Забвение

Дверь дома оказалась, пожалуй, первой вещью в это мире, что была «тяжелой» именно в физическом плане – мне с трудом удалось ее не то, что открыть, а даже сдвинуть с места. Однако, воля моя оказалась сильнее материи и потому последняя все же поддалась и отворилась, открывая вид на наш новый дом. Точнее на его первый этаж, кой был полностью занят гостиной с большим обеденным столом посередине, способным уместить за собой банкет из человек двадцати, и очагом с вытянутой влево глиняной печью, от которых вверх и проходила дымоходная труба. Сказав, что весь первый этаж занимала одна лишь гостиная я был не совсем точен: дальний левый угол занимало что-то наподобие кухни, отгороженной от всего остального пространства невысокой, по пояс, перегородкой из всё той же желтой глины. Дальний правый угол же занимала лестница на второй этаж, плавно заворачивающая по другой стене дома наверх, а пространство под лестницей заполняла ниша со всякого рода чертежными принадлежностями: столом, мольбертом, мерными рейками и линейками, даже стопка слегка пожелтевших бумаг лежала рядом и запас писчих перьев с чернильницей и кусочков угля. Несмотря на задернутые черными шторами окна в зале не было темно, скорее было сумрачно как в густом лесу, где свет кое-как продирался сквозь плотные заросли листьев. Первым же делом я решил развеять сумрак и, пройдя по слегка скрипучему полу из бордового дерева, раздвинул шторы, впуская свет наполнить и, словно согреть, этот дом, ибо от каждого его элемента веяло холодом и безжизненностью. Но, несмотря на этот кажущийся эфемерный «холод» все казалось таким… родным? Наверное. – Вы тоже это чувствуете? – вопросила Веста, проведя рукой по шершавой столешнице обеденного стола, проходя все дальше вглубь зала к кухне. – Словно мы тут уже были! – молчаливое согласие меня и девочек стало ответом на ее вопрос. Анафема принялась разглядывать причудливый рисунок колец на столешницах небольших журнальных столиков, стоявших по одному возле каждого из окон. Словно эти гипнотические круги оранжевые на белом ей что-то напоминали, тоже что-то родное. Я же направился к нише под лестницей – импровизированному кабинету чертежника. Там я сел на простенький деревянный табурет и, повинуясь странному желанию, взял из кипы бумаг один шероховатый белый лист, после зажав его скобами на мольберте. Затем я взял тоненькую палочку писчего угля и при помощи одной из линеек, самой короткой, длиной чуть больше запястья и схожим с ним по размеру угольником принялся чертить: сначала одну линию, потом вторую, третью… Это действо подобно волне накрыло меня с головой, а руки, действуя будто отдельно от остального тела, творили и чертили что-то по лишь им известной воле! Счет бесчисленным прямым и их гармоничным, симметричным собратьям уже перевалил за сотню, может за тысячу. Я, подобно той неведомой руке художника перед пробуждением, вырисовывал новую реальность на белом листе бумаги. А ведь та пустота тоже была подобной белоснежной пустыней… Руки, наконец, закончили свое дело, исписав угольный карандаш почти до конца, оставив от палочки лишь скромный огрызок. Я отбросил последний в кучку еще целых его собратьев и заметил стоящие рядом с той кучей босые ножки-спички. Это была Секунда, с любопытством смотрящая на меня как на ожившую статую. За спиной же из-за плеч глядели Веста с Анафемой и чуть слышно охали и ахали, выражая удивление, но, так и не вымолвили ничего членораздельного. Их удивляло то, что я нарисовал на бумаге, а главное как: подобно мастеру, поглощенному своим любимым делом. – Ты был сам не свой, Солнце – произнесла Секунда и, словно пробужденная моим обращенным к ней взором, вздрогнула и медленно пошла к Анафеме и Весте. – В тебя будто кто-то вселился! Даже не в тебя… – …а в мои руки – продолжил я, переведя взор с девушки вновь на сотворенный мною шедевр. – Я тоже это почувствовал! – должно быть, Секунда в этот момент тоже увидела плод моих трудов и звонко ахнула, словно ее постиг солнечный удар и сейчас та упадет в обморок, как то делают театралы. Однако, и взаправду я и сам бы свалился без чувств от увиденного мной, если бы не сидел сейчас на стуле: руки мои сотворили на бумаге проект нового дома! Шедевра, симметрии которого позавидовала бы сама природа, изгибы которого были притягательны, а конструкция крепка как сталь, но с тем словно невесома из-за окон и опор, последние подобно тонким стволам березы поддерживали верхний ярус жилища. И по размеру тот явно не должен был превышать стандартного «кирпичика» Сигила, но выглядел бы куда более возвышенно, чувственно и красивее, чем заполонившая улицы безвкусица! Должно быть, давно в загробный мир не попадало хороших архитекторов! И я был первым из них… – Это знак из твоей жизни до пробуждения – промолвила почти шепотом Анафема. – Может, ты строил дома? Или проектировал их? – Скорее всего, и то и другое – отозвался я, вставая с табурета. Девочки же, словно испугавшись меня, отшатнулись на шаг назад и Веста, не заметив спуска лестницы вниз, ударилась об одну из ступенек. – Ничего-ничего, все хорошо – в скорости заверила женщина, как только мы втроем бросились к ней, дабы приложить руку помощи. И хоть та и уверяла о том, что «все хорошо», я и Анафема подхватили Весту под руки и посадили за