыло воспоминание о том, как эти губы оставляли мерзкие влажные следы на его теле, пока он пытался очнуться от боли, залитый семенем этого человека, а эти пальцы, что сейчас так крепко сжимают ножку бокала, причиняли ему боль, лапая, грубо ощупывая, проникая снова и снова, готовя к новым мучениям! И он, не выдержав, остановился и шагнул назад. — Ваше Величество, — дрогнувшим голосом сказал он, — я прошу Вас остановиться. Я умоляю Вас вспомнить, что в моём доме траур, что я потерял только что батюшку, что… — А чем ты будешь отнекиваться, когда траур пройдёт, Тэ? — со злобной усмешкой спросил Дино. — Что будет, когда я сделаю тебя своим постельничим? И каждый вечер ты будешь в моей спальне не потому, что я так приказал, а потому, что это станет твоей должностью при моём Дворе? Как ты думаешь, Ким Тэхён, что будет с тобой, когда я буду приходить, чтобы лечь в свою постель? Чем ты тогда будешь отталкивать меня? — Я лишь надеюсь на Вашу милость, — внутренне содрогаясь от ужаса и отвращения, едва выговорил Тэхён. Дино запрокинул голову и расхохотался хриплым, откровенно издевательским смехом. Тэхёна от этого смеха передёрнуло. "Пропал! — мелькнуло в голове. — Это конец!" — О, мой милый Тэ, — сквозь смех, неприятно кривя губы, выговорил Дино, — так ведь это и есть та королевская милость, которую я тебе привёз! Твой отец, благородный герцог Ким, умолял меня о ней. — Нет… — побледнев, как мел, сказал Тэхён, — не может быть… — Ну, как не может? — с видимым удовольствием отозвался Дино. — У меня и свидетели есть! Он мне прошение подал в свой последний приезд на Большой Совет. Только я вот в толк не возьму: многие знали о том грязном скандале, которому ты был причиной, а он? Как так получилось, что твой отец не знал о нём? И о моих пристрастиях? И моей слабости к тебе? Как получилось, что он таким образом просто толкнул тебя в мои руки, м? Скажи, Тэ, чем ты так насолил своему драгоценному батюшке, что он решил отдать тебя мне официально? Тэхён, который и сам пытался осмыслить именно это, лишь опустил голову, понимая, что сейчас не сможет ничего ни сказать, ни сделать — слишком больно было в груди, слишком сильно в горле всё продирало колючей горечью, а пальцы неумолимо дрожали, выдавая его чувства, не давая держаться достойно перед этим ненавистным ему человеком. Отец знал о скандале. Конечно, знал. Он тогда холодно сказал Тэхёну, что если уж он настолько порочен, что на него кидаются мужчины, как на шлюху, то, может, стоило из этого хотя бы выгоду извлечь и лечь под принца, чтобы получить все блага миньона будущего короля? Наверно, именно тогда Тэхён почувствовал ненависть к отцу впервые. Да, тогда… А Дино, словно услышав его мысли, снова заговорил: — Ты же наверняка рассказал ему, как опорочил меня перед моим отцом и близкими ему людьми, когда сбежал из моей постели, как последняя грязная шлюха, вереща, что тебя обидели… Тэхён широко раскрытыми глазами смотрел на Дино, который медленно поднялся и теперь стоял напротив него, глядя ему в лицо с неприкрытой жадной ненавистью, разделённой с самой откровенной похотью. Он перестал выбирать выражения, он больше не держал лицо и не притворялся: сейчас Тэхён видел настоящего короля. И понимал, что за это тоже придётся жёстко расплатиться. Дино не делал шагов к Тэхёну, но тот чувствовал себя загнанным в угол, уничтоженным, раздавленным этими словами, на которые не мог, не имел права отвечать достойно. А король, сверля его взглядом, продолжил в том же тоне: — О, я никогда не забуду тебе того разговора с моим отцом! Этот старый идиот меня ударил! Он сказал, что моё поведение порочит Двор! Что я — мерзкий мужеложец, что не достоин быть наследником, раз не могу держать себя в руках! Но разве это я был виноват? — Он шагнул к Тэхёну и схватил его за плечи, встряхнул и стиснул пальцы так, что Кима прошила волна боли. — Отвечай! Разве это я виноват был? Разве не ты крутил своей задницей у меня перед носом? Разве это не ты, сам, мечтал запрыгнуть в мою постель? Улыбался мне так, что до сих пор не могу забыть ту твою улыбку! Глазки мне строил, поцеловать себя дал! А когда я чуть пожёстче стал, как только показал тебе себя настоящего — что ты? Предатель! — И он, коротко размахнувшись, дал Тэхёну хлёсткую жестокую пощёчину. Ким покачнулся, его голова мотнулась в сторону, но он не сдвинулся с места ни на дюйм. А потом медленно поднял на злобно скалящегося Дино глаза. Король тяжело дышал, он был в бешенстве, и это неожиданно помогло Тэхёну. Этот мерзкий человек, чей образ преследовал его, приходя в самых страшных снах, здесь и сейчас в этой своей злобе выглядел более слабым и уязвимым, чем он. Потому что воспоминания о той страшной для него ночи, хотя и мучили Тэхёна иногда, за эти годы поблекли и стали неважны. Ведь у него был человек, который заставил его