Я никогда не...

На меня плюхнулось что-то тяжёлое, наглые руки юркнули под одеяло, цепкие пальцы поползли провокационно по коже вверх, задирая футболку. Я закрутился ужом. Мало того, что я боюсь щекотки, хам ещё и утренний стояк мне чуть не сломал, вжав его в живот до ломоты в яйцах. – Ты горячая штучка, Гарри, – влажный шёпот на ухо. Я чихнул от щекотавших мне нос волос, содрогнувшись всем телом и пытаясь сбросить с себя захватчика. Но тот уже запустил руки мне под спину, прижимая за лопатки собственнически. – Фред! Я один из немногих, кто вне семьи Уизли мог отличить Фреда от Джорджа ещё до того, как Джордж потерял ухо. От Фреда пахло запа́лом, от Джорджа порохом. А вместе близнецы пахли взрывом. Сейчас к запаху Фреда ещё и присоединился запах гари и крови. – Что? – На меня уставились честные голубые глаза. – Ты совсем охренел?! – задушено возмущался я. – Я нет, а вот штучка подо мной очень, – хмыкнул рыжий и поёрзал по моему паху животом. Извращенец чёртов! – Отпусти! – Давай помогу! – хрипотца в голосе будила ненужные, опасные чувства. – Иди к Мордреду! – Гарри, тебе помочь? – раздалось над нами и я закивал неистово. Крупная рука сгребла долговязого, но тонкокостного Фреда, за ворот рубашки и стащила с меня. Я вздохнул с облегчением. Надо мной стоял Невилл и внимательно смотрел тёмными глазами. Я до сих пор не привык к тому, что из пухленького, неуверенного в себе Невилла, выросло ЭТО: высокий, крепкий, даже массивный, с широкими плечами и мускулистыми предплечьями, твёрдым взглядом и уверенной кривоватой улыбкой. Когда после перерыва в целый год, пока нас носило по лесам, а наши сокурсники страдали под гнётом Кэрроу в оккупированном пожирателями Хогвартсе, я увидел Нева, выходящего из-за портрета Арианы Дамблдор, то даже не узнал сперва. Сейчас Нев явно сомневался в своих действиях, так как эрекцию и у меня, и у Фреда, видно было невооружённым взглядом и друг заподозрил, что вмешался в процесс любовной игры. Но я так искренне сказал Лонгботтому "спасибо", что Невилл расслабился. Пнув мнущегося рядом с кроватью Фреда ногой в бедро, я натянул на себя одеяло, прикрываясь, и выпалил: – Фред, серьёзно, отвали! Уизли-без-половины обиженно собрал тёмные брови, картинно надул губы и, буркнув "душнила", вышел из комнаты. Мы с Невиллом переглянулись и не смогли сдержать смех. Фред, несмотря ни на что, был великолепен. И если бы не мой страх, я бы, возможно, покувыркался с ним под одеялом.

