Эффект далекой галактики.

Существует одна старая поговорка: ломать не строить. Обычно её смысл предельно прост и даже немного снисходителен. Мол, разрушить что-либо особого ума не надо, а вот создать — совсем другое дело. Созидание требует труда, терпения, знания, расчёта, зачастую таланта. А сломать… ну что там ломать? Ударил посильнее — и готово. Вот только в этой мудрости, как и в большинстве мудростей, есть нюанс. Потому что одно дело — снести старое здание бульдозером. И совсем другое — попробуйте-ка расколотить метр хорошей стали кувалдой. Не декоративную жестянку, не дешёвый сплав, а настоящий, качественный, выверенный металл, который не просто так появился на свет, а был выкован руками мастеров, улучшен, усилен, доработан и десятки раз проверен на прочность. Тогда очень быстро приходит понимание, что ломать тоже бывает тяжело. Иногда — даже тяжелее, чем строить. Благо до меня эту самую сталь обрабатывали поколения ситхов. Злобных, упрямых, параноидальных, но при этом исключительно талантливых ублюдков, которые веками улучшали инструменты для его резки. Наверное, именно поэтому я, Дарт Сидиус, известный всей галактике как Император Шив Палпатин, имел полное право в этот вечер стоять на террасе императорской резиденции, держать в руке бокал с выдержанным столетним набунанским вином и с чувством глубочайшего морального удовлетворения отмечать пятидесятилетие Галактической Империи. Причём отмечать не с толпой лизоблюдов, адмиралов и сенаторов, которые за полвека так и не научились отличать искреннюю преданность от дрессированного страха, а с семьёй. С настоящей. И если бы кто-нибудь лет шестьдесят назад сказал мне, что я однажды буду стоять вот так — не на вершине пирамиды из трупов и интриг, а в кругу близких, наблюдая, как подо мной празднует целая галактика, — я бы, наверное, рассмеялся ему в лицо. А потом на всякий случай приказал бы проверить на наличие скрытых способностей к пророчеству. Подо мной раскинулся Корусант. Сегодня он сиял так, словно сама планета решила доказать вселенной, что звёзды — переоценённая роскошь. Небо полыхало фейерверками. Не сотнями и даже не тысячами — миллионами. Огромные голографические полотна вспыхивали между транспортными уровнями, отражаясь в стекле башен, в бесконечных окнах небоскрёбов, на корпусах пролетающих кораблей. Они двигались, наслаивались друг на друга, переливались цветами, превращая ночь в живой, пульсирующий хроникон Империи. Сначала шли Войны клонов. Благородные, величественные, как и полагается в официальной версии истории. Легионы солдат, блистающие шлемы, флот, спускающийся с орбиты, строгие силуэты дредноутов и марш победы, поданный без лишней грязи, крови и неизбежного идиотизма отдельных командиров. Потом — подавление мятежа, борьба с повстанцами, очередной период, который в реальности был намного более мерзким, нервным и грязным, чем его показывали сейчас на празднике, но выглядел в голограммах по-настоящему красиво. Империя это умела. Она вообще многое умела, когда за дело брались не бездари, а специалисты. И, наконец, война с вонгами. Вот тут уже зрелище было не просто пафосным, а откровенно внушительным. Гигантские корабли, рвущие строй чужаков. Планеты в огненном кольце орбитальных бомбардировок. Тени Звёзд Смерти, нависающие над пустотой как приговор, вынесенный самой галактикой. Величественная победа цивилизации над фанатичной биомассой, решившей, будто может явиться из другой галактики и навязать нам свои правила. Красиво. Очень красиво. Каждый кредит, вложенный в этот праздник, окупал себя с избытком. Правильно оформленная историческая память стоит куда дороже любого флота. Флот можно потерять. А вот хорошо вбитую в головы народу картину мира — уже гораздо сложнее. Следом началось выступление пилотов. Лучшие асы Империи поднимались в воздух строй за строем, истребители чертили в ночном небе световые дуги, проходили сквозь плазменные кольца, расстреливали голографические цели, перестраивались в символы флотов, домов и самой Империи. Всё это сопровождалось музыкой, ревом двигателей и восторженным гулом миллиардного города. На нижних уровнях тоже не отставали. Там