забыть эту боль, подарив всего себя, стерев страх и ужас перед своим бессилием из души Тэхёна и заполнив эту душу любовью. А у Его Величества Дино Третьего, Короля Империи и Трёх Больших островов, Богоданного и Благородного — у него не было, видимо, ничего, кроме злобы на него, на герцога Ким Тэхёна. Злобы — и всё того же так и не утолённого желания. Он был жалок — Дино. Тэхён опустил глаза и отступил на шаг и медленно склонил голову. — Я прошу у Вас прощения, Ваше Величество, — негромко сказал он, чувствуя в своём голосе силу и уверенность, хотя сердце по-прежнему ныло от мучительной неопределённости. — И умоляю Вас о другой милости. Быть Вашим постельничим — огромная честь, но я, очевидно, не достоин её. И я не хочу, чтобы Вы испытывали неприязнь к человеку, который будет… — Неприязнь? — возвысив голос, перебил его Дино. — О какой неприязни речь, Тэ? Ты так хорош, что я жду не дождусь, когда мы останемся наедине в моей спальне и ты сможешь в полной мере почувствовать, как я скучал по тебе… — Он ухмыльнулся и понизил голос: — …вернее, по твоей сладкой заднице всё это время. Знаешь, я пытался тебя заменить. У меня пятеро миньонов, но ты займёшь самое достойное место в этой коллекции. Потому что только ты умеешь сопротивляться так возбуждающе! Если бы ты этого не делал тогда, той ночью, для тебя бы закончилось всё гораздо раньше. Но ты… — Дино сделал шаг к Тэхёну, и тот снова отступил, а потом отошёл ещё на шаг. Дино ухмыльнулся и выгнул бровь. — Ты мне отказываешь, герцог? Хорошо ли ты подумал? Моя милость — древнейшая традиция, никто не смеет её нарушить. — И всё же, — собирая остатки своего мужества и чувствуя себя пловцом, кидающимся в шторм с тонущего корабля в дикой попытке спастись в буре, сказал Тэхён, не поднимая глаз, — я умоляю Вас не делать этого. Я прошу о другой милости. Всё, что угодно, Ваше Величество. Я могу послужить Вам и Империи достойно, я многое сделал за эти пять лет для Вашего Престола, имею награды и щедрые благодарности Вашего покойного отца, пусть имя его будет Светом, я всей душой… — Мне ты нужен только в одном месте, Тэ, — откровенно издеваясь, хохотнул Дино, — в моей постели. Голым и готовым служить мне телом. А твоя душа мне без надобности. Впрочем… — Он вдруг развернулся и уселся в кресло, положил ногу на ногу и принуждённо улыбнулся. — …хочешь другую милость? Тэхён застыл, боясь неосторожным словом или движением спугнуть мелькнувшую испуганной птицей надежду, а потом, выдохнув, осторожно кивнул. Дино криво ухмыльнулся и кивнул в ответ. — Хорошо, Тэ, тебе, как одному из самых сладких, кого я пробовал, дарую иное. Не хочешь принадлежать мне, будешь принадлежать тому, кому я прикажу. Тэхён поднял на него удивлённый взгляд, не понимая, однако сердце в нём замерло от предчувствия удара... — Своей милостью дарую тебе в невесты мою старшую сестрицу, Минною. ... смертельного удара. Минноя была старой девой, ей было где-то около сорока, она была уродлива и ужасно сварлива. Её называли проклятьем королевской семьи, потому что три принца, за которые она была просватана, так и не дожили до дня свадьбы: двое умерли от болезней, а одного убили при перевороте в его стране. — Какова тебе моя милость, герцог Ким? — язвительно спросил Дино. — Ты ведь счастлив будешь породниться с моей семьёй? Мы станем так близки, твои дети смогут претендовать на престол — чего ещё пожелать такому, как ты? Если, конечно, ты сможешь их заделать моей сестрице. — Он откровенно издевательски поджал губы и покачал головой. — Хотя, конечно, учитывая твои предпочтения, это будет не самым простым делом. Но… — Дино резко поднялся с места и ударил себя по ляжкам, полностью собой довольный. — …это уж твоё дело. Мне недосуг заглядывать в супружеские спальни. Так что ты выбирай, милый мой Тэхёни. — Он снова прищурился. — Понимаю, что выбор невелик. Оставляю тебя, дорогой. О своём решении сообщи мне на балу, что намечен через два дня. Официально прими должность постельничего или попроси руки моей сестрицы. Иначе… — Лицо Дино стало жёстким и страшно неприятным. — Иначе я тебя подвергну опале, да такой, что будет схожа с заточением. Все твои земли будут конфискованы в казну, а ты… Ты заживо сгниёшь где-нибудь на окраине, в Загорье, среди диких поселений. И ни один человек не станет с тобой связываться! Род герцогов Ким прервётся бездарно и окончательно, а имя будет вычеркнуто из Королевского списка. Потому как не будет у них больше старшего в роде. Тэхён стоял как громом поражённый, он не мог поверить в то, что слышал, и его лицо, белое от ужаса, явно доставило Дино огромную радость. Он подошёл к замершему в полной прострации герцогу и небрежно потрепал его по щеке. — Хотя знаешь, — вдруг прошептал он, склонившись близко к уху невольно вздрогнувшего Тэхёна, — есть ещё один вариант. Я просто отошлю