стол. Секунда же ринулась на кухню в поисках стакана и кувшина с водой и, на удивление, оба они стояли на самом видном месте. Хотя, готов поклясться – раньше их здесь не было. А, быть может, я просто не обратил на то внимания? – Пей, Веста – скажи эти слова не звонкий голос Секунды, то показалось бы, что это приказ. И женщина не смела ослушаться заботящуюся о ней девушку, осушив залпом весь стакан. – Еще? – странно, но все эти действия заботы напоминали худо склеенное и фальшивое цирковое представление, мы словно старались отвлечься, перевести фокус внимания со встревожившего знака, пробуждения памяти… – Нет, спасибо тебе – ответствовала пострадавшая, передавая близняшке стакан и та, улыбнувшись, выхватила красную стеклянную склянку из рук Весты и поставила его обратно на кухню. – Ни у кого еще не было подобных… откровений? – вопросил я, опершись руками о стол ровно напротив Весты. Со стороны, возможно, это уже было похоже на допрос. Рядом с той села Анафема, а после, по левую руку от сестры села Секунда. Мои спутницы думали, старались вспомнить что-то подобное, но ничего не выходило… почти ничего. У Весты по лицу промелькнула насмешка, словно мысль ее развеселила своей глупостью и наивностью. Я обратил на ту свой вопросительный взор и заметив его Веста, все еще улыбающимся голосом, начала говорить. – Глупо конечно, но видите вон те мешки? – мы посмотрели в место, на которое указывал палец Весты. То была торцевая часть перегородки, отделявшей кухню от гостиной, и впритык к той, сваленные друг на друга, лежали мешки, штук шесть или семь. – Я знаю что там! Мука! – Мука? – удивленно переспросил я. По лицам близняшек я понял, что последние тоже не имеют понятия, что это такое. – Мука! – вновь огласила Веста – Перемолотые зерна, из которых пекут хлеб! И, кажется, я знаю, как его готовить! – мне вновь вспомнился вкус хлебной лепешки, коей меня угостили на рыночной площади. Ее нежный, сладкий вкус. – Отлично! Веста, видимо, ты была пекарем! – объявила Анафема, чуть ли не смеясь от сказанных слов. Они ей, почему-то, казались забавными. – Но у меня пока подобных «откровений» - вновь этот жест воздушных «кавычек» - не было. У тебя, сестренка? – она обратилась к Секунде и в ответ та лишь размашисто, как-то по-детски, покачала головой. Казалось, что если кто-либо так сильно качал бы головой, то последняя просто обязана была оторваться и полететь прочь! – Тогда у вас еще все впереди – я старался придать голосу толику энтузиазма, но выглядело это так же фальшиво, как и спектакль заботы о Весте. Но, спутницы, словно не заметили или старались не заметить эту наигранность в словах. Близняшки нервно хихикнули. Секунда резко соскочила со стула, да так, что я не заметил ни одного промежуточного действия: вот она сидит, а вот уже стоит рядом словно наэлектризованная. – Может нам в этом поможет второй этаж? – та фраза из уст взбудораженной девочки должна была быть вопросом, но тон скорее указывал на утвердительный настрой Секунды. Она, собственно, и не ждала ничьего ответа, рванув скорее к лестнице, пусть и не так молниеносно, как встала из-за стола. – Постой! – тоже слегка задорно крикнула Анафема, вслед за сестрой вставая со стула и отправляясь с ней на второй этаж. Смею предположить, что там будут наши комнаты. Именно жилые комнаты. И что архитекторы кирпичика ни разу не промахнулись в количестве постояльцев и их там будет четыре штуки. Стоило девочкам подняться наверх как голоса и шаги их пропали, словно нас разделяло не несколько метров и пол-потолок из деревянного настила, а минимум полгорода! Внизу остались лишь мы с Вестой, она все еще не стерла со смуглого лица улыбку, навеянною воспоминаниями о муке и хлебе. Я же все стоял, нависая над ней как на допросе и, вновь осознав двусмысленность своей позы, сел на стул напротив нее. – Мы были тут раньше, Солнце? – на этот раз фраза подразумевала утверждение, но вопросительный тон выдал ее двуличие. И на этот раз подобную неоднозначность внесла Веста, смотревшая на меня не то что вопросительным, а даже требовательным взглядом. Улыбка медленно таяла, губы принимали выжидательный вид как у строгого учителя. – Признаться честно, я почувствовал нечто подобное когда мы еще подходили к дому! – ответствовал я и слова мои удовлетворили собеседницу. Гримаса строгости исчезла уступив место задумчивости. Мне показалось, что подобное лицо было у меня в те моменты, когда в словах помимо «очевидного смысла» скрывался еще «неочивидный», ускользавший от взора, стоило лишь на него обратить внимание. Нет, такой «смысл» нужно разглядывать краешком разума. Как призраков можно увидеть только краем глаза, так и здесь. – Вернее мои ощущения были смешаны… - спешил я поправить показания тоном, словно теперь мы действительно были на допросе. Однако следователем был отнюдь не я. – То все казалось таким родным и близким, то чуждым и холодным. Может, «местные» подбирают дома, похожие на те, что были у нас при жизни? Но не способны восстановить досконально те вещи и их облик настолько, чтобы подсознательно мы не чувствовали подмену! Теперь Веста еще глубже погрузилась в свои думы, облокотившись на стол локтями и сложив возле рта ладони вплотную друг к другу словно собираясь помолиться. Все эти телодвижения грубо сколоченный стол