кипела ярмарка — с уличными представлениями, лавками, шествиями, реконструкторами, детскими игрушечными разрушителями, палатками с едой, цветными лентами, голографическими зверями и непременным количеством подвыпивших ветеранов, которые уже успели трижды поссориться, дважды помириться и один раз дать публичный урок тактики молодёжи, не просившей никакого урока. Я повернул голову и посмотрел на стоявших рядом. Семейство Скайуокеров. Если быть откровенным, само по себе оно уже было отдельной победой над реальностью. Энакин стоял чуть впереди остальных, высокий, широкоплечий, всё ещё излучающий ту самую смесь силы, упрямства и сдержанного хулиганства, которая делала его одновременно моим лучшим учеником, величайшим подарком судьбы и причиной примерно трети моих седых волос в прошлом. Хотя, учитывая то, что я уже один раз сменил тело, последние можно было считать чисто философической величиной. Рядом с ним — Падме. Всё такая же безупречно собранная, красивая и опасная именно тем типом опасности, который не машет мечом, а меняет политический климат в помещении одним тоном голоса. Она по-прежнему могла за несколько минут заставить почувствовать себя неуверенно даже человека, командующего секторным флотом. Чуть в стороне стоял Люк — спокойный, сдержанный, наблюдательный. Из тех, кто редко говорит много, но если уж говорит, то обычно по делу. В его лице с возрастом всё сильнее проступало нечто отцовское, но без той бурлящей, неукротимой взрывчатки, которая в молодости делала Энакина Энакином. Лея, напротив, унаследовала как раз огонь. Она стояла рядом с мужем — Бобой, который давно уже был просто Бобой, а не Феттом, — и выглядела так, словно даже на семейном празднике мысленно продолжала спорить с сенатом, половиной флота и, возможно, самим устройством вселенной. Тут же была Мара. Когда-то Джейд, теперь — уже нет. Но привычка оценивать окружающих так, будто каждый из них в любой момент может оказаться либо проблемой, либо полезным ресурсом, никуда у неё не делась. Лиара, младшая дочь Энакина и Падме, стояла рядом с близнецами Кэвином и Корбином — детьми Люка, — и наблюдала за небом с тем особенным вниманием, которое свойственно либо очень талантливым детям, либо будущим катастрофам государственного масштаба. Иногда — и тем и другим одновременно. Ну и, конечно, Митра с Мирой, дочери Леи. Две одинаково очаровательные маленькие стихийные бедствия, которые на этой неделе умудрились одновременно взломать учебную сеть, натравить дроида-уборщика на советника по этикету и убедить охрану, что скрытность — это добровольное ограничение свободы личности. Я сделал ещё глоток вина и, не отрывая взгляда от ночного Корусанта, сказал: — Ну что, пойдём за стол? Слова были самыми обыденными, почти домашними. И, наверное, именно поэтому память в ответ вдруг дёрнулась назад — далеко, очень далеко, к самому началу этой истории. К тому времени, когда не было ни Империи, ни праздников, ни семьи в её нынешнем виде, а был только один крайне невезучий студент, смерть и новая жизнь, в которую его никто особенно не приглашал. Наверное, действительно стоит рассказать, как всё началось. В сущности, начало у этой истории даже неприлично банальное. Был студент. Потом студент умер. А затем очнулся в другом мире. Не один, конечно. С собой он притащил память, привычки, часть характера, ироничное отношение к жизни и очень настойчивое ощущение, что попал либо в сказку, либо в очень качественно поставленную ловушку. Первые месяцы новой жизни были похожи на дурной сон. Всё вокруг воспринималось кусками: свет, голоса, лица, обрывки ощущений. Тело не слушалось, речь была недоступна, зрение и слух работали через раз, а мозг отчаянно пытался сопоставить происходящее с тем, что когда-то знал о мире «Звёздных войн». Поначалу я даже не был до конца уверен, что это именно он. А потом появились слух и зрение, и стало куда веселее. Потому что мужчина, которого я видел чаще других, слишком уж сильно напоминал меня самого. Не «чем-то похож», не «есть общее», а именно напоминал до неприятного — как старшая версия меня, если бы я однажды решил стать аристократичным, холёным ублюдком с родовой