тебя снова в Бессинию послом, ты продолжишь трудиться мне на благо, я забуду о тебе и той боли, что ты мне причинил. Но… — Он двинулся ещё ближе, почти касаясь уха Тэхёна, который стиснул зубы и кулаки, чтобы не закричать и не ударить ненавистного ему человека. — …ты должен мне будешь за это сделать подарок. Он умолк, очевидно, ожидая, что Тэхён спросит, но тот молчал, потому что уже всё понял. – О, да… Ты подаришь мне того, кто тебя заменит в моей душе, в моей скучной до тошноты жизни и — в моей постели, да? Ты ведь уже понял, о ком я? — Его пальцы пробежались по щеке Тэхёна и заправили прядь волос ему за ухо. — Тот красавчик… такой яркий, такой свежий, темноглазенький… Ммм… Это ведь он тебе меня заменил? Это ведь он стал тем, кто помог тебе стать таким невыносимо, отвратительно счастливым? — Дино ухватил Тэхёна за волосы на затылке и, заставив его откинуть голову назад, склонился над его лицом, жадно ощупывая его взглядом. — Мне говорили, что ты путешествуешь с каким-то красавчиком, что не отпускаешь его от себя, не отдаёшь никому. И что он смотрит на тебя преданным псом. О… Сегодня я в этом убедился. Как думаешь, я смогу стать ему настоящим хозяином? Будет он и на меня так же смотреть, когда докажу ему, что трахаюсь лучше, чем ты? — Нет, — сквозь зубы выдавил Тэхён. Он зажмурился от того, как жёстко стиснули его волосы пальцы Дино. — Ни за что. — Брось, герцог, — нетерпеливо нахмурился Дино, — ты не в том положении, чтобы выбирать. Он всего лишь слуга. Ты даже не попытался ему выправить дворянский титул, ты ничего не сделал для него, так что он тебе не так уж и дорог. Просто уступи мне его. Считай, что я в него влюбился с первого взгляда. Как в тебя влюбился когда-то. Но ты… Тебя я тоже буду брать с удовольствием, если ты выберешь мою постель. А он… — Язык Дино прошёлся по его губам, и на Тэхёна повеяло нездоровым запахом у него изо рта. Он зажмурился и до боли прикусил внутри губу, а Дино снова заговорил: — Он, этот красавчик, — это что-то особенное. Такого у меня ещё не было. Невинный, как ангел, но такой сильный, грубоватый, яркий… Ломать такого будет так сладко. Всего лишь слуга, герцог Ким. Разве ты не наигрался им? Разве не хочешь кого-то нового? Посмотри вокруг. Твоя свобода — разве она того не стоит? — Нет, — снова выговорил Тэхён. — Он свободный человек. Я не распоряжаюсь его судьбой. — А ты просто приведи мне его во дворец через два дня, — вкрадчиво прошептал ему на ухо Дино. — Просто отдай его мне там — и я его уже не выпущу. За тобой он пойдёт, как собачка, поверь, я видел его взгляд. А там… Просто отступи в сторону, я сам разберусь, как его забрать. Ну, что скажешь? Тэхён молчал. Он не мог справиться с тем ужасом, который ощущал, не мог понять, как оказался в этой страшной ситуации, как получилось, что он должен делать такой выбор. Впрочем, какой ещё выбор? Не было у него выбора. И он уже открыл был рот, чтобы ответить, но Дино опередил его: — Так ты подумай. У тебя есть два дня. Понимаешь, милый? Всего два дня — и ты получишь или совершенную свободу или… Или что-то ещё более прекрасное. — И он, засмеявшись, отпустил Тэхёна, оттолкнув его от себя. А потому развернулся и, не глядя на едва держащегося на ногах мужчину, вышел из комнаты.

***

— Уехать? — растерянно спросил Чонгук. — В каком… смысле? — В прямом, — твёрдо ответил Тэхён. Он поднял на своего любимого глаза и печально улыбнулся. — Прости, Гуки. Я знаю, что обещал тебе наше долго и счастливо, но не могу тебе его дать. — Подожди, что он тебе сказал? — нетерпеливо мотнул головой Чонгук. — Король. Что он тебе сказал? — Он одарил меня своей милостью. — Тут Тэхён дал слабину, и сам почувствовал, сколько ненависти и боли было в его словах. Чонгук дёрнулся, как от удара, и схватил его за руки, но он осторожно вынул ладони из горячих пальцев своего мальчика и отвёл глаза. — Величайшей милостью, Гуки. И от неё я не могу отказаться. — Какой милостью? — едва слышно спросил Чонгук, глядя на него пристально, с отчаянием в огромных влажных глазах, самых любимых глазах на свете. — Что он такого… — Я женюсь, Чонгук, — негромко, но твёрдо сказал Тэхён. — Женюсь на особе королевских кровей. Я стану родственником самому королю. И я не хочу, чтобы ты… — Он запнулся, попытался сглотнуть колючий ком, но у него не вышло, однако он выдавил из себя через силу: — …страдал. Я ведь понимаю, что тебе будет больно, но я ничего не могу с этим сделать. Так что вот… Он нашёл в себе силы поднять глаза на Чонгука. Лучше было этого не делать. Лицо мужчины, которого он бросал, было бледным и страшным. Глаза — огромные и чистые обычно — были замутнены болью, словно Ким нанёс ему смертельную рану, а губы… те губы, что так недавно шептали Киму признания, что так яростно целовали его, даря столько наслаждения, — они были мертвенно блеклы и