сопровождал треском и скрипом, хотя, я думаю, он не мог взаправду издавать эти звуки: это как с пением птиц – лишь признак леса, а не присутствия пернатых бестий. – Не значит ли это, что мы были знакомы при жизни? – как плод своих умственных трудов выдала вопрос Веста, поставив меня в тупик. Хотя, на что-то подобное уже намекал Харон, когда меня осенило, что я и близняшки «как-то связаны друг с другом». Быть может, мы были знакомы, тогда, до пробуждения. – Не знаю точно, но Харон намекал то подобное, до того, как мы тебя встретили. Говорил, что мы должны были встретиться тогда, что мы как-то связаны… - странное ощущение неловкости, чуть граничащее со стыдом почувствовал я в тот момент, словно говоря Весте нечто непристойное, хотя и намека на то не было. Однако женщина сумела заметить некоторое смущение на моем лице и улыбнулась, хоть по глазам было видно: она вновь напугана откровениями, правда, не до истерики. Должно быть, она просто устала истерить по каждому новому шокирующему поводу. – Значит, все предопределено… - задумчиво произнесла она, придя к тому же выводу, что и Анафема. Но ярость вслед за этим не пришла, наоборот, она стала еще более задумчивой. Видимо анализировала все произошедшие с ней на этом пути, все события и встречи, силясь понять их значение. – Или мы выбираем из набора предопределенностей ту, по которой пойдем сами… - подобным задумчивым тоном добавил я, вызвав на лице женщины очередную мелькнувшую на миг добрую улыбку и самодовольно «хм». – Вы долго будете еще тут сидеть?! – вновь тем же дуальным вопросительно-утвердительным тоном прокричала, подобно вороне не ветке, Секунда. Девушка свешивалась через перилла лестницы в той части где последняя изгибалась по углу дома на полпути наверх. – Много чего интересного пропускаете! – вновь, словно пропуская все промежуточные, неважные действия, Секунда выпрямилась и быстро отчеканила вниз по ступенькам к нам, призывно схватив Весту за рукав и по-детски притягивая ее за собой туда, на второй этаж. Похоже, подобное обескуражило женщину, но та быстро вернула самообладание и как в ответ на капризу этого взрослого ребенка, поднялась из-за стола и последовала за девушкой. – Ты тоже не сиди, Солнце. Или тебя тоже за ручку повести? Прикинув перспективу быть ведомым и поняв, что не желаю для себя подобного, я, наперевес с улыбкой на лице, плавно поднялся со стула и столь же размеренными шагами плелся за Секундой, оживленно и взбудоражено разъясняющей Весте все прелести своей комнаты. Веста же внимательно, насколько было способна она, слушала и кивала в такт предложениям-скороговоркам близняшки. – …захочешь, я пущу тебя посмотреть на свои апартаменты! Я же не Анафема! Вот она даже меня не пустила… - девушка обернулась посмотреть, где я и крикнула звонким малиновым голоском. – Быстрее, копуша! – они уже почти переступили порог второго этажа, когда я лишь пересек первые три ступеньки. Второй этаж представлял собой длинный, во всю ширину дома, коридор с четырьмя дверьми и окном на противоположном конце оного. Немного прикинув в уме устройство дома я посчитал, что печная труба проходит через комнату Анафемы, на которой та ножом вычерчивала «Посторонним вход …». Смею предположить, что последнее, еще недописанное слово должно быть «воспрещен». – Твоя комната первая справа – промолвила та, не отрываясь от своего занятия. И голос ее не сквозил радостью и возбуждением, как у ее сестры-отражения, напротив, Анафему словно что-то расстроило. Неужели она завидует комнате Секунды, столь расхваленной последней? Да ну бред! Мне казалось, что ей вовсе не нужен дом, что она не видит в нем смысла. Должно быть до пробуждения для Анафемы дом был сродни спальному месту, а не крепости от окружающего ее мира. Повинуясь наставлению близняшки и не спрашивая у оной ничего лишнего, впрочем, меня интересовавшего, я отворил дверь последней пустующей комнаты. Дверь, в отличие от входной, не сопротивлялась мне, а напротив, была почти невесома. Легкий теплый сквозняк обдал меня, ударил в лицо пряным, сладковатым запахом. То был аромат, кой я уже мимолетно чувствовал во время наших странствий по Ахерону, еще до встречи с Вестой. Он исходил из леса, от деревьев, и казался он еще сверхъестественнее, нежели прочие атрибуты последних. Словно он связан с деревьями, но ему не место в лесу! «Корица» - слово вновь загорелось огненными буквами перед глазами и подобно запаху, вырывавшемуся из комнаты, последовало за ним в коридор и растворилось, чуть не долетая до Анафемы, закончившей к этому моменту вычерчивать «воспрещ…» Несмотря на невесомость двери, я отворял ее крайне осторожно, лишь бы только не пропустить тех неуловимых, быстро исчезающих моментов, ожидавших меня по ту сторону. Кто знает, может, если бы я открыл комнату с ноги, стремглав влетев в нее я бы не почувствовал этот волшебный, уютный запах корицы. Следующим моментом, открывшимся уже не обонянию, а взору, стали однотонно желтые обои, точнее «почти однотонные»: на них были еле различимые витиеватые узоры, похожие на утрированные виноградные лозы, чуть более светлого оттенка желтого. Почему то мне показалось, что у человека с именем Солнце иного цвета, кроме желтого, в его личной комнате быть и не должно. И в отличие от первого этажа в моей комнате не были