надменностью. Некоторое время я всерьёз думал, что попал в какой-то альтернативный канон. Все сомнения развеял Дарт Плэгас. Вот уж чьё появление резко переводит реальность из категории «возможно, мне кажется» в категорию «нет, всё, приехали». Он был партнёром моего отца, быстро заметил мой потенциал в Силе и взялся обучать меня лично. И, пожалуй, самым первым по-настоящему шокирующим моментом стало даже не это. Не сам факт, что где-то рядом ходит живой Плэгас. И даже не осознание, в чью именно семью меня занесло. Нет. Больше всего меня поразила реакция моего отца. Он знал, кто перед ним. Понимал, что значит интерес Плэгаса. Осознавал, какой это риск и одновременно какая возможность. И при этом буквально светился от удовольствия, когда узнал, что Муун собирается взять меня в ученики. Не как отец, гордящийся сыном. Не как человек, переживающий за судьбу ребёнка. А как очень хищный, очень расчётливый аристократ, которому внезапно выпал билет на новую ступень власти. Мне тогда было года два, так что они почти не скрывались. Считали, видимо, что младенец ничего не понимает. Очень самоуверенное допущение. Окончательно суть семьи Палпатин я понял в восемь лет. Помню этот вечер до мелочей. Отец, мать и тётушка обсуждали её расставание с тогдашним сенатором от Набу. И обсуждали не чувства, не репутацию, не перспективы нового брака, а исключительно то, как это сказалось на её ценности. Именно так. На ценности. Слово прозвучало буднично, сухо, без малейшего намёка на жестокость. Но именно в этой будничности и была вся суть. В семье Палпатин никто никого не любил. Они могли быть полезны друг другу. Могли держаться вместе. Могли гордиться друг другом, если это повышало статус семьи. Могли защищать, если защита была выгодна. Но основой всего была полезность. Человек там стоил ровно столько, сколько он приносил. Тогда-то я и понял, что вырос — вернее, буду расти — в гнезде очень умных, очень холодных хищников. Обучение у Плэгаса началось в пять лет. И первым, чему он меня научил, было вовсе не искусство убивать. Не молнии Силы. Не телекинез. Не фехтование. Первой наукой была маскировка. Скрывать присутствие в Силе. Скрывать эмоции. Скрывать истинные намерения. Скрывать знания. Скрывать силу. Скрывать слабость. Скрывать интерес. Скрывать ненависть. Скрывать даже сам факт, что ты уже понял, чего от тебя хотят, и теперь просто наблюдаешь за чужой игрой. В этом весь Плэгас. Он не обучал отдельным навыкам. Он перестраивал человека как инструмент. Делал из ученика не воина и не философа, а систему. Многослойную, функциональную, опасную. После маскировки начались уже привычные дисциплины: телекинез, молнии, ментальные техники, медитации. Затем — фехтование. Алхимия. Работа с телом. Работа с болью. Работа с восприятием. Но только этим дело не ограничивалось. Ораторское искусство. Актёрское мастерство. Экономика. Бухгалтерия. Психология. Психоанализ. Политика. Логистика. Управление репутацией. Искусство говорить так, чтобы тебя понимали именно так, как выгодно тебе. По сути, из меня делали не просто ситха. Из меня делали идеального политика, сенатора, канцлера и чудовище, которое одинаково опасно и за трибуной, и в кабинете, и на поле боя. При этом я должен был ходить в обычную школу, поддерживать образ правильного мальчика с Набу, не вызывать ненужных вопросов и параллельно, уже по собственной инициативе, искать пути знакомства со Светлой стороной. Не из любви к добру. Я не был настолько наивен даже в детстве. Просто довольно быстро понял одну простую вещь: если слишком долго купаться в Тьме без какого-либо противовеса, рано или поздно начинаешь превращаться в религиозного психа с разрушенной психикой. Ситхи очень любят называть это силой воли, очищением, освобождением от слабости и прочей красивой чушью, но по факту чаще всего это означает деградацию в сторону пафосного безумца. Так что за древние медитативные практики, позволявшие восстанавливаться за три часа как после полноценного сна, я до сих пор мысленно благодарен неизвестным мастерам прошлого. Иначе такой график меня бы просто сожрал. В целом, если не считать учителя, жизнь на Набу была не так уж