плотно сжаты. От горя. А потом Чонгук спросил: — Ты снова отказываешься от меня, герцог? — Да, — смог выговорить Тэхён. — Но это в последний раз. Клянусь. Больше не позову. Больше не причиню зла. Мы расстанемся в этот раз навсегда. Прости меня. Прости, прошу. Он держался из последних сил, хотя смертельно хотелось упасть на колени, обнять ему, этому умирающему на его глазах человеку, ноги, целовать его руку и умолять не бросать, не отпускать, держать до конца, не отдавать… Но нельзя. Нет, нет. Гук не выдержит того, на что обречён Тэхён. И о том, чтобы отдать его королю… Тэхёна передёрнуло от ужаса и отвращения. Чонгук уловил его судорогу, но понял её, видимо, по своему. Он поспешно отступил, и на его лице отразилась обида и боль такой силы, что Тэхён открыл было рот, чтобы объяснить, чтобы сказать, что всё это неправда, что он не поэтому, но… Разве так не будет лучше? И он лишь молча протянул Чонгуку кошелёк и несколько бумаг, увязанных в один свёрток. — Возьми, — почти шёпотом сказал он. — Прошу, Гуки, не считай это платой. Ты… Ты самое прекрасное, что было со мной в жизни, я безумно тебя… — Он не смог сказать это слово, потому что подавился им, как давятся своей болью, выкашливая собственные внутренности в агонии. — Это деньги и патент на владение землями в Крассоре, я дарю тебе их. Через пять лет владения ими ты сможешь подать на получение дворянского титула. А потом… Все пути перед тобой открыты, Чонгук… Я умоляю тебя, не надо ненавидеть меня… — Ну… что ты… — тихо ответил ему Чонгук. — Я понимаю… Такое блистательное будущее перед тобой. Я… нет, я правда понимаю. Прости, что… — Чонгук, бери, — перебил его Тэхён, тряся рукой и осознавая, что держится из последних сил, что он на грани, что не выдержит большего. — Просто возьми чёртов подарок! — Простите, Ваша Светлость, — отрешённо сказал Чонгук и вдруг низко поклонился Тэхёну. — Желаю вам здравствовать и быть самым счастливым со своей прекрасной невестой. Только я, с вашего позволения, никуда не поеду. Я останусь в Столице. Попробую жить дальше без… — Нет, нет! — испуганно вскрикнул Тэхён. — Тебе нельзя оставаться здесь! Глупый мальчишка! Тэхён слишком хорошо знал Двор, он слишком хорошо увидел желание Дино, чтобы не понять: даже если Тэхён не приведёт с собой Чонгука ему на съедение, но тот будет вынужден оставаться при нём или вообще — в Столице, то рано или поздно Чонгука схватят и отдадут королю. Потому что Дино всегда получал то, чего хотел. А раз он готов был отказаться от мести Тэхёну, который вроде как его оскорбил, чтобы добыть себе Чонгука, то хотел он его страстно. И поэтому мальчишка должен был уехать. Далеко и навсегда из жизни Тэхёна, но главное — из Столицы. А там… За пять лет, если будет сидеть тихо, всё может измениться, и когда он приедет за титулом ко Двору, и король может быть другим, и всё на свете может случиться. Но Чонгук — это же Чонгук, и с ним никогда не бывало просто. Объяснить ему, такому чистому, простому и искреннему, это всё было невозможно, Тэхён был в этом уверен. Вот и сейчас он упрямо сдвинул брови и сказал: — Я прошу вас, Ваша Светлость, объяснить мне, почему я не могу выбирать свою судьбу? Раз теперь мои услуги вам больше не нужны, то… — Я прошу тебя, — страстно сказал испуганный его решимостью Тэхён, — послушай меня в этот раз! Ты должен уехать! — Вы… Вы боитесь, что я помешаю вашему счастью? — неверяще глядя на него, спросил Чонгук. Его глаза молили ответить «Нет», его губы сложились в робкую жалостливую улыбку, но… — Да, — выдохнул Тэхён, — да! Я… Я огласки боюсь. Я не хочу, чтобы кто-то узнал, что было между… Если вдруг кто-то… — Я понял, — тихо ответил Чонгук. — Прощайте. Он развернулся, но Тэхён догнал его, дёрнул за плечо и втиснул кошелёк и бумаги в его руки. — Сейчас ты меня просто ненавидишь, поэтому тебе кажется это оскорбительным, — сквозь зубы на последнем издыхании, смог сказать он, — но поверь, когда ты всё обдумаешь, когда пройдёт какое-то время, ты сможешь оценить то, что у тебя есть деньги и эти проклятые бумаги. Я прошу тебя подумать головой, подумать о своём будущем! Может, тебе кажется, что я отнял сейчас у тебя всё, но оно у тебя всегда будет — будущее! Прошу… Гук… я прошу тебя! Чонгук молча стиснул в руках несчастные дары, развернулся и вышел за дверь. А Ким Тэхён едва смог добраться до стены, чтобы опуститься около неё на колени и, стиснув руками горло, зарыдать — тихо, очень тихо, чтобы его не услышал Чонгук, который, так же рыдая, спускался сейчас по лестнице огромного проклятого дома, который станет для Тэхёна тюрьмой и, скорее всего, могилой. А Чонгук... Он просто никогда не умел быть тихим в своём горе. Но он успокоится. И, ненавидя, сможет забыть о проклятом герцоге Киме, который отравил его жизнь запретной любовью и трижды бросил его, отказываясь от этой любви.