зашторены окна, не было сумрака, она была вся утоплена в золотом полуденном свете, что придавало ей некоторый магический, действительно неземной, облик. – Чего ты там возишься, принцесса? – чуть язвительно прощебетала Анафема. Должно быть, это очень уморительно выглядело со стороны как я, осторожно, стараясь не пропустить ни единой мелочи, по миллиметру отворяю врата в совершенно иной мир, приготовленный лишь для меня. Неожиданность слов Анафемы, вырвавших меня из этого магического плена комнаты, совершенно сбившие меня с толку, заставили совершить еще один забавный, для нее, поступок: с гримасой паники молнией проскочить внутрь своей «крепости», захлопнув врата перед страшным, огнедышащим голубоглазым драконом. Да еще и лысым! Ящер же за воротами разлился злорадным смехом, казалось, сотрясающим весь дом от основания до крыши. «Желтое дерево с оранжевыми кругами, некоторые похожи на лица, застывшие навеки в этом дереве» - я так и не понял, мысль та была немая или произнесенная вслух при виде застилающей мой взор ничем не примечательной толстой доски, являющей собой врата этого мира. Краем глаза я заметил блеснувшую грань на полу, недалеко от медных петель, державших невесомую махину. То была грань разбитого в дребезги стекла. Фото рамки, к сожалению, пустой. Все еще не оборачиваясь, боясь, что в нахлынувшем потоке информации я не увижу главного, я аккуратно присел возле разбитого деревянного прямоугольника и, стряхнув с него осколки, рассмотрел внимательно. С тыльной стороны не было ничего интересного: обычный кусок картона с перекосившимся куском дерева вместо оправы и оставшимися кое-где зажатыми кусками бритвенно острого стекла. На обратной же стороне меня ждало небольшое послание, явно бы вызвавшее во мне бурю эмоций, найди его я раньше. К этому моменту я уже слишком устал удивляться всему встречному… «Не забывай, мы, когда-то, были детьми!» - вот что гласила та надпись за авторством некой Насти, и пускай ранее я не встречал этого имени, но был уверен, что имя то женское. Однако кто эта Настя? Подруга? Сестра? Невеста? Кто разбил фотографию? Я? Зачем? От этих вопросов уже начинает пухнуть голова… Может быть, остальные вещи подскажут мне ответ, хотя, где-то в глубине я понимал, что скорее подкинут новые, неразрешенные вопросы. Краем взгляда я зацепился за еще один предмет из желто-оранжевого дерева, созданного, словно по образу и подобию столов первого этажа: из угловатых, толстых брусьев, обтесанных до идеальной ровности, но все еще выглядевших нарочито грубо и кустарно, словно мебель сделана на скорую руку. Все еще сидя на коленях, с разбитой рамкой в руках, чуть колющей последние, я поднял глаза выше, взглянуть на сей предмет интерьера целиком. То была двухъярусная кровать, покрытая ближе к верху наклейками, простенькими, даже детскими рисунками и всякого рода надписями, разобрать которые не под силу даже самому дотошному лингвисту. Моя кровать. И чья-то еще. Застеленная одеялом и подушками со снежинками лишь на втором этаже – на первом был только голый, потрепанный серый матрас, портящий всю возвышенную композицию моей «крепости». Без лишнего промедления я поднялся на ноги и, сдернув одно из одеял с верхнего яруса, закрыл им серое безобразие на первом. Далее напротив окна с отсутствующими шторами расположился стол, куда более изящного вида, нежели кровать. Он даже своим стилем чем-то напоминал тот псевдоневесомый дом, порожденный не так давно моими руками на бумаге. Поверх этой воздушной махины с узорами и колеями громоздилась бесформенная куча бумаг, каких-то чертежей, документов, книг по всякого рода наукам, известным человечеству. Там были талмуды по биологии, философии, лингвистике, архитектуре, астрономии, теологии, физике, математике и сотням других учений – эти книги просто первыми бросились мне в глаза своими однотонными обложками с названиями, словно вышитыми золотыми буквами по картону. Среди всей груды макулатуры, что была, безусловно, важна, но сейчас мне, жадному до каждой мелочи, не представляла никакого интереса, выделялось единственное, не слишком большое в толщину, художественное произведение, что было заключено, в отличие от научных трудов, в мягкий переплет. – Фауст – вслух прочитал я название, взяв тот, как казалось, хрупкий томик в руку. – Иоганн Вольфганг Гете – должно быть это было имя автора. Или имена трех авторов. Черт возьми, неужели по ту сторону такие сложные имена?! Книга была неполной, из нее обрывками торчали куски страниц, словно недовольный читатель в приступе гнева или досады вырвал из той последние главы. И, кажется, это был тот же самый человек, что и разбил фотографию…я… возможно одновременно… «Тогда сказал бы я: мгновенье, Прекрасно ты, продлись, постой! И не смело б веков теченье Следа, оставленного мной!» Вот что гласили последние строки до того, как я, тот я, вырвал оставшиеся страницы из книги и, видимо, решив проверить завет того, что «рукописи не говорят», сжег те главы, оставив следы от пальцев в саже и копоти на форзаце. Под «Фаустом» лежала кипа бумаг с еще одним из многочисленных чертежей, что покрывали отнюдь не ровным слоем большую часть стола. На этом был изображен странного вида прибор, со стороны напоминающий иглу, но будучи гораздо больше, раз в пять выше обычного