плоха. Образование там было организовано неожиданно разумно. К двенадцати годам дети уже выпускались из общей программы и переходили на профильное обучение или работу по склонностям. Для планеты с аристократической культурой это даже приятно удивляло. Так что в шестнадцать я совершенно спокойно стал сенатором от Набу. Хотя, если честно, это не шло ни в какое сравнение с моим настоящим праздником: Плэгас официально признал, что я готов к самостоятельному плаванию. Наконец-то. Наконец-то можно было вырваться из-под его постоянного надзора. Наконец-то перестать чувствовать над душой это холодное, цепкое присутствие. Наконец-то увидеть Корусант не как точку в отчётах, а как поле для игры. Как же мало я тогда понимал. Потому что дальше началась не жизнь, а какая-то извращённая партия в гвинт. Да, я в курсе, что игра вообще не из этой вселенной. Но аналогия слишком хороша, чтобы её не использовать. Представьте: за столом сидят два десятка опытных игроков. У каждого своя колода, свои сильные карты, свои комбинации, свои герои, погодные эффекты, скрытые козыри и старые договорённости. А ты — новичок, который только-только начал собирать руку, при этом все за столом уже знают, что ты опасен, и половина заранее решила, что будет лучше, если до конца партии ты не доживёшь. Вот примерно так ощущалась политика Корусанта. Покушения. Компромат. Шантаж. Вербовка. Подкуп. Союзы на один вечер. Улыбки, за которыми пряталась готовность всадить нож в печень. Информация, от которой иногда буквально тянуло блевать, потому что местная элита умела опускаться на такие глубины, что даже ситху становилось неловко. При этом надо было выполнять задания Плэгаса, выстраивать собственную сеть влияния, учиться, исследовать светлые техники и ещё обучать ученицу. Вот тут Сила впервые показала мне, что чувство юмора у неё очень своеобразное. Моей ученицей стала мастер-джедайка, почти вдвое старше меня. Сама по себе ситуация уже выглядела как плохой анекдот. Но настоящая прелесть была в её мировоззрении. Она считала, что всякий, кто способен победить её в бою, автоматически становится её мастером и получает право обучить её всему, что знает. А заодно может делать с ней всё, что хочет. Правда, при этом она обязана была в какой-то момент превзойти наставника и убить его. Даже по меркам галактики, где религиозные ордена вооружают детей световыми мечами, это было слегка чрезмерно. Поэтому, когда я получил из её головы всё, что меня интересовало, дальше всё было просто: односторонняя миссия. Суицидальная. Без возврата. Жестоко? Возможно. Но с неадекватными фанатиками иначе работать неудобно. Потом был Датомир. То ли проверка Плэгаса, то ли шутка Силы, то ли всё сразу. Именно там я наткнулся на будущего Дарта Мола. И очень быстро понял, что он относится к крайне неприятному типу разумных: пока ты совпадаешь с их картиной мира, они верны, как цепной пёс. Но стоит сделать шаг в сторону — и ты уже враг, еретик и законная мишень. Такие хороши как оружие. Но не как союзники. Поэтому судьба его определилась почти мгновенно: из перспективного актива он превратился в расходник. Прошло ещё десять лет. За это время я достаточно вырос, чтобы окончательно перестать быть фигурой на чужой доске. Плэгаса я вызвал на дуэль и убил. Без поэзии. Без красивых речей. Просто пришёл, сразился и отрубил ему голову. После этого несколько месяцев ушли на то, чтобы прибрать к рукам всё наследство: агентурные сети, банковские ячейки, тайники, связи, архивы, лаборатории, финансовые потоки и, конечно же, коллекцию знаний. Когда я увидел общий объём накоплений, то сначала решил, что компьютер ошибся. А потом перепроверил. Потом ещё раз. Потом сел. Потом снова посмотрел. Чуть больше двух квадриллионов кредитов. Если кто-то плохо представляет масштаб: квадриллион — это единица и пятнадцать нулей. И таких единиц у меня оказалось больше двух. На этом фоне даже внезапное богатство перестаёт вызывать восторг и начинает вызывать философские вопросы о том, сколько же ресурсов можно было бы направить в нормальное русло, если бы галактикой управляли не идиоты, фанатики и жадные вырожденцы. Но куда интереснее денег оказались