***

Послевоенный, восьмой курс, который МакГоннагал открыла специально для нас, тех кто был в бегах, страдал от режима Волдеморта или просто не приехал на обучение, скрываясь от преследования, всех скопом, вне факультетов, заселили в заброшенную северную башню. Мы сами для себя её и очищали от вековой пыли. При битве за Хогвартс она не пострадала именно из-за того, что пустовала несколько десятков лет. Башня оказалась большой, а послевоенный курс – маленьким. Кто-то решил не доучиваться, кто-то вообще уехал из страны, кто-то погиб… В итоге нас всего было двадцать человек и в спальнях мы жили по двое. Мы разместились таким порядком: я с Невиллом, Фред с Джорджем, Гермиона с Роном, Гойл с Малфоем, Теодор с Блейзом, сестры Патил, Джастин Финч-Флетчли с Терри Буттом, Симус с Дином, Панси с Милисентой, Ханна Эббот со Сьюзен Боунс. Вот и всё. А ещё у нас вечно толклись Джинни и Луна. Луна встречалась с Блейзом, Джинн – официально была моей девушкой. Фред и Джордж Уизли, бросившие школу в 1995 году, по настоянию родителей, вернулись на дообучение. Так что, в нашей башне было весело. Учитывая, что Фред чуть не погиб, братья отрывались по-полной, словно доказывая, что они не просто живы, они ещё всем покажут. Что «покажут», непонятно, но покажут. Без близнецов, Хогвартс не был бы Хогвартсом, и я был безумно счастлив, что они рядом. Хотя иногда я уставал от буффонады и энергии, хлещущей от этих двоих, как из сорванного пожарного гидранта. Спасибо, что жили Форджи вдвоём, в отдельной комнате. В общей спальне я бы сошёл с ума от соседства с ними. Особенно, учитывая неожиданный сексуальный интерес с их стороны ко мне. Нас после войны не просто так объединили. Это была моя идея, на которую МакГоннгал пошла охотно. Во-первых, отменили деление столов в Большом Зале по факультетам. Во-вторых, слизеринцев расселили по всем другим факультетам в зависимости от их пожеланий. Подземелья были затоплены, а времени ими заняться не хватало катастрофически. И так на период с мая по сентябрь я, Джин, Луна, Гермиона, Рон и Малфой, фактически переселились в Хогвартс, но сил и времени на окончательное восстановление замка не хватало, и было принято решение: до следующего лета законсервировать подземелья. Восстановления требовал не только Хогвартс, но и Хогсмид, Министерство Магии, Косая Аллея, другие магические поселения, где проходили вооружённые столкновения и бои Второй Магической войны. Проблем в средствах не было, спасибо пожертвованиям, значительную часть которых выделили старые рода вроде Малфоев, Паркинсонов, Ноттов, Гойлов. А вот людей, особенно мастеров трансфигурации, не хватало трагически. Гермиона и Драко под руководством МакГоннагал взвалили на себя почти всё по восстановлению древних стен, мы же с Роном были на подхвате: магии и во мне, и в друге было полно, но вот умения сконцентрироваться, сосредоточенности и доскональности действий, которых требовала трансфигурация – откровенно не доставало. Профессор Флитвик с Луной и Джинни занимались чарами. Вообще все выжившие профессора и многие ученики, вносили посильный вклад в реставрацию, но именно мы вшестером, практически, не покидали Хогвартс. Для меня замок был единственным домом, Гермионе, которая осиротела фактически, лишив родителей памяти – единственная возможность отвлечься, Рон и Джинни были с нами из-за нас самих. Почему тут торчал Драко – никто не знал, но помощь его была ощутима и вопросов ему никто не задавал. А Луне мы просто радовались, как солнечному лучику, который в пасмурный декабрьский день неожиданно пробивается сквозь тяжёлые тучи. Нас, с Роном и Герм, правда, по судам ещё дёргали, но всё остальное время мы проводили в Хогвартсе. А на мне ещё оказался род Блэков, вместе с ветшающим особняком и домовик, который на фоне одиночества и гибели всех прямых представителей рода, умом стал скорбный. Род, я, по настоятельной рекомендации Малфоя, принял. Драко тоже имел кровь Блэков, но, как единственный наследник Малфой, отказался