***

— Всегда ненавидел этот кабинет. — Сокджин вошёл, не постучавшись, и стал медленно осматривать мрачное убранство комнаты, освещённой десятком свечей, которые не давали ей достаточно света. — Тэхён? Ты спишь, что ли? Тэхён, с трудом отрываясь от своих тяжёлых дум, повернулся к вошедшему брату и окинул его высокую фигуру отрешённым взглядом. Он сидел в кресле, боком стоящем к окну, и бездумно смотрел на серое предгрозовое небо, которое даже в наступающих сумерках выглядело слишком чёрным и страшным. Но оно отлично гармонировало с состоянием его души, так что он не мог оторваться от него вот уже... сколько-то там времени. С тех пор как из кабинета вышел Чонгук, Тэхён был словно в состоянии тягостного полусна, когда тяжело двигаться, думать, жить, но ты не можешь никак проснуться. Сокджин выглядел прекрасно. Он, видимо, освежился после дороги, на нём был великолепно сшитый сюртук, панталоны обтягивали стройные ноги, а жабо изящно подчёркивало свежую прелесть его всегда такого красивого лица. Волосы были откинуты назад и волной обрамляли гордый, высокий, бледный лоб, глаза сияли довольством и каким-то ранее не виданным Тэхёном умиротворением. — Как твои дела, брат, — тихо спросил Тэхён, силясь улыбнуться. Вышло жалко, так что он сжал губы, оставляя нелепые попытки. — Явно лучше, чем у тебя, — откликнулся Сокджин, потянул большое кресло к креслу Тэхёна и уселся напротив него, кладя ногу на ногу, а руки на бархатные подлокотники. — Но вот кресла здесь всегда были удобными, — непонятно чему улыбнулся он. — И всё же... Даже интересно. За эти два дня ты не выходил почти из этого кабинета. Вот как уехал Его величество, так ты и сидишь здесь медведем в берлоге. И что забавно: наш король вышел от тебя в великолепном расположении духа, он так противно и мерзко улыбался, что сомнений не было: он прекрасно себя чувствовал. А сегодня от тебя же вышел другой человек, и вот он... — Сокджин... прошу. — Тэхён прикрыл глаза и покачал головой. — Не надо. — Хорошо, — покладисто отозвался тот, — но я хотел бы знать, что сказал тебе наш прекрасный монарх. Чем ты его смог так порадовать. Тэхён проводил глазами чёрную птицу, которая медленно перелетала с одного зубца ограды перед домом на другой, он пытался собраться с мыслями, но у него не очень хорошо получалось. Утомлённое болью и борьбой с собой, сознание Тэхёна медлило и не давало ясности в ощущениях. Кажется, Сокджин задевал что-то болезненное, но Тэхён уже не чувствовал боли. — Он дал мне выбор, — вяло откликнулся он, наконец, сдаваясь, — или я иду к нему в постель, получив должность при его спальне, или должен жениться на Её высочестве принцессе Оржаюнской. — На уродливой Минное? — присвистнув, переспросил Сокджин. — Сурово. М-да. — Он умолк, вертя в пальцах тонкую серебряную зубочистку, которую взял с ближайшей тумбы. — И... всё? Больше никаких возможностей? — Он сказал, что я могу избавиться вообще от его милости, если подарю ему... — Тэхён тяжко вздохнул, так как даже произнести это вслух оказалось почти невозможным. — Если подаришь ему Чонгука? — внезапно легко спросил Сокджин. Тэхён невольно вскинул на него глаза. Сокджин смотрел в ответ пристально, и этот взгляд совершенно не гармонировал с его расслабленной фигурой. Однако понять его Тэхён не смог, так что просто кивнул и отвернулся к окну. — Поэтому ты отсылаешь своего милого мальчика? — Голос Сокджина был неожиданно мягким, хотя в нём отчётливо слышалась лёгкая насмешка. Тэхён снова кивнул и, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла. Лучше смерть, верно?.. — Как ты понял? — бесцветно спросил он. — О Чонгуке. — О, Его Величество был очень добр к твоему слуге. Уходя, он так мило потрепал его по щеке и подмигнул, а потом так откровенно пощупал его мускулы, что... — Заткнись, — не выдержав, мучительно простонал Тэхён. — Прошу, Джини, просто... не надо. Он чувствовал, как с новой силой разгорается в его груди пожар дикой ненависти, сдобренный искрами болезненно-острой ревности. Эта тварь трогала Чонгука! Этот мерзавец задел его ангела своим вонючим дыханием! Он посмел... в этом доме... Тэхён стиснул кулаки и снова коротко простонал, не в силах более держать это всё в себе. Ему безумно хотелось вскочить и разгромить здесь всё, чтобы камня на камне не оставить от этого проклятого кабинета, от этого дома, где он лишился всего! — Извини, — коротко и с сожалением в голосе отозвался Сокджин. — У тебя такое лицо, что я, пожалуй, повременю с поздравлениями тебя с грядущим венчанием. Тем более, что ты ведь тоже меня ещё не поздравил с женитьбой, да? До Тэхёна дошло не сразу. Но когда дошло, он застыл, неверяще глядя на довольного произведённым эффектом брата. — Что? — тихо переспросил Тэхён. — С чем поздравить? — С женитьбой, — с готовностью ответил Сокджин и улыбнулся одной из своих ярких безмятежных улыбок. — Я не стал тебя звать, потому как ты как раз был в Кандами, а с ними всегда проблемы, я знаю. Так что пришлось без тебя. Ты же не в обиде? — Подожди, — пытаясь понять хоть что-то, пробормотал Тэхён, — как это — женитьбы... А ты разве... Ээ... А как же... А Нам... джун? — Он закончил едва слышно, но на лице Джина почти ничего не изменилось, он лишь чуть удивлённо приподнял брови. — А что Намджун? Он не против, даже благодарен мне. Её зовут Эли, она милая и очень тихая девочка. Дочь нашего соседа в Горами, там у меня имение, ты же помнишь? — Ты там... всё