человека. Помимо названия «DEM 1» рядом перечислялись и его характеристики, среди которых, вследствие непонимания написанных мною же научных словоблудностей, я разобрал лишь «Персонал: 3 человека (оператор, испытатель, сателлит)». Ничего не понимаю. Абсолютно. Тут даже не ускользал смысл, нет, он и не собирался появляться. Постичь собственный инженерный гений оказалось куда сложнее, чем можно себе представить. Но зачем тогда мне это показывают? Неужели это способно подтолкнуть меня к Вопросу? В напряженном гудении мыслей внутри головы я начал бродить из угла в угол комнаты. На удивление, несмотря на плотно заставленную правую половину своего жилища, левая была пуста и противоестественна, словно говоря «Давай, заполни меня следами твоей новой жизни. Старому место там, а новое будет здесь!» Чем больше я об этом думал, тем более явственно становились слова, уже не гудевшие лишь только внутри моей головы, нет, они заполняли левую часть комнаты, вырисовывались на желтой стене сотнями тысяч неразличимых знаков, подобным тем, что были на кровати. Но знаки на стене шептали, говорили наперебой со мной на странном языке, шипящем и гортанном, сквозящим злобой и отчуждением. Мне впервые за все время путешествия стало физически плохо, словно слабость, отсутствовавшая, по словам Никты, как понятие в этом мире, собиралась раздавить меня как таракана. В дверь постучали. То был как шоковый разряд, прошедший от макушки до пяток по мне, пробудивший и развеявший наваждение. Голоса исчезли, гул и видения вслед за ними. Я, вспоминая как двигать ногами, неуклюже подошел к двери и отворил ее. Предо мной предстал стороживший, видимо, все это время в засаде у врат синеглазый дракон – Анафема. – Налюбовался? – поинтересовалась она, ехидно улыбаясь одним уголком рта. Я скользнул взглядом от ее глаз вниз и заметил в руке кусочек мрамора, похожий на клин. Должно быть, им она и выцарапывала предупреждение на двери. – Мои глаза выше! – она помахала передо мной свободной рукой, заметив, что я будто застыл при взгляде на нетающую каменную сосульку у нее в руках. Я вновь вернул взгляд на ее гладкое личико, того же цвета, что и камень. Лицо приняло нетерпеливый, вопрошающий вид. – Ну? Как тебе? – Миленько… - не найдя более подходящего слова протянул я, хотя, именно это слово, скорее всего, было наименее подходящим из всех возможных. – Миленько… - процедила вслед за мной девушка – И это все? А я то думала ты будешь как Секунда ну или хотя бы как Веста воспевать дифирамбы своей опочивальне, ибо «места в Сигиле нет более прекрасного, чем тот мой маленький дворец» - должно быть она дословно процитировала кого-то из наших двух спутниц, скорее всего Секунду. – Просто… миленько? – Да – неожиданно для самого себя громко и утвердительно ответил я и, чуть снизив громоподобность голоса, добавил. – И, немножко, странно… – Миленько и странно… - вновь тем же тоном процедила собеседница. – Так и запишем! – А тебе то самой как твоя комната? – как казалось, вопрос заставил дрогнуть насмешливую маску Анафемы, сквозь эту игривую улыбку проступила тень страха. – Как мне? – излишне громко, стараясь заглушить мелькнувший на лице испуг, вопросила девушка. – Я бы и сказала, что не твоего ума дело, Солнце, то, как я отношусь к своей комнате, но так уж и быть – словно сжалившись, она поклонилась, подобно Харону и, чуть поискав в тайниках памяти подходящее слово, сказала. – Она… приятная. – Ага – только и промолвил я, ибо интерес мой был заключен не в ее словах, а том, как она себя вела, как их сказала. И что-то настораживало в тоне Анафемы. – Так и запишем… – Повторяешься, Солнце! – укорила меня девушка, нарочито нравоучительно, по-учительски, помахав перед моим лицом пальцем. – Воруешь мои фразы! – …ты тоже не особо многословна, знаешь ли… – пропустив мимо ушей последние слова Анафемы, продолжил мысль я. – Я же говорила: «Не твоего ума дело!». С тебя будет достаточно и просто того, что я сказала «приятная» - слова неслись из уст девушки бурным потоком, стараясь скрыть истинные эмоции. Но чем вызван этот страх? Ее что-то напугало в комнате? Постараюсь узнать, позже, а, быть может, она и сама расскажет. С первого этажа, сквозь прежде непроницаемую для звука поверхность пола-потолка, донесся смех. То был колокольный звон голоса Секунды и глубокое, женское сопрано Весты. И, казалось, кого-то еще. Гости? – Они спустились вниз ровно перед тем, как я начала долбиться в твою дверь – дала ответ на незаданный вопрос Анафема, переведя взгляд на лестничный пролет вниз. – Кажется, к нам пожаловал кто-то из их новых знакомых. Бьюсь об заклад, это тот мужик, так хищно смотревший на Весту – должно быть она имела в виду архитектора Магнуса, и был бы я рад с ней согласиться, если бы голос не показался мне столь юным. – Тогда не будем заставлять их ждать! – ответил я и вышел из дверного проема, одновременно закрывая его свободной рукой за спиной. Мне, почему-то, хотелось скрыть беспорядок от посторонних глаз, хоть Анафема мне уже и не казалась столь чужим человеком, чем прежде. – Можно войти? – совершенно не к месту спросила она, то ли язвительно подметив то, как я старался максимально скрыть от ее глаз убранство своей обители, то ли действительно желая войти внутрь. – А? Ладно, только сильно не пугайся! – ответствовал