от чести принять второй род. А я будто не единственный наследник Поттеров! Ладно, не суть. Ради Сириуса я стал Блэком, и Кричера слегка отпустило. Но именно слегка. Он трясся над последним представителем рода Блэк, как Горлум над кольцом всевластия. Не удивлюсь, если во внутренних диалогах с самим собой, Кричер, называет меня "моя прелесть" свистящим шёпотом. С Малфоем мы, наверное, подружились. Нет, не так. Это в моём наивном воспалённом мозгу я именовал те странные отношения "дружбой". Мы оставили претензии, распри и взаимные долги за порогом зала суда, где я потребовал оправдать всю семью Малфоев. Даже Люциуса. Воспоминания Гермионы, Рона и мои –стали для того достаточным основанием. Драко же подписал "мировую" между нами, скорее всего в благодарность, за спасение из Выручай-комнаты, его и Гойла. Ну и за суд. Но не более. Несмотря на то, что мы проводили вместе много времени, общаться без напряжения так и не начали, хотя я иногда ловил на себе взгляды, полные непонятных для меня эмоций. Так же я помог избежать Азкабана Гойлу, Нотту и Паркинсон, свидетельствуя в пользу их защиты. Детям. Родители понесли наказание по полной, передав все родовые права своим отпрыскам прямо в зале суда. Но тут я был бессилен. Да и не стремился оправдывать Энтони Нотта, что чуть не убил Фреда, Гойла, который пытал Олливандера или Паркинсона, похитившего Луну Лавгуд. Но дети не отвечают за своих родителей. Нас и так достаточно погибло в битве за Хогвартс… Должна же быть от моей популярности хоть какая-то польза. Я, Рон и Гермиона были признаны Героями Второй Магической Войны, получили свои ордена и награды, стали лицом нового мира. Хотя я бы лучше обменял весь неверный блеск славы на людей, по которым до сих пор кровоточило моё сердце. В общем всё это смешение должно было способствовать выздоровлению магического сообщества, к которому стремилась наша страна после пережитого кризиса войны Тьмы и Света. Истинное единение, а не деление на аристократов и плебеев, чистокровных и маглорожденных, Гриффиндор и Слизерин, тёмных и светлых. Политика разделения и нагнетания конфликта доказала свою вредоносность. Это даже не политика. Слов не подобрать. Это осознанное стравливание, столкновение лбами. Разжигание ненависти и дискриминации по вектору магии, виду, полу, расе. Я помнил, каким гонениям подвергся Люпин, когда общество узнало, что он оборотень. Но при этом именно Ремус погиб, защищая Хогвартс, а не те, кто осуждали его и требовали изгнать из общества. Распределение по факультетам, конечно, не отменят, как и момент соревнования в том же квиддиче, но убрать нездоровую вражду было необходимо и мы, в меру своих сил и возможностей, стремились наладить мир и взаимопонимание хотя бы на нашем восьмом, объединённом, курсе. Поэтому мы и закатывали каждую пятницу вечеринки. Это была идея Рона. Однажды он разнял подравшихся Тео Нотта с Дином Томасом. А потом напоил их, как тварей. В пьяном угаре парни не только нашли силы принести друг другу извинения, но даже выпили на брудершафт. И с тех пор – вполне дружелюбно общались. Способ примирения оказался неожиданным, но эффективным. Подросткам, прошедшим войну, надо было сбрасывать пар. И алкоголь оказался самым эффективным громоотводом. И самым доступным. Ну не дуэли же нам устраивать. У половины из нас ПТСР, в запале запросто поубиваем друг друга и всех, не вовремя подвернувшихся под руку. Эх, жаль Сири нет. Он бы ещё нас и накурил... А, фак! Не думай про это. Не думай!