это время жил... вроде как... Тэхён всё ещё не мог понять: для шутки это было слишком тупо, а если серьёзно, то... этого ведь просто не могло быть. Он видел, как Сокджин мучился от страсти, когда искал своего любовника, которого по пьяни и от отчаяния выгнал, как несколько лет был озлоблен, угрюм, как неутомимо слал гонцов и отчаянно напивался, когда они ни с чем возвращались. Он видел, как откровенно счастлив был Сокджин, когда Намджун наконец-то оказался в его руках, как дорожил им, как ревниво прятал, рыча даже на него, Тэхёна, когда он пытался шутить насчёт их отношений. А теперь... И Намджун — не против? — Да, мы там жили, — кивнул Джин. — Знаешь, нам не было легко. Мы всё-таки ужасно разные, мы так ссорились… Мы почти разошлись с Джуни. — Он тяжело вздохнул. — Я рассказываю об этом только для того, чтобы ты всё понял. И не утаиваю ничего в расчёте на твоё благородство. Хотя... — Он усмехнулся. — Ты всё равно уже ничего не сможешь мне сделать. — Да что я сделаю... — ошеломлённо пробормотал Тэхён, до которого начало наконец-то доходить, что Сокджин серьёзен. — А отец знал? — Конечно, — кивнул Сокджин. — Но и он уже сделать ничего не мог. Я слишком был ему нужен, чтобы он мог мне не простить этого. Но и его я на венчание не позвал, как ты понимаешь. Он уже тяжко был болен, да и не пришёл бы он. — Но зачем... — выдавил их себя Тэхён. — Дочь простого поместного дворянчика... Ты мог бы найти партию и повыгоднее... Раз уж тебе так забожилось жениться. Разве нет? — Что за ерунда? — выгнул бровь Джин. — Я вообще не планировал в жизни жениться, тебе ли меня не понимать? Но такое дело: она носит ребёнка моего Джуни. Не могу же я заставить его бросить девушку, которую он обесчестил и которой заделал детёныша по своей и её наивности, тупости и неспособности быстро вынимать, когда трахается пьяным. Он, кстати, этого никогда не умел делать... — Джин вдруг прикусил губу и нахмурился: последние слова вырвались у него явно помимо его воли. Если бы Тэхён стоял, то, наверно, грохнулся бы на пол от изумления, но он лишь с грохотом уронил челюсть и вытаращил на Сокджина глаза, будучи не в силах сказать ни слова. А тот, явно довольный тем, как на всё то, что он сказал, отреагировал младший брат, снова заулыбался сытым котом. Поняв же, что Тэхён слегка пришёл в себя, он как ни в чём не бывало продолжил: — Вот видишь, надо рассказать с самого начала. Я, как ты знаешь, просто сучий кобель, я изменил Намджуну первым. Мы поссорились из-за какой-то очередной ерунды, сейчас уже и не вспомню, но я ушёл в кабак и повеселился там от души. Дня три веселился. Ни в чём, как ты понимаешь, себе не отказывал. Девиц там всех перепробовал, мне даже парнишку какого-то весёленького нашли. Вот на нём и споткнулся. Опомнился. Домой прискакал, не помню, как голову не потерял по дороге. Надеялся, что мой Джуни не узнает. Но там, в этой чертовой глуши, скрыть от других такие дела невозможно. И он ушёл. Молча, как он умеет. Благо, далеко уйти у него не получилось: этот дурень… — Это слово у Сокджина получилось таким нежным и пылким, что Тэхён невольно ахнул про себя и покачал головой. — …не взял ни денег, ни лошади. Всегда был таким гордым, таким умным — и таким идиотом, что просто прелесть. Он вздохнул и кинул косой взгляд на глядящего на него во все глаза Тэхёна. Вздохнул и продолжил: — Так что я нашёл его уже через три дня. Соседи его приютили. Что папаша, что дочурка — птички божьи. Бедные, незнатные, но своим именем гордятся. Намджун к ним на ночлег пришёл — они его у себя оставили. Себе на беду, мне на боль головную. Как ни ходил я к нему, как на коленях ни стоял — молчит, в стену смотрит, глаз не поднимает. И не поддаётся. Я уж было думал, что сдохну. А через три месяца понятно стало, чего он глаз не кажет. Милашка Эли начала… ммм… расти. Ну, ты понимаешь. И главное, что я сразу понял, что у малышки тошнота утром да платья всё расшивать приходится не потому, что с едой что не так. Мне её папашка добродушный, единственный, кто ничего не понимал, как начал добросердечно жаловаться на это, так я на Джуни глянул — а он ни жив ни мёртв. И Эли тоже. Ну, я и понял всё. Я ведь к ним просто как добрый сосед вроде как ездил, вроде воспылал дружественными чувствами, они принимали, радовались. Зажал я в тот же день Джуна да допросил с пристрастием. Он на колени и грохнулся и повинился: на вторую ночь всё у них случилось. Тёмная ночь была, но звёзд было много. И с крыши сеновала уж больно хорошо на них смотреть было. А Эли принесла доброму Джуни бутылку неплохого вина. Вот они и выпили. На звёзды полюбовались — да и это… Сокджин умолк и, приподняв брови, прищурился на тихо умирающего от изумления Тэхёна. А тот всё пытался уловить в словах брата хоть что-то, что должно там было быть: раздражение, гнев, ревность… обиду, в конце концов. Нет. Только азарт какой-то. Словно Сокджин не об измене своего парня рассказывал, а о… приключениях каких-то, ей-богу. — И что? — тихо спросил он. — Как же?.. — А никак, — хладнокровно ответил Джин. — Своего мальчишку я в тот же день и забрал. Просто посадил на лошадь и увёз. Он от стыда и смущения не сопротивлялся даже. Выпорол его, ну и… Там в общем всё просто отлично было потом. — Он поиграл бровями, а Тэхён невольно покраснел, отводя глаза. Джин же спокойно продолжил: — А потом, поразмыслив, решил не теряться и взять от сложившейся ситуации всё нужное. Поехал к