голокроны. Их было много. Джедайские, ситхские, нейтральные, поломанные, опасные, редкие. Однако среди всех сразу выделялся один — золотистый, без подписи, без опознавательных символов, слишком уж выделяющийся на общем фоне. Я, разумеется, решил его активировать. Плохие решения вообще часто выглядят как хорошие, когда рядом нет никого, кто мог бы с сомнением поднять бровь и сказать: «А может, не надо?» В следующий миг мне показалось, что мне в голову не просто залили расплавленный свинец, а ещё и тщательно перемешали его раскалённым ломом. Поток информации был таким, что сознание попросту не выдержало. Очнулся я только через три дня. Но когда очнулся, то понял важную вещь: и ситхи, и джедаи в своей основной массе — законченные кретины. Мне достался голокрон неизвестного тайтонца-целителя, принадлежавшего ордену дже’дайи. Он был сильно повреждён. Видимо, до меня его уже не раз пытались вскрыть, используя только одну сторону Силы, и этим основательно подпортили содержимое. Но даже то, что уцелело, было сокровищем. Там были основы работы с обеими сторонами Силы — не как религиозных культов, а как инструментов. Там были медицинские техники, принципы стабилизации сознания, методы восстановления тела, тонкие энергетические схемы и понимание того, что Тьма и Свет — не моральные категории, а способы воздействия. Лучше всего это объяснялось через металл. Тёмная сторона — это болгарка. Она режет. Рвёт связи. Разделяет. Крушит. Ускоряет разрушение. С ней удобно ломать, вскрывать, уничтожать препятствия. Светлая сторона — это сварка. Она соединяет. Скрепляет. Восстанавливает. Укрепляет. Возвращает целостность. Можно сколько угодно вырезать куски металла, но если у тебя нет сварки, ты не сделаешь из них настоящий монолит. Только костыли, подпорки и времянки. Именно на этом, собственно, и сыпались классические ситхи. Они великолепно умели разрушать, но толком не умели чинить. Поэтому и Палпатин канонический со временем стал разваливаться: сознание трещало, тело деградировало, а всё, на что хватало навыков, — грубая латка. В моём случае всё пошло иначе. И это изменило почти всё. Но вернёмся к делам. Плэгас строил сложную комбинацию, полной схемы которой мне, конечно, не оставил. Однако общее направление я понимал. Республика подходила к краю, а значит, будущую войну нужно было готовить заранее. И готовить не по канону. Потому что чем больше я вспоминал каноничную технику, броню и организацию, тем сильнее меня передёргивало. Особенно после знакомства с архивами времён Старой Республики, мандалорских войн, Ревана и Империи ситхов. Я прекрасно понимал: попади Ревану современные технологии щитов, реакторов, двигателей и производства — и галактике пришёл бы конец. Не Республике. Не ситхам. Всем. Одна только Звёздная Кузня с современными техниками могла бы штамповать по нескольку суперразрушителей в сутки. А это, на секундочку, десятки километров металла, оружия и двигателей на ежедневной основе. Осознав масштаб потенциального кошмара, я сначала расстроился, что не смогу прибрать такую прелесть к рукам. Потом порадовался, что и враги не смогут. И вернулся к реальности: пора было строить собственную военную машину. Примерно через месяц один из анонимных подрядчиков сообщил, что прототип массовой брони готов. Меня приглашали во Внешнее кольцо на осмотр. Я подумал, посмотрел на карту, ещё раз подумал и решил, что летать лично в такие ебеня сенатору не к лицу. Да и инкогнито терять было рано. Поэтому ответ ушёл короткий: мои люди прибудут, заберут разработчиков и образцы на Корусант. Каково же было моё удивление, когда в арендованный испытательный комплекс вошла юная девушка лет семнадцати, за ней — парень постарше в полном комплекте брони, а рядом мои сопровождающие. К счастью, на мне в тот момент были чёрный плащ и белая маска, так что лицо не выдало всей глубины моего изумления. — Э-м… здравствуйте, — выдавила девушка. — Меня зовут Талимбра Эдвазис, а это мой брат Дреклас Эдвазис. Э-это вы заказчик брони? Голос дрожал, но в глазах светился чистый инженерный азарт, а такое я ценил. — Да, — ответил я. — И, надеюсь, вы понимаете, что я не собираюсь брать