***

Сегодня была пятница. Фред и Джордж, традиционно, взяли на себя развлечения. С меня был алкоголь, с Рона, Гойла и Невилла – обеспечение порядка. Сёстры Патил занимались закусками. Томас и Финч-Флетчли организовывали музыку. Откуда они припёрли древний патефон, я даже не спрашивал, чтобы под пытками случайно не выдать. Но музыку адская машина воспроизводила на удивление исправно. Пластинками нас снабдила Ханна Эббот: её родственница-сквиб была ярой поклонницей винила. После уроков я потащился к себе, чтобы принять душ, и толкнув дверь, застыл на пороге, так как застал Нева с Грегом в крайне интимный момент. Выскочив за дверь, я прижался к ней спиной, отчаянно краснея. Кажется, мне скоро придётся съехать. Судя по увиденному, у парней всё серьёзно и проще поменяться комнатами, чем попадать в такие смущающие ситуации. Я стукнулся к Форджам. Те, хвала Мерлину, друг друга в этот момент не "примеряли", хотя я понимал, что отношения между этими двумя совсем не братские. Не заметить искрящее сексуальное напряжение между близнецами было трудно. – Передумал, красавчик? – ухмыльнулся Фред, отрываясь от небольшого лафитника, над которым он корпел. – Насчёт чего? – затупил я, переминаясь на пороге. – Насчёт помощи, – Фред поиграл бровями и я вспомнил утреннее "нападение". – Фред! Фреда отодвинул Джордж, и втянул меня за горловину мантии в комнату. – Не обращай на этого придурка внимания, Гарри! – сказал Джордж, расправляя на груди у меня смятую ткань. – Фред решил, что нам срочно нужен третий. – А ты? – с подозрением спросил я. – Что я? – Что ты решил? – Я решил, что убью его, если это будет кто-то, кроме тебя. – Иди ты! – я отшатнулся, учитывая, что Джордж несколько увлёкся в приглаживании ткани на мне и уже откровенно водил по груди рукой, цепляя соски. – Ваши гомо-шутки меня достали! – Мы не шутим! – синхронно сказали близнецы и я понял, что зря я решил принять душ у них. Пойду к Рону с Герм. Поэтому я начал отступать к двери, пока не упёрся в неё лопатками. – Гарри, ты не думай, что мы с несерьёзными намерениями. Мы ведь действительно тебя любим! – Я встречаюсь с вашей сестрой! – так себе аргумент, честно говоря. – А ты с ней спал? – вкрадчиво спросил Фред. – Не ваше дело! – выпалил я, ощущая, как атмосфера накаляется, а диалог скатывается на нежелательную для меня тему. – Наш гей-радар никогда не обманывал! – хрипловато сказал Джордж. – Идите в жопу! – выкрикнул я, дёргая дверь на себя. – С удовольствием! – хором сказали близнецы, но этот момент я смог, наконец, открыть дверь и выпал наружу. – Гарри, насчёт сегодняшнего вечера… – закричал мне в спину Джордж, но я уже нёсся по коридору, не слушая, что вещает Уизли-без-половины. В общем я решил воспользоваться ванной старост. Если я ещё и Гермиону с Роном застану голыми – моя нежная психика не выдержит. Но даже там уединиться не удалось: компанию в ванной мне составила Плакса Миртл. – Гарри, жаль, что ты не умер, – протянула девочка, меланхолично кружа под потолком. – Мы бы сейчас занялись чем-то более интересным, чем отмокание в мыльной воде. – Иногда мне тоже жаль, – в тон ей ответил я, сидя в тёплой воде по шею и наблюдая, как дрейфуют пузыри по поверхности, и печально анализируя сегодняшний день. Даже не отреагировал на "подкаты" девочки-призрака. Где она только этой пошлости набралась? Форджи были правы. Я гей. Гейский гей. И я действительно не спал с Джинни, у меня на неё не стоит, и единственная попытка заняться полноценным сексом – стала провальной. Я, в общем, подозревал своё фиаско, но попросил подругу изображать отношения, чтобы на меня не началась охота после победы лиц обоего пола. До тех пор, пока сама Джин не захочет уйти, влюбившись. Наши с ней отношения были моей попыткой быть "как все". Да, однополые пары в мире магии не были чем-то из ряда вон выходящими, но во мне сидела мечта о большой семье, где будут дом, дети, супруга. – Если у тебя будет супруг, ничего не изменится, Гарри, ты так же получишь дом, детей, любовь, – сказала мне однажды Джин. Мы сидели на парапете башни Астрономии, свесив ноги, и глядели на закат. – Думаешь? – я как-то не задумывался, что семья возможна и с партнёром, а не с партнёршей. – Абсолютно уверена. Ты не сделаешь счастливой меня, я не сделаю счастливым тебя. Ты ведь и сам знаешь об этом. Знаю. Знал с самого первого раза, когда впервые понял, что меня привлекают именно мужчины. Но предпочитал жить с широко закрытыми глазами. То, что я вырос в мире маглов, увы, частенько давало