её папаше и попросил её руки. Тот уже обо всём знал, так что от радости чуть кони не двинул, а Эли, бедняжка, чуть не разродилась от страха. Я её в сторонку увёл и выложил, что всё знаю, что мне нужен этот ребёнок, а к ней у меня не будет никаких претензий, только к Джуни она не должна будет лезть ни под каким предлогом. — Сокджин вздохнул. Впервые — тяжело. — А она снова расплакалась и тоже на колени бухнулась. Сказала, что у неё две мечты: родить здорового малыша и уйти в монастырь. Только вот не думала она, что получится, но если я на самом деле заберу её ребёнка, если дам ему всё как своему сыну, то уж она так будет бога молить за меня, так молить… — Сокджин горько усмехнулся. — Она совсем дитя ещё. Милое дитя. А саму себя уж такой грешницей считает страшной, такой грешницей. Она сказала, что мыслила ребёнка сначала извести от испуга, да Джуни вымолил у неё погодить. Собирался сам с мужеством, чтобы попросить её руки. К тому же корит она себя, что отдалась мужчине незнакомому только потому, что было ей тоскливо и одиноко здесь. Но вообще-то я её понимаю. Мой Джуни… Он такой. Я б тоже ему отдался сразу. Особенно под звёздами. Сокджин встал, чтобы налить себе вина. Выпив полбокала, он сел обратно, поглядывая на прикрывшего глаза Тэхёна. Тот же старательно обдумывал сложившееся положение. В принципе оно никак не грозило дому Ким никакими неприятностями, да и вообще… Если все рады и счастливы, то… молодец Сокджин. Вот, умеет даже и гадить изящно, и выкрутиться из таких ситуаций с блеском. Теперь он почтенный женатый дворянин, скоро родится у него ребёнок, жена мирно уйдёт в монастырь, что лишь добавит ему солидности, а он останется с любовником и ребёнком. Вот только… — А как же Намджун… Этот ребёнок не будет вам мешать? — тихо спросил Тэхён. — Намджун носится с Эли, как с писаной торбой, — ответил Сокджин. — И да, я дико ревную. Но они как брат и сестра, я уверен: видел и слышал их, когда они меня не видели. Как у них вообще хоть что-то получилось, у таких-то двух барашков, я не понимаю. Но Намджун… Он уже без ума от ребёнка. И от меня тоже. — В голосе Сокджина появилась любовная усмешка. — Я привяжу его к себе этим ребёнком крепче крепкого. Он теперь никуда от меня не денется ни в каком случае. Потому как по закону это дитя будет моим. А значит — и Намджун будет моим. Я теперь вот где держу его. — Сокджин сжал кулак и поднял его. — Вот где! И только пусть попробует ещё на кого посмотреть! — Ну, насколько я понял, смотрит не он, а ты, — печально отозвался Тэхён. Ему было на самом деле немного жаль Намджуна. Кобелиный характер своего братца он знал, насмотрелся в своё время. Но Сокджин внезапно сник, кулак опустил и уставился в окно. — Нет, — тихо ответил он. — Я больше никогда. Решил так. Лучше запрусь в подвале и напиваться при ссорах буду, чем… снова. Я ведь не хотел. Я думал просто — вусмерть напиться, подраться с кем-нибудь до кровавых соплей да прийти к нему. Он бы пожалел и… простил. А вышло вот так. Сам не помню, почему всё наперекосяк пошло. Тэхён вздохнул. Иногда Сокджин, конечно, был незаменимым старшим братом, мудрым советчиком и умел находить выход из любых ситуаций, но иногда… — Дитё малое, — ласково улыбнулся Тэхён брату. — На самом деле и как только он тебя терпит? — Ну, твой же Чонгук терпит? — поддел Сокджин. Тэхён тут же поджался от болезненного укола прямо в сердце и посмотрел на брата с укором. — Терпел, — тихо отозвался он. — Больше не придётся. — Мм, — протянул Сокджин. — А знаешь, ты зря меня не расспрашиваешь о последних днях нашего с тобой отца. Тэхён сумрачно усмехнулся. — Отца-а, — протянул он. — Ну, конечно. А о чём расспросить? Когда он успел нашему драгоценному монарху подать прошение, чтобы он меня постельничим сделал? — Он криво улыбнулся, глядя, как вытянулось лицо Сокджина и зажглись интересом его глаза. — Ага, — кивнул он брату, — а ты думал. И ведь прекрасно понимал, чем это для меня закончится, но… — Кто тебе этот бред сказал? — перебил его Сокджин. — Откуда у тебя эта хрень в голове? Тэхён на несколько мгновений смешался, а потом сердито фыркнул. — А это не хрень, это мне Его Величество вчера открыл. Сказал, что это чуть ли не последняя просьба отца была. Подал прошение при всех. — Подал, — кивнул Сокджин, — но не о должности постельничего. А о том, чтобы дать тебе вольную от службы при дворе, вопреки дворянскому эдикту, за отличную службу послом на сложных границах. Тэхён застыл с оскалом на лице. Он несколько раз моргнул и нетерпеливо нахмурился. — Эт-то… враньё… — Я видел эту бумагу, — пожал плечами Сокджин. — Он не хотел, чтобы ты появлялся при дворе. Он же не идиот, чтобы не понимать, чем закончится твоё пребывание под крылом человека, который тебя… Ну… — Он мне тогда сказал, чтобы я шёл под это крыло, чтобы пользу принести! — выплюнул зло Тэхён. — Знаю, — кивнул Сокджин. — И ни о чём в жизни он так не жалел перед смертью, как об этих своих словах. И ни перед кем не хотел так повиниться, как перед тобой. И поэтому он сделал ещё кое-что. — Сокджин вздохнул и нахмурился. Он явно решал для себя, стоит или не стоит говорить Тэхёну о чём-то, но тот нетерпеливо потряс мотнул головой: что?.. И Сокджин продолжил: — Он признал меня законным сыном, Тэхён. Дал мне право на титул и место в роду. Тэхён застыл, моргая и пытаясь понять, о чём говорил Сокджин. А потом неуверенно улыбнулся и сказал: — Ну… Это же