я, заметив резкую перемену настроения в девушке: из веселой и задорной она стала задумчивой, меланхоличной. Словно в печали. – Комнаты созданы как для нас, понимаешь? – куда более тихим голосом прошептала она, чуть перейдя порог и закрыв за собой дверь – Пускай мы и не знаем для чего все эти вещи – она взглянула сначала на гору книг за моей спиной, а после опустила глаза на мою правую руку – Ты долго еще будешь держать эту рамку? Сам не понимаю как, но в руках, внезапно, оказалась та самая разбитая фоторамка, прежде лежавшая около дверных петель. От неожиданности вопроса, я выронил ее на пол, и та со звоном ударилась о паркет. – Прости, я подберу – остановила меня Анафема и опустилась на корточки, дабы собрать осколки стекла и положить их на стол к книгам. Сам я чуть постоял, все еще витая где-то в своих мыслях, а после отошел на пару шагов назад и, не глядя, сел на кровать. Собрав и сложив осколки на стол, Анафема села рядом со мной и, чуть собравшись с духом, начала свой длинный монолог: «Я не знаю почему, Солнце, я тебе это рассказываю, но мне срочно нужно выговориться, понимаешь? Мне просто нужно с кем-то поделиться этим! Мы с Секундой сначала зашли в комнату, ту, что явно предполагалась для нее, понимаешь? Она была чем-то похожа на твою, разве что кровать не двухэтажная, а большая, широкая, с покрывалом с фиолетовыми цветами. Но не суть, та комната была наполнена вещами, что напоминали сестренке о ее прошлой жизни и я это видела по тому как глаза той бегали из стороны в сторону, она просто не знала за что зацепить свой взгляд и внимание – слишком много вещей, что вызывали странные чувства чего-то родного. Я ее оставила наедине с самой собой, пускай та сама разберется с загадкой своей комнаты, а сама направилась в свою конуру… – на этом моменте Анафема замолчала, ее веки дрогнули, словно по ним проскочил заряд молнии – …моя комната была пуста. Абсолютно. Ни кровати, ни мебели, ни каких-либо других вещей. Просто голые стены, пол и потолок… – по алебастровым щекам девушки потекли ручейки слез – Я не стала рассказывать об этом Секунде, лишь сказала, что это «секрет» – то, что в моей комнате! Но и держать в себе это не могла, понимаешь? Я должна была кому-то об этом рассказать!» Подобная новость меня привела в некое подобие шока. Что бы это могло значить? Почему комната Анафемы была пуста? Я откинулся назад и оперся спиной на стену, что примыкала к кровати, Анафема же как-то неестественно для себя скрючившись, сидела рядом и старалась всеми силами сдержать нахлынувший поток слез. Ей нужна была помощь, утешение и именно за этим она пришла ко мне. – Эй, иди сюда – успокаивающим и максимально добродушным голосом сказал я, приглашая Анафему в свои объятья. Та мгновенно отозвалась на мое приглашение и вцепилась в мою грудь, подобно тому, как вцепилась Секунда в Харона. Мне даже показалось, что сестры решили поменяться местами и разыграть незадачливого меня – настолько Анафема не походила сейчас на себя. А, может быть, она просто показывала всегда себя сильной и рассудительной, но на самом деле ей тоже страшно, как и всем нам. Она, наконец, не выдержала и вдоволь дала волю эмоциям и ручейки слез превратились настоящие бурные реки, что жгли ее глаза и щеки, спускаясь вниз и капая на мою грудь, оставляя мокрое, куда более темное, чем остальная сутана, пятно. – Что это значит, Солнце? – задыхаясь от слез, пролепетала Анафема – Что мне этим хотели сказать? Анафема даже в такой шокирующей ситуации умудряется не впадать в слепую истерику, нет, она старается найти зерно логики в происходящем. Она поняла, что наши комнаты - это своего рода «послания», эти высшие силы, что правят Сигилом, хотят нам что-то сказать, но смысл куда-то ускользает от нас. – Не знаю, Анафема – честно ответил я – Но мы обязательно выясним. Обещаю – девушка все еще плакала, но уже явно слезы сходили на нет и совсем скоро вернется прежняя Анафема, слегка взрывная, но рассудительная. – Спасибо, Солнце – ответила та и подняла голову с груди, взглянув на меня куда более счастливым и благодарным взглядом – Кажется, тебе придется выжать твой… плащ? – Сутану – поправил я ее – Это называется монашеская сутана. Не знаю почему я это помню, но вот… - повисла тишина, Анафема все также смотрела на меня все еще чуть-чуть влажными глазами, преисполненными желания жить. – Ладно, пошли уже, наконец, вниз! Запах печеного хлеба, такого же приятно-сладковатого накатился на меня, стоило лишь ступить нам с Анафемой на лестницу. Такие ароматы способны и мертвого вернуть к жизни, что уж говорить о живых мертвецах вроде нас! Кажется, Веста решила наконец вспомнить свои навыки кулинарного мастерства из прошлой жизни и, стоя на кухне, та лепила и месила булки разных форм и размеров: от маленьких петелек-крендельков до большого каравая. Она лепила свои произведения кулинарного искусства и о чем-то ворковала, о чем я так и не смог понять, с Секундой, сидевшей за столом и пившей что-то из глиняного стакана и… с тем самым смуглолицым мальчиком, знакомым Никты. Лишь заметив меня, спускающимся с верхнего этажа, он вновь вцепился мертвой хваткой взгляда за меня. И взгляд тот был жадный, пожирающий меня, спрашивающий «я настоящий или лишь фантом?» – А вот и наши голубки решили выбраться из своей