о себе знать. – Почему ты не найдёшь себе кого-нибудь? Почему тебе нужно прикрытие? Ты же знаешь, близкие тебя не осудят. А кто осудит – то просто не близкий, и значит его мнение ничего не значит. – Джинни не упрекала, ей действительно было важно знать мои мотивы, как это бывает между близкими людьми. Это был мой страшный секрет, но Джин была надёжным другом, на душе накипело, я был расслаблен интимной обстановкой и решил поделиться тем, что давно рвалось наружу. – Я влюбился в Седрика на Турнире. Он, несмотря на то, что я лишний, конкурент, не травил меня, не ненавидел. Это так поразило меня, что некоторое время я принимал чувство, растущее во мне, за благодарность. Но увидев Диггори на помосте у Чёрного озера в плавках ощутил возбуждение, хотя мне предстояло ужасное испытание и я должен был скорее испытывать страх, чем это неуместное чувство. Это настолько ошеломило меня, что само задание прошло фоном. Смутно помню зеленоватые воды, схватку с гриндилоу, двух пленников, вместо одного... Меня хвалили и ругали за благородство, а я кутался в колючий плед и осознавал, принимал себя и свои чувства. Седрик, скорее всего даже не подозревал о них: зачем ему четырнадцатилетний сопляк, когда на него обращают внимание лучшие девушки и парни курса... Но для меня эта первая настоящая влюблённость была целым событием, обнулившая и отодвинувшая весь ужас участия в Турнире. А потом Сед погиб. Глупо, гадко, несвоевременно. Я тогда был настолько растоптан и уничтожен, что не провёл параллели. Был слишком шокирован событиями. – Я замолчал, глядя, как красиво завиваются колечки дыма от сигареты, которую курила Джин, подсвеченные косыми лучами солнца. Протянул руку и она вложила сигарету в мои пальцы. Затянувшись, ощутил горечь, подчеркнувшую вкус моих слов. Я курил очень редко, так как этот акт болезненно напоминал мне период отношений с крёстным. Содрогнувшись всем телом, я сглотнул и продолжил: – Потом я влюбился в Сириуса, – я скосил глаза на Джинни. Крёстный не был мне кровным родственником, что не помешало бы осудить нашу связь. Меня судили и за меньшее. Но Джинни смотрела на Запретный лес, не демонстрируя ни шока, ни отвращения. – И он тоже погиб, ты сама была тому свидетелем. Погиб так же нелепо, и так же по моей вине. Но и тогда я не понял, что это не просто моя вина, это – фатум. Джин кивнула и прикурила новую сигарету. Я смотрел на неё и любовался. Тонкие, точёные черты лица, полные губы, молочная кожа в россыпи веснушек, ореховые глаза, которые закатное солнце насытило цветом гречишного мёда. Я любил свою лисичку до умопомрачения. Как любят сестру, лучшего друга, близкого человека, того, кому можешь доверить самое сокровенное... – Моей голодной до любви, бесприютной душе всё было мало. И я полюбил Северуса. Болезненно, безнадёжно, глубоко. В самый тёмный для меня лично период, когда я был фактически мёртв внутри, холодный и злой Снейп смог раздуть из угольков пожар. Я не знаю, за что и почему мы кого-то любим, а кого-то нет. Иногда мне кажется я подсознательно выбирал для любви те объекты, которые меня скорее отвергнут. И Северус тоже погиб. На моих глазах, в моих руках. Тогда я понял, что просто проклят. Узкая ладошка Джинни, холодная и слегка шершавая от мозолей, скользнула под мою ладонь. Я сжал её, поднял, прижал к губам, согревая дыханием. От неё пахло табаком, цветами и началом лета. – Мне жаль, Гарри, что тебе пришлось через это пройти. Но может просто стоит проверить себя на проклятия? Я вскинул голову от дрогнувших под моими губами пальцев. – На проклятия? – Да. Я слышала, что есть ритуалы. Этот разговор затеплил во мне надежду на то, что я всё же смогу устроить личное счастье. Что это не фатум, а нечто более осязаемое и реальное, возможное к исправлению. В тот же вечер, распрощавшись с Джин, я вызвал Кричера и дал ему задание найти в библиотеке Блэков книгу о проклятьях, касающихся отношений и любовных связей. Результатов пока не было, хотя к поискам домовик приохотил и