прекрасно, Джин! Поздравляю, ты… Ты ведь хотел этого, да? Сокджин хмыкнул и покачал головой: — Не понимаешь, да? — спросил он и на растерянный взгляд Тэхёна цокнул: — Ты же умный, Тэхёни, ну-ка, давай сам. — Ты… Ну… — Тэхёну давалось с трудом даже и слушать-то его, а тут он хотел, чтобы Тэхён о чём-то… чтобы… чтобы… — Погоди, — сказал он медленно, — ты… ты хочешь сказать, что теперь ты… Ты... — Он вскинул на Сокджина широко открытые глаза, его губы шевельнулись, но он не смог выговорить, потому что это казалось чем-то невозможным, чем-то… — Теперь я первый в роде, Тэхён, — негромко и проникновенно сказал Сокджин. Он пристально смотрел Тэхёну в лицо, ловя каждое движение мысли на нём. — Понимаешь? Я, а не ты. Тэхён смотрел на него, не отрываясь, умоляя взорвавшимся в его глазах пожаром о милости, о милосердии. — Пожалуйста, — едва смог выговорить он, — пожалуйста, Джини… Скажи… Скажи это ещё… раз… — Я — первый в роде герцогов Ким, Тэхён, — чуть помедлив, словно бы робея, произнёс Сокджин, — а ты… Ты свободен, братишка. Как младший, ты никому больше ничем не обязан. И через два дня к королю, если ты не будешь возражать, поеду я. — Возражать, — шепнул Тэхён, судорожно пытаясь встать, теряя равновесие и снова падая в кресло. — Возражать? Я? Ты… Ты спятил, да? — Я не собирался тебе об этом говорить, — сказал Сокджин, который, хмурясь, отслеживал взглядом попытки Тэхёна подняться и поймать себя в пространстве. — Это было желание отца, я не просил об этом. И не сразу понял, что и это тоже было сделано… не так чтобы для меня. Эй, с тобой всё в порядке? — Я… У меня голова кружится, — пробормотал Тэхён, — я пьян… что ли… Не пойму. Мне чудится, мне… Я не уверен, что сейчас не сплю, что ты мне не снишься, Джини, потому что если я сейчас просто проснусь, то сдохну от тоски, понимаешь? — Так ты не будешь возражать? — негромко спросил Джин. — Ты же понимаешь, что у меня будет ребёнок, и если это будет сын, то наследие герцогов Ким перейдёт ему. Ты… Не станешь оспаривать моё право? Ты же знаешь, что можешь? Ведь признание меня Первым в роде было сделано поспешно, а значит… — Мне пора, — перебил его Тэхён, наконец ощутив твёрдую почву под ногами. Он зажмурился и с силой хлопнул себя по щекам ладонями. — Собраться. Мне надо собраться. И догнать его. Иначе всё зря. — Он распахнул глаза и устремился к двери. Однако не успел отрыть её, как твёрдая рука поймала его за рукав. — Ты куда, Тэ? — мягко спросил Джин, разворачивая его к себе. Тэхён неосознанно рванулся из его рук, снова разворачиваясь к двери. — Мне надо его догнать! Он не мог уйти далеко! Он тоже дурак, так что не взял ни лошади, ни… — Ты собираешься ловить своего любовника? — вкрадчиво спросил Сокджин и, снова схватив Тэхёна за плечи, развернул к себе. — Эй, стой! Куда ты собрался? — Он наверняка пешком пошёл, — лихорадочно блестя глазами, ответил Тэхён, не оставляя своих попыток выкрутиться из крепких рук брата, — пусти! Я могу успеть перехватить его ещё на выезде из города, если он в таверне у Барта остановился! Ему просто негде больше, я… — Он спит у себя в комнате, — тихо сказал Сокджин и ласково улыбнулся вытаращившему на него глаза Тэхёну. — Дыши. — Это было не лишним, потому что Тэхён завсхлипывал рвано, непонимающе глядя на него и забыв, как дышать. — Понимаешь, он от тебя выскочил в таком виде, он так громко и отчаянно… Он плакал, Тэ. Я затащил его к себе и попробовал расспросить, но он так же, как ты сейчас, всё дёргался, пытался вырваться, даже ударить меня, а потом просто сел и завыл. Куда было его такого отпускать? Так что я дал ему воды, чтобы он успокоился. — Сокджин поджал губы и спрятал заискрившиеся хитрым глаза. — Ну, из своего кувшина дал воды. Забыл, что растворил там пару пилюль от бессонницы — и дал. Он и выпил. Так что… Громко всхлипнув, Тэхён кинулся ему на шею, порывисто обнял его и прижался на несколько коротких и долгих мгновений к нему и прошептал: — Мне никогда не расплатиться с тобой, да? — Обещай, — вдруг серьёзно и требовательно сказал Сокджин, — что не оставишь то дитя и моего… и Джуни, если что-то случится со мной. Обещай! — Я всё для них сделаю, — страстно сказал Тэхён, стискивая его в своих объятиях. — Я никогда не забуду того, что ты сегодня сделал для меня. Ты мне жизнь спас, ты… ты сердце, душу мою спас! Я сделаю всё и для тебя, и для них, если это нужно будет! — Л-ладно, — вздохнув и легко отталкивая его, сказал Сокджин. — Не забудь этого обещания. И знаешь... — Голос его стал противно-сочувственным. — Плотнее закрой за собой дверь в его комнату. Боюсь, что твоей заднице сильно не поздоровится этой ночью. А я не хочу слышать сквозь стоны Джуни твои стоны, братишка. — И он насмешливо подмигнул зардевшемуся и тут же расхохотавшемуся Тэхёну, младшему герцогу Ким, свободному и счастливому неземным счастьем человеку. А потом, летя к своему счастью через длинные коридоры отцовского дома (наверх, туда, куда он и не ходил раньше, до той памятной ночи, потому что и не знал, что так высоко в его доме поселится его любовь, его счастье, его ангел), когда склонился над ним — спящим на боку с подложенной под голову ладонью, мокрыми от пролитых слёз ресницами и солёными дорожками на щеках, когда обнял его, лёг на него, укрывая своим телом, забирая в свой плен, — не прекращая, в странном, диком упоении он шептал одно: — Хочу тебя, слышишь? Ты мне так нужен! Только ты, любимый, только ты! Навсегда!