клетки! – шутливо проговорила Веста, эти слова я уже сумел различить среди сотен других, исходивших от нее остальным тихим монотонным шуршанием – А я как раз решила вспомнить… – Вы решили привести к нам гостя? – совершенно бестактно, холодным тоном, перебил я Весту и, почувствовав укол совести, поднял правую руку в жесте извинения перед ней. Кажется, Веста приняла его. – Ты следил за нами? – теперь я обратился уже непосредственно к мальчику, испугавшемуся моего тона. Он более не пожирал меня взглядом, наоборот, он смутился и отвел взгляд в сторону, словно я его родитель, заставший врасплох сына за непристойным делом. – Да, простите… - тихо произнес детский голос, по которому было бы сложно отличить, кому он принадлежит: мальчику или девочке. Я тем временем спустился с лестницы и сел в изголовье стола, преследуемый по пятам недоумевающими взглядами моих спутниц. Даже Анафема и та, смотревшая в спину мне, источала волны недоумевания и непонимания. – Но я все объясню, я уже начал все рассказывать Весте с Секундой, но вы меня перебили! – впервые кто-то в этом мире обратился ко мне на «вы» и факт этот как-то покоробил меня, чуть ли не до мурашек по коже. – Я жду – требовательно произнес я, мельком взглянув на ошарашенную Секунду, застывшую подобно живой статуе. Взгляд мальчика же метнулся сначала мне за плечо, должно быть там была Анафема, а после вернулся к моей персоне, все еще жадно проходя по каждому миллиметру тела, лица, всматриваясь даже в мельчайшие складки одежды. – Вначале я хотел бы извиниться – неуверенно начал тот, стараясь с каждым словом придать больше веса и громкости своей речи, стараясь приблизить свой детский шепот к рамкам голоса взрослого человека. – Мне не стоило за вами следить, ни на Площади, ни у Кофейника – последними словами он лишь подтвердил мои предположения, я чувствовал чужой взгляд на себе, все это время, но не мог найти его обладателя. И теперь он сидит предо мной и сознается во всем. – Это было некрасиво и глупо! Очень глупо! Но я боялся к вам подойти… - мальчик вновь запнулся и поджал губы - Вы ведь Солнце, так? – Меня представили? – я вновь проскочил взглядом по застывшей Секунде и по Весте, поднесшей в тот момент мне стакан с каким-то напитком светло-зеленого цвета и тарелку с тремя сдобными кренделями. Обе они рассеянно покачали головой в знак отрицания. – Нет, тебя никто не представлял – озвучил за них ответ мальчик, после попросив у Весты еще «стакан чая». Должно быть, этот напиток так и назывался: «чай». – Я… слышал твое имя от Харона, одного из проводников. Он говорил о тебе с «Ним». – С Ним? С кем «Ним»? – тоном любознательным, но все еще сочащимся агрессией вопросил я у мальчика, но с ответом, однако поспешила Веста. – С Судьей. Харон считает, что мы «не-такие-потеряшки-как-все» - ответила та, стоя за моей спиной должно быть вместе с Анафемой. – Судья не может вынести пока свой вердикт! – скороговоркой протараторил гость, словно стараясь скорее выплюнуть эти слова, они будто отравляли его, будучи невысказанными. – Его взор застилает тьма, защищающая тебя! «Мгла неведения», как сказал тот! Сверлящее чувство зарождалось где-то внутри, словно в душу засыпали осколки битого стекла, что, переминаясь, кололи и резали внутренности. Но что это? «Ложь!» - вспыхнули перед глазами знакомые буквы, горящие красным пламенем без огня и дыма. «Тебе лгут!» - продолжали твердить они. – А откуда ты это знаешь? – вновь вопросил я. Должно быть со стороны это напоминало тот допрос, что устраивала Анафема Харону пока мы плыли в Сигил. Во всяком случае, именно так мне показалось. – Иногда… из любопытства – начал ответствовать тот, теперь уже не сдерживая ядовитых слов, а наоборот растягивая их, словно ему было стыдно об этом говорить. – Я пробираюсь во Дворец, незаметно проскальзываю как тень за кем-нибудь из Сервантов, тех из нас, что служат Суду. В этот раз я проскочил за Хароном и узнал… узнал, что он боится вас. Переживает, что ваше появление станет предзнаменованием катастрофы. И разговор с Судьей только упрочил его подозрения. «ЛОЖЬ!» – Хорошо, тогда почему ты пошел за нами? – Я тоже боюсь вас! – дрожащим голосом бросил мальчик, резко поднявшись со стула и воздав руки к небу, в глазах его начали поблескивать льдинки слез. Будь он чуть выше, чуть старше, то выглядело бы как истинный всплеск эмоций, но сейчас это было скорее похоже на истерику капризного дитя. – Я хочу, чтобы вы скорее ушли из Сигила! Чтобы вас больше никто и никогда здесь не видел! Заберите свою беду с собой! «ПРАВДА!» Эмоции сменяли одна другую, смешиваясь в причудливом водовороте и порождая что-то совершенно иное: страх, злость, ненависть, надежда, облегчение, радость. После всех осталась лишь одна холодная, непредвзятая расчетливость, должно быть, свойственная мне. Промолчав, казалось, вечность я вновь задал очередной вопрос своему до сих пор не представившемуся собеседнику: «И чем ты можешь помочь?» – Как вы и сами прекрасно понимаете, все мы ищем подсказки, ответы на вопросы и, собственно, самый главный Вопрос и Ответ на него. А Город нам подкидывает разные загадки, мимолетные видения, события, встречи… – …набитые до отказа всяческим хламом комнаты – перебив мальчика, добавил я, но тот не рассердился, лишь улыбнулся и кивком подтвердил мои