Забвение

Половина четвертого утра. Я сидел на кухне с чашкой кофе со сливочным ликером, ибо, вопреки расхожему мнению, этот напиток не возбуждал нервную систему, а наоборот успокаивал. За окном бил барабанную дробь летний ночной ливень. Вновь, как и всегда, выли сирены автомобилей, потревоженных громом. Но сон был перебит не этой отвратительной симфонией ночного города, нет, она лишь была финальным аккордом, крестом, поставленным на моей спокойной ночи. Завтрашний день обещал быть долгим и тяжелым… «Как я мог подписаться на эту авантюру?!» - задавал, даже кричал самому себе в мыслях этот вопрос я – «Зачем я это делаю?! Это же безумие! Ты идешь на поводу своих детских переживаний!» - корил себя я и старался заглушить эти мысли в приторно сладком кофе с двадцатиградусными «сливками» - «И на поводу своего младшего брата…» Стас всегда был умнее и сообразительнее меня, мы даже в детстве шутили, что «я красивый, а он умный и вместе мы непобедимы!». Мы были самыми близкими, самыми лучшими друзьями для друг друга, отчасти, возможно, что в нашей родной деревушке кроме нас и не было больше детей. У Алметьево население было и в то время мало – человек сто может и наберется, но не более, да и добрая часть той сотни были старики, доживающие свой век в домах, построенных еще их предками. Сейчас та деревня полностью забыта и предана дикой природе и лесам, что поглотили некогда хлебный край. Даже наш старый двухэтажный дом забыт и разбит… Падение деревни было неразрывно связано и с трагическими событиями, расколовшими нашу семью, печать которых мы с братом несем до сих пор… Стас, как оказалось, даже больше несет это на себе, чем я… Все случилось ровно восемнадцать лет назад, вечером этого же дня. Наша мать, единственный фельдшер на все несколько местных деревень, Светлана Каина, должна была уже вернуться с работы: в этот день она проходила внеплановую переквалификацию в «столичном» городе нашей области – в Китежграде, в котором, к слову, мы с братом сейчас и живем. Время близилось к закату, а мама все не возвращалась… Отец наш, Дмитрий Каин, был электриком на заводе военной промышленности и стоял на хорошем счету в своей организации, пользовался уважением у коллег, начальства и даже конкурентов! Он как раз был частым гостем в Китеже, ибо сам завод находился «где-то в пригороде» - точнее говорить его местоположение, было запрещено по уставу. В самые тяжелые недели на заводе отец зачастую по три-четыре дня не возвращался домой, а оставался ночевать прямо там, в отделе кадров, ибо тот кабинет зачастую пустовал и потому выступал своеобразной «ночлежкой» для рабочих. Тогда была как раз одна из таких «тяжелых недель»… В детстве мне казалось, что нет лучше пары на свете, чем мама с папой: они родились в одной деревне, здесь, в Алметьево, все детство росли вместе друг с другом и были не разлей вода. Как и ожидалось, эта крепкая дружба с самого детства переросла в романтические отношения, когда они стали чуть взрослее, лет эдак в 16-17. В студенчестве, на втором курсе они сыграли свадьбу и, примерно через полгода, на свет родился я, первый их ребенок. Они предпринимали несколько попыток крепко ухватиться за жизнь в городе, но денег постоянно не хватало, да и времена тогда были, если честно, трудные в нашей стране. Все мое раннее детство прошло под эгидой постоянных переездов из деревни в город и обратно по два раза в год. После, когда мне уже стукнуло шесть лет, отец и мать окончательно плюнули на попытки осесть в большом городе, как мы его часто называли, и решили, что их судьба – остаться на родовой земле в Алметьево. И казалось, что дела пошли на лад с этих пор – мама занималась важной работой земского доктора, которого здесь так не хватало; отец, наконец, то, перестал носиться по сотням подработок и сосредоточился на карьере того, на кого собственно и учился. Они даже решили завести еще одного ребенка, и через год после окончательного переезда родился мой брат, Стас. Родители всегда души не чаяли в нас двоих, всегда казались нам с братом образчиком идеальной семьи, в противовес тем семьям, о которых рассказывали старики в деревне и о которых писали в желтушных газетах в разделе «Скандалы». На деле же все оказалось куда сложнее… Семейная жизнь сковывала свободолюбивую натуру отца, он, кажется, не был готов еще провести всю оставшуюся жизнь в роли главы семейства: ему хотелось новых эмоций, новых впечатлений и новых женщин. Как позже выяснилось, он изменял матери, я не выяснял, точно было ли это с одной женщиной или с несколькими, но факт остается фактом: отец ходил налево. И в эти «сложные недели» он как раз встречался со своими любовницами в городе, ведя двойную жизнь. Последние года родители часто ругались, правда, подальше от наших с братом ушей – ссоры были заметны только по еле уловимому холоду между двумя «любящими» супругами, сопровождавшим их неделями после выяснения отношений. В тот злополучный день, когда мама не вернулась домой, она была в городе, может быть, на самом деле, и не было никакой переквалификации, а она просто следила за отцом – уже не важно. Важно другое: она встретила отца, а вместе с ним другую женщину… Может быть это было минутное помешательство, может быть горе настолько сильно раздавило ее и нервная система дала сбой, может быть она просто не была достаточно внимательна на дороге, но по пути домой