Вальбургу. Я, конечно, род без наследника не оставлю. Как только Тедди Люпину исполнится два и окончательно сформируется ядро, я приму его в род, с Андромедой я уже договорился. Более того Анди и Тедди переехали на Гриммо и сейчас живут под защитой рода, пока в стране не устаканится политическая ситуация. Но иметь прямых наследников хотел не только я, но и весь сонм родственников, что достался мне вместе с родом Блэк. Правда в виде целой портретной галереи, но это не облегчало моей участи. Сейчас они трепали Андромеду, но на всех каникулах доставалось и мне. Вальбурга вознамерилась со мной "поехать" в Хогвартс, в виде портрета-миниатюры, но я смог от неё отбиться. С собой у меня был портрет Сириуса, который я получил от Кричера сразу после вступления в род. Собственно, именно получение этого портрета и было самым большим стимулом принятия рода. Без этого Кричер наотрез отказался мне сообщать местоположение артефакта. Крёстный в свой портрет никого из Блэков не пускал, храня мою психику от родственников. Сири подбадривал меня, как мог, поддерживал, но часто общаться с ним не выходило. Мне до сих пор было больно смотреть в синие, искрящиеся любовью, глаза, зная, что я больше никогда не смогу обнять крёстного. Сириус был мне не только самым близким человеком, он ещё и стал моим первым любовником. Седрик о моих чувствах даже не догадывался, а Северус мои чувства брезгливо отверг. Сири же принял меня с распростёртыми объятиями. Наша любовь была на кончиках пальцев: запретная, сладкая, болезненная. Иногда мне казалось, что если бы Сириус не умер в Арке, он бы умер всё равно. Он винил себя в том, что ответил на мои чувства, что ничего не может дать мне, что стар для меня и слишком сломлен. Я возражал неистово, но так и не смог до него достучаться. В наши редкие встречи он целовал меня горько, пьяно и всё шептал: – Я не тот, кто тебе нужен. Не так, как это происходит! Ты слишком хорош для меня. Это неправильно. Ты заслуживаешь лучшего, а не вот это вот всё... Я в такие моменты задыхался от боли, протестовал, доказывал, что впереди у нас всё ещё будет. – Не будет, моя любовь. "Нас" не будет. У тебя хорошее будущее, а у меня его нет, я его просто не тяну. – Да почему же?! – кричал я, бил Сири в грудь кулаками, плакал. – Потому что ты солнце в ладонях, Свет в тени, а я лишь затухающий отблеск падающей звезды. Я ещё свечу, но на самом деле мёртв. Я помню, что мы напились после этого разговора до неадекватного состояния, потом подрались, а потом трахались как дикие звери. Будто завтра никогда не наступит. Это были выходные перед экзаменами. А в понедельник Сири упал в Арку Смерти. Упал и лишил меня возможности доказать, что он неправ, что моя любовь всё преодолеет. И завтра для "нас" действительно больше не наступило. Очнувшись, я вздрогнул всем телом и понял, что вода в бассейне остыла, а все пузыри полопались. Лишь Миртл терпеливо кружила у потолка, тоненько напевая. Только сейчас я вдруг понял, что Миртл – призрак, суть – слепок с когда-то жившего человека, отблеск души. Энергия, одновременно находящаяся и в мире живых и в мире мёртвых. – Миртл, скажи, там, за чертой, не страшно? – Не знаю, – огорошила меня девочка. – Я ведь её так и не переступила, Гарри. Я всё ещё частично здесь. Страх не дал мне уйти, а теперь Грань не принимает. – Грань не принимает… – пробормотал я под нос. – Зачем ты вообще меня об этом спрашиваешь?! – капризно заныла Миртл. – Ты-то побывал за Гранью и оставил там то, что носил в себе. Я вижу на тебе этот отпечаток вечности. Я поднял резко голову и посмотрел в возмущённые прозрачные глаза призрака. Крестраж ощутим для них? Или на мне вечность действительно оставила след? А что вообще видят призраки? – А проклятья ты видишь? – Да. – Есть на мне? – голос дрогнул. Неужели я сейчас узнаю то, что определит моё будущее? – Нет. Но было. Твой шрам, что твой предназначенный оставил на тебе, содержал печать. Она не давала тебе быть с кем-то, кроме него. А ты его отвергал раз за