слова. – Именно! Все это место как один большой ребус, который каждый из нас решает по мере своих сил. И некому дать подсказку, ибо после Суда не возвращаются – мальчик замолчал и вновь поджал губы, словно подбирая слова более корректные, чем те, что первыми приходят на ум. – Они умирают для вас, так? – взяв на себя груз этих слов, сказала Анафема и мальчик, в ответ, медленно, почти незаметно, кивнул. – Они уходят либо наверх, либо вниз и больше мы их никогда не видим. Мы лишь понимаем, что их момент настал… – Я так и не понял, чем ты можешь нам помочь? – вновь повторил свой вопрос я, заплутав в дебрях размышлений мальчика. – Многие из таких как мы, Пробужденных – должно быть сами себя души называют именно так, когда проводники называют нас Потерянные – Действительно начинают жить здесь свою новую жизнь, верно. Скорее влачить жалкое, похожее на истинную жизнь существование! Просто тень былого, что так и не покинула их, продолжает преследовать тех до последнего! – казалось, что мальчик испытывает к таким Пробужденным истовую ярость фанатика – Но мы, такие как я, неустанно бьемся над загадкой нашего здесь появления и поиском Вопроса и Ответа. Мы называемся Схоласты – мальчик замолчал, словно дал уже исчерпывающий ответ на поставленный вопрос, но, мой все еще недоумевающе-злой взгляд побудил того на еще один пространный монолог. – Наш лидер, Оракул, способен дать вам куда более ясную, явную подсказку на ваше предназначение в этом месте, помочь в познании Вопроса, понимаете? Я удивлен, что Харон пошел именно к Судье, а не к Оракулу. Должно быть виной тому были предрассудки, имеющиеся среди Сервантов и Пробужденных. – И помочь ты нам хочешь только потому, что мы что-то новое, что-то опасное в вашем постоянном, не меняющемся мире? Просто из-за суеверного страха перед нами? – мальчик вновь преисполнился испугом, но что-то в нем все же не давало мне покоя. Что-то не сходилось в его словах. – Я вижу эту ситуацию так – продолжил я, отщипнув кусочек остывшей хлебной лепешки. – Вы, быть может, действительно раньше искали тот самый злополучный Вопрос, но никто из вашего общества так и не смог покинуть Сигил, как бы вы не старались. Тогда ваш лидер, этот Оракул, начал посылать помимо всего шпионов, следящих за теми, кого вы называете Сервантами, в поисках чего-то, что подтолкнуло всех к познанию Вопроса. Успешность всех предыдущих вылазок шпионов мне не интересна, важен лишь успех твоей слежки за Хароном. Ты услышал о таинственных Потерянных, которые являются загадкой даже для такой всесильно сущности, как Судья. И, в конце концов, проследив за нами вплоть до дома, предлагаешь нам разговор с вашим лидером, что так давно искал кого-то наподобие нас. Все верно? Ты не боишься нас, мы для тебя и других Схоластов лишь подсказка! – Да… - выдохнул мальчик и виновато склонил голову – Но я предлагаю помощь вам в обмен на помощь нам! Это справедливо! «ЛОЖЬ!» – Да, справедливо. Но я предпочту обойтись без помощи кучки фанатиков! – Но, Солнце – вмешалась в разговор до того момента окаменевшая Секунда – Мы ведь действительно терзаемся вопросом как отсюда выбраться. Не доказывает ли это правоту действий Схоластов? Да, пусть они и слегка фанатичны, но они могут помочь нам, а мы им. – Секунда права – подтвердила Веста, чуть я только собрался опровергнуть слова близняшки. - У каждого из нас есть то, что мы хотим знать, тот Вопрос, на который мы не знаем ответа, и подсказки на который на нас сыпятся как из рога изобилия! Должно быть этот парень успел затуманить здравый смысл Весты и Секунды, пока мы с Анафемой были наверху. Как можно верить тому, кто представляет собой посланника кучки фанатиков, что состряпали свою веру из обрывков фраз проводников и домыслов, на основе некоторой недосказанности со стороны все тех же курсирующих вдоль рек стариков в лодках?! – Боюсь, Веста с Секундой правы – этих слов из уст Анафемы я боялся услышать больше всего – Мы должны попробовать и этот способ тоже. – Но это безумие! – вновь вспыхнул я и вскочил со стула – Не ты ли учил терпимее относиться к «местным», Солнце? – парировала Анафема. – Да, но… - начал говорить я, но не нашел ни одного достойного аргумента против своих же слов. И пускай мы все еще не встретили ни одного «настоящего местного», лишь таких же Заблудших как мы, пусть и бывших здесь куда дольше нас, но все же они могли знать то, чего мы узнать еще не успели. – Прости, парень, что накричал на тебя. Мне все еще кажется, что вы, Схоласты, просто банда безумцев, но почему бы не выслушать твое предложение. – Да так, пустяки – мальчик махнул рукой и добавил – Мое имя, между прочим, Матфей, можете меня так и называть. – Хорошо, Матфей, будем знакомы. Так что же ты предлагаешь? – Позвать вас на прогулку, это совсем недалеко, к нашему лидеру. Он очень хочет с вами поговорить! – Матфей соскочил со стула, залпом допил свой чай и подбежал к двери – Он сможет вам помочь с «ответом», он нам всем помогает! Я бегло оглядел своих спутниц, все явно были взбудоражены и уже предвкушали встречу с этим «лидером схоластов». Ну что же, была – не была! – Ладно, выдвигаемся. По пути расскажешь поподробнее про ваше общество. – Да-да, конечно! – взволнованно и вместе с тем радостно пролепетал Матфей – Я могу говорить об этом хоть вечность!