брак. Всё будет проверяться. И броня должна подходить для массового производства. Она нервно сглотнула и зачастила, будто заранее вызубрила каждую строчку: — Да, конечно! Все пожелания учтены! Нам даже удалось немного превысить ваши требования, хотя стоимость теперь чуть выше заданного порога! Как вы просили, в броне есть фильтры воздуха, климат-контроль, прибор ночного видения. Также встроены тепловизор и устройство связи прямо в шлем. Использованы дюрасталь, дюрофлекс, даллорианский сплав и дюропластик. Есть экзоскелет, позволяющий поднимать до трёхсот килограммов. В ботинках — механизм с выдвижными клинками для боя и передвижения по горной местности. Стоимость комплекта — двенадцать тысяч кредитов. Речь у неё, конечно, была сыровата, но цифры в датападе оказались весьма и весьма приятными. Оставалось проверить всё на практике. И мы проверили. Сначала бег. Потом полоса препятствий. Затем силовые тесты, прыжки, работа сервоприводов, устойчивость, ближний бой, стрельба. Под конец я приказал провести испытание на живучесть. Броня выдержала шесть бластерных выстрелов почти в упор без критического пробития. Тут уже вопросов не осталось. — Поздравляю, — сказал я. — В течение часа на ваш счёт поступит миллион кредитов. И запомните: вы не имеете права никому рассказывать, что именно вы создатели этой брони. Иначе — смерть. — Ик, — очень ёмко ответила Талимбра. После этого потянулась рутина. Но ненадолго. Вскоре Эдвазисы вернулись — уже с оружием. И вот тут я окончательно убедился, что нашёл не просто талантливых техников, а настоящих сокровищ галактики. Оружие у них получилось красивое, надёжное и при этом продуманное. Что по местным меркам уже почти чудо, учитывая извечную галактическую любовь к уродливым, перегревающимся, угловато-круглым бластерам, которые проектировал, кажется, человек с травмой от геометрии. Эдвазисы же сумели встроить внешние системы охлаждения, из-за чего оружие, конечно, стало тяжелее. Но, учитывая броню и экзоскелеты, на этот вес можно было спокойно положить болт. Получив деньги, брат с сестрой перебрались в Среднее кольцо, купили дом и открыли мастерскую. Разумно. Следом на связь вышла уже компания, делавшая гражданскую и полицейскую технику. Их проекты тоже оказались достойными. Особенно меня заинтересовал восьмиколёсный бронетранспортёр с верхней орудийной установкой, способной превратить в металлолом хоть вражеский танк, хоть слишком наглый истребитель. Шаг за шагом я собирал будущую войну. Когда одна сторона конфликта была более-менее готова, я принялся за вторую. И к моменту, когда система вышла на рабочую мощность, подошло время канона. Амидала стала королевой. После пары десятков интриг вспыхнул конфликт на Набу. Мол отправился убивать королеву. Только вот в шахте его ждало не красивое падение, а десятки противопехотных мин, разложенных с любовью и пониманием дела. Канцлером я стал почти буднично. Отметил это дело скромно, а потом снова ушёл в работу: готовиться, подчищать хвосты, ждать подлянок и устранять пророков. Вот этим типам я не доверял категорически. Люди, которые вечно что-то знают, намекают, ухмыляются и многозначительно молчат, у меня всегда вызывают здоровое желание резко уменьшить их влияние на реальность. Поэтому серия комбинаций, немного самовнушения на тему «я просто убираю источник риска», удачно подвернувшийся корабль мандалорцев и двусмысленный приказ — и вопрос с пророками как-то сам собой перестал существовать. Из хорошего тогда были три вещи. До финиша оставалось не так далеко. Можно было троллить Йоду и Винду. И был Энакин. Вот кто оказался настоящим сокровищем. Умный. Живой. Упрямый. Способный хранить секреты. Любящий заглядывать к дедушке Шиву на кафф с печеньем и слушать не только истории, но и то, как устроен мир. Самое забавное заключалось в его потенциале. Он был колоссальным, но не в той форме, которую обожали джедаи. Не духовное созерцание, не монашеская отрешённость, не мистические рассуждения о потоках бытия. Нет. Его сила была прикладной. Практической. Инженерной. Боевой. Ему было проще набить морду, разобрать двигатель, собрать корабль, найти общий язык с контрабандистом и