разом. Поэтому не мог быть ни с кем в итоге. Если бы я не был в воде, я бы упал, так как ноги мне отказали. Шрам действительно зажил после того как я избавился от крестража Волдеморта, а сам вернулся. – Оно иссякло? Проклятье? – спросил я неловкими онемевшими губами. – Не проклятье, печать!. И, да. Ты оставил её за Гранью. – А почему ты раньше ничего не говорила мне? – Ты не спрашивал. Со мной вообще редко говорят. Только вот юный Малфой со мной разговаривает иногда. Мысли в голове напоминали переполох в курятнике: ничего не видно, ничего не понятно, только шум. Мне было бы любопытно, о чём же говорит Драко с призраком, не будь я в таком раздрае. Да и тогда бы я не стал спрашивать. Мне было бы неприятно, если бы кто-то узнал, что я мало того, что носил в себе осколок души врага, так ещё и был его предназначенным. Миртл не зря выделила это слово интонацией. Чего-чего, а вот эмоций и страсти в призраке девочки было полно. Предназначенный... Я был предназначен Волдеморту? В голове вдруг вплыл старческий голос, трагический и сочувствующий одновременно: "... отметит, как равного себе". Я ведь так и не услышал текста пророчества от независимого источника. Только из уст самого Дамблдора. Мог ли старик, стремящийся любыми способами уничтожить Волдеморта, намеренно исказить его? Запросто! Иллюзий в отношении Дамблдора я не испытывал давно. Человек, который "растил меня как свинью на убой" мог исказить что угодно. Даже историю смерти моих родителей и получение мной печати. Надо почитать про такое явление, как "предназначенные". Скорее всего моя «неубиваемость» кроется именно в этом, а не в любви, защите матери или чем там меня ещё лапошил Дамблдор. Даже я со своим невежеством понимаю, что предназначенные не могут убивать друг друга. Именно поэтому Авада Волдеморта меня не убила ни в первый раз, ни во второй, а вот невинный Экспеллиармус в ответ стал смертельным для Реддла. Скорее всего он просто совпал с откатом за нападение на потенциального партнёра... Может мне надо было тогда, на первом курсе согласиться с Волдемортом, что обещал подарить мне семью… Не было бы смертей, войны, потерь. Мы бы просто обрели друг друга. Я застонал и, откинув голову, опустился под воду. Ничего уже не вернуть. За моей спиной вечность будут стоят четыре человека: один счастливо не знал о моих чувствах, один любил меня, одного любил я, один был мной одержим. Седрик, Сириус, Северус, Том. Простите меня. Простите. А потом мне в голову ударило, что в смерти всех я виноват даже больше, чем думал и меня накрыло. Вынырнув, я взвыл в голос и вцепился в мокрые пряди. Я не рыдал так даже тогда, когда умер Сириус. Миртл кружилась вокруг меня, заламывая руки и вопрошая, как она может помочь. Остановило мою истерику лишь угроза того, что привидение позовёт помощь. Представив, что меня, голого, заплаканного и потерянного найдёт кто-то вроде Малфоя, заставило взять себя в руки. Я поднял на Миртл опухшие глаза и сказал страстно, со всем накалом чувств, что испытывал сейчас: – Я хочу просить у них прощения! Понимаешь! Мне стыдно, больно, гадко, что самых своих любимых я погубил своими руками. Миртл вдруг замерла в воздухе, будто споткнулась. – Я могу передать весточку. И получу пропуск за Грань! Я вытер глаза и заморгал часто. Глаза от мыльной воды и слёз щипало. Подплыл к кранам, пустил тонкую струю и умылся. Миртл гипнотизировала меня взглядом. Обернувшись, я спросил: – Как это будет? Послание или ты своими словами скажешь? – Не знаю. Ещё не заходила так далеко, – пожал плечами призрак девочки. – Скажи им, что мне жаль, и что я люблю их! – я вложил в слова всю боль своего сердца, всю любовь, будто запаковал в конверт, выплеснувшись на пергамент, и отправил. Миртл кивнула, а потом вдруг начала бледнеть и растворилась в небытие. Я откинулся на спину, разбрасывая ноги и руки. Остывшая вода охотно подхватила моё тело. Не знаю, выйдет или нет, но я испытывал облегчение. И надежду. Накрывшая меня истерика лопнула, как пузыри.