починить систему наведения, чем сидеть с умным лицом и рассуждать о высшем смысле отказа от привязанностей. Оби-Ван, наоборот, был куда ближе к духовной школе. И на этой почве у них постоянно возникало внутреннее напряжение. Я это понял быстро, а потому начал подкидывать Энакину голокроны. Сначала осторожно. Один был с мастером, очень похожим на него по складу мышления. Разумеется, под правильной легендой: чиновника арестовали, у него нашли артефакт, ты изучи, а потом обставь всё так, будто сам нашёл его на задании. Через пару месяцев ко мне явился недовольный Избранный. Как оказалось, всё он изучил, всё освоил, а когда отнёс находку мастерам, те тут же отогнали его в сторону и объяснили, что знания это, возможно, ситхские, а потому нехер, иди лучше с юнлингами поиграй. Я потом мысленно ржал полчаса. Но главное было даже не в этом. Энакин успел сдружиться с личностью мастера внутри голокрона, а тот, будучи представителем доруссанской эпохи, рассказал ему массу интересного. После этого доверие к Ордену у мальчика резко просело. А я начал подкидывать ему новые голокроны уже почти системно. Иногда ситхские. Иногда нейтральные. А перед самой войной вообще выдал дже’дайский. Война клонов была адом. Нет, не потому, что там было много смертей. К этому в политике я давно привык. Она была адом потому, что мне приходилось играть сразу за обе стороны, а обе стороны, как назло, постоянно пытались превзойти друг друга в тупости. Пешки тупили. Командиры ошибались. Джедаи отдавали идиотские приказы. Дроиды временами проявляли чудеса инициативы не туда. Клоны иногда сталкивались с такими начальниками, что проще было застрелить сразу командира и сэкономить роте потери. Порой мне приходилось лично брать под управление дроидные армии и включать режим «убить джедая любой ценой». Порой — отдавать аналогичные приказы клонам. Кстати, никаких чипов в мозгах не было. Во-первых, их вскрыла бы первая серьёзная медпроцедура. Во-вторых, надёжно перепрограммировать такое количество бойцов на нужный момент галактика попросту не умела. Зато в военном реестре был приказ 66. И сформулирован он был предельно чётко: устранить командира, ведущего подрывную деятельность в отношении войска. Так что стоило какому-нибудь джедаю окончательно поехать крышей и начать творить дичь — он получал очередь из бластера. После чего командование переходило клону постарше либо офицеру, если тот был рядом. Эффективно. Законно. И без сектантского цирка. Отдельным подарком судьбы оказался Энакин. После Джеонозиса ему дали рыцарский титул, и он, прекрасно понимая, сколько сирот среди падаванов оставит война, первым делом пошёл брать ученицу. Ею стала Люмирит Квен. А на замечание, что он молод, этот засранец с самым невинным видом заявил: — Уважаемый мастер, Сила просто изводит, говорит взять её в падаваны. Вот и не могу противиться. Вот тогда я и понял, что ученик вырос как надо. Война шла тяжело, но в целом успешно. Клоны сражались. Побеждали. Проигрывали. Учились. Армия росла. Мои полномочия тоже. Оппозиция пыталась огрызаться. Хорошо хоть с Амидалой не пришлось полноценно бодаться: Энакин очень вовремя научился не только махать мечом, но и работать языком. Во время войны я сумел продавить массу вещей, которые в мирное время пришлось бы проталкивать годами. Красная стража. Чистки в сенате. Реформа госаппарата. Компромат. Ликвидация самых наглых и тупых. Работал я тогда, как проклятый тягловый мул. Зато через три с половиной года смог закончить войну на действительно красивой ноте. Раскрыться джедаям пришлось лично. Энакин к тому времени уже давно всё понял и выдал что-то в духе: «Ну, в целом, я с тобой». Так что в решающий момент мы сошлись открыто. С одной стороны — я, Энакин и Люмирит. С другой — Йода, Винду и ещё три магистра. Махач вышел роскошный. Йода сбежал. Винду и трое остальных легли. А потом вступил в силу приказ 67 — взять высшего командира под стражу и предать трибуналу. Потому что джедаи мне были нужны. Не все, конечно. Только адекватные. Самых безнадёжных клоны отправили в расход. Остальных — переварили системой. После провозглашения Империи работы стало только больше. Зато вопрос джедаев во многом взял на себя Энакин, ставший моим официальным учеником и главнокомандующим армией. Имя он получил подходящее — Дарт Вертемус, ибо вертел он старые порядки на всём, что только можно. Была, конечно, попытка утащить его детей. Но я к подобному был готов и пригнал три батальона. В итоге Кеноби сначала знатно погоняли по Корусанту, а потом Энакин его прирезал. Так что никакого культового чёрного костюма, никаких обрубков и никакой лавы. С повстанцами всё оказалось ещё проще. У меня был список. Практически полный. Сначала через их собственные петиции. Потом — через внедрение. Потом — через шпионские сети. Я знал базы, сошек, связных, спонсоров, идейных и полезных идиотов. Поэтому их война за независимость закончилась в тот момент, когда в строй ввели первую Звезду Смерти. Они просто перестали быть мне нужны. А ненужные ресурсы я предпочитаю не держать. Потом пришло время решить вопрос собственного тела. Благодаря технике переноса сознания, знаниям тайтонского целителя и лабораториям Камино я спокойно сменил старую тушку на новое молодое тело. До сих пор считаю это одним из лучших решений в своей жизни. Да, с помощью Силы я и раньше выглядел вполне достойно, но когда тебе уже за восемьдесят, а тело начинает медленно сдавать позиции, возможность заново почувствовать молодость — это отдельный вид счастья. Особенно хороши были лица Скайуокеров, когда я вернулся. Энакин — ликует. Падме — в культурном шоке. Люку всё равно. Лея пытается понять технологию. Лиара просто хихикает. Как потом выяснилось, Падме уже всерьёз готовилась к тому, что я уйду на покой и передам бразды правления Энакину. Даже проводила ему дополнительные уроки на тему того, что должен знать император. Моё возвращение в молодом теле, подозреваю, несколько испортило ей стратегический план. Война с вонгами длилась всего месяц. Когда по врагу стреляют несколько двадцатикилометровых кораблей, три Звезды Смерти и рой флота поменьше, выиграть сложно. Когда на планетах их встречают клоны, прошедшие Войны клонов, — ещё сложнее. На все попытки вонгов запугать бойцов своей биомерзостью солдаты смотрели очень спокойно. Некоторые боевые дроиды времён той войны были в разы страшнее. Не забывал я и про джедаев. С агрокорпусом вышло вообще забавно: их просто поставили перед фактом, что теперь они занимаются не храмовой ерундой, а конкретными задачами государства. По-моему, они были счастливы. Всего за месяц эти безумные ботаники вывели куст, который перерабатывал вредные газы в пригодный воздух и рос даже на стали и бетоне. Бюджет тут же вздохнул полной грудью, а часть старых производств пришлось срочно перепрофилировать. С юнлингами тоже всё прошло на удивление спокойно. Они и так мало понимали в большой политике, а потому изменения программы приняли как должное. С падаванами было сложнее. Но у них перед глазами был пример Энакина, Люмирит и других, кто перешёл на новую сторону добровольно. Поэтому большинство просто отправили переучиваться. Тем, кто отказался, выдали жильё, подъёмные и объяснили, что дальше они живут сами по себе. И вот, стоя на террасе спустя полвека после основания Империи, я вдруг понял, насколько длинный путь был пройден. — Учитель, вы что, прошлое вспоминаете? — окликнул меня Люк. Я моргнул, выныривая из воспоминаний, и чуть качнул бокалом. — Да. Простите. Такой день располагает к ностальгии. И словно вселенная решила, что на этом спокойствие в моей жизни избыточно, двери зала резко распахнулись. Внутрь практически влетел мой секретарь. Лицо у него было такое, будто он одновременно пробежал полдворца, узнал величайшую новость в жизни и только сейчас понял, что будет тем, кто её озвучит. — Ваше величество! Срочная новость от адмирала Люмирит! В соседней галактике обнаружена разумная жизнь! Но главное не это! Там есть люди! И сейчас они воюют с другой расой! Адмирал приняла решение помочь людям! Он выпалил всё это на одном дыхании и замер, ожидая реакции. А я медленно поставил бокал на перила и почувствовал, как внутри просыпается знакомое ощущение. То самое. Работа. Похоже, праздник закончился. И, кажется, уже завтра у меня снова будет очень много дел.