ее синий «рено», разогнавшись до немыслимых для него 180 км/час врезался на полном ходу в бетонный фонарный столб… позже, уже во взрослом возрасте я нашел фотографии, сделанные патрульными на месте ДТП. Это было ужасно: от силы удара столб с арматурной сердцевиной прогнулся на градусов сорок к земле, пройдя подобно тупому ножу сквозь замороженное мясо сквозь капот автомобиля, поделив тот напополам и вытолкнув двигатель «рено» в салон, в то место, где должен был сидеть водитель. От полученных травм мама должна была погибнуть на месте, но то ли по счастливой, то ли по злой случайности, она была еще жива и еще долго боролась за жизнь. Она умерла лишь в больнице, спустя три часа с момента аварии. Мы, еще не знавшие о случившейся трагедии и переживая за мать, решили доехать до города на автобусе. Телефонных кабелей в нашу деревню так и не успели провести, потому мы и не могли просто позвонить в больницу. Примерно в тот момент, когда мы по счастливой случайности поймали последний автобус до города, все и случилось. По другой случайности, когда мы уже заезжали в город, мимо нашего автобуса стремглав, на полном ходу, пронеслись три машины: скорая помощь, ДПС и МЧС. Как оказалось, оторванный кабель от того бетонного столба вызвал мощный пожар на поле сухой травы близ обочины. В больнице мы встретили мамину коллегу, Анну – она, в свое время, училась вместе с матерью в университете и они даже были очень близкими подругами. Правда, потом дела и семьи значительно отдалили друг от друга, и только работа чуть сблизила их вновь. Анна сначала сильно удивилась тому, что уже стемнело, а дети без присмотра все еще свободно гуляют по ночному городу (мне тогда было 12, а Стасу вот-вот должно было исполниться 6 лет). А потом забеспокоилась, ибо не видела маму сегодня в больнице, но на всякий случай решила спросить у заведующего отделением хирургии, того, у которого она должна была проходить дополнительное обучение. Вернулась мамина подруга через минут 20, длившихся непростительно долго. Стас старался держаться максимально мужественно, так, как ему говорил отец: «Плачут только девчонки, ты же – настоящий мужчина! И удар судьбы мужчина должен встретить с гордо поднятой головой» Вот он и воспринимал эти слова буквально и, каждый раз, когда нервничал, запрокидывал голову вверх, чуть выше чем обычно, словно презрительно смотрит на беду сверху вниз. - Я поговорила с заведующим – огласила Анна и в ее голосе таились приглушенные нотки испуга, она словно переживала от чего-то – Ваша мама действительно была в больнице. Она и сейчас тут, но она очень занята – она на операции с другим хирургом, ассистирует ему. Операция затянулась дольше, чем надо и потому она не смогла вовремя вернуться домой, но скоро все закончится и она вернется к вам – эти слова словно сквозили ложью, я чувствовал эту неискренность и тогда, в детстве, а потому спросил: «А кому она ассистирует?» - Доктор Макарову – спокойно ответила Анна – Вы его, наверное, не знаете, но он очень хороший врач и потому взял в ученицы вашу маму. Но никакого доктора Макарова не было. Мы знали всех коллег нашей мамы из областной больницы, и среди них был только один Макаров – дядька сторож, что следит за парковкой карет скорой помощи и подкармливает белок в парке рядом с больницей. - Вы сейчас не сможете уехать домой, ибо последний автобус в сторону Алметьево уже перестал ездить – продолжила она – Давайте вы присядете и подождете маму в ординаторской приемного отделения, хорошо? - ТЫ ВСЕ ВРЕШЬ! – выпалил Стас, тыкая тоненьким детским пальчиком в Анну и стараясь «по-мужски» сдержать подступающие слезы – ГДЕ НАША МАМА?! - Вру?! – возмутилась в ответ Анна – Да как ты смеешь! Костя, успокой своего брата! - Нет – ответил той я на приказ угомонить Стаса – Я тоже это чувствую в вашем голосе. Что случилось с мамой? - Ничего. Она… на сложной операции спасает чужую жизнь. А вы ведете себя очень упрямо и некрасиво! - Скажите честно, где мама? - спокойно и рассудительно, «по-взрослому», говорил я. - В этой больнице! Я же вам сказала! На операции! – и в этих словах действительно не было ни капли лжи. Мама действительно тогда была в этой больнице в операционной, да только она никому не ассистировала – это хирурги отчаянно боролись за ее жизнь. Мы еще долго пререкались с Анной и старались добиться правды по поводу того, а что же происходит с нашей мамой, но все тщетно. Стас даже пару раз пытался прорваться сквозь нее, просто убежать на верхние этажи больницы, словно зная где искать нашу маму. Анна сдерживала нас ровно до прихода отца, должно быть они сумели вызвонить его по стационарному телефону в больнице, может быть, в больнице знали, где, а точнее у кого, тот был на самом деле. А может, он был в этот момент действительно на заводе и работал? Кто знает, сейчас это уже не важно. По белому как стираное полотно лицу отца наши с братом опасения только укрепились, мы уже давно смирились с мыслью, что с мамой случилось что-то плохое, теперь мы ждали лишь подтверждения. - Костя, Стася! - обратился он к нам, словно обращая наше внимание на себя. Он старался выдавить из своего лица выражение радости, словно он счастлив нас видеть. Но это были ложные эмоции. - Папа! – с единовременным возгласом мы прорвали блокаду, в которой нас держала Анна и побежали к отцу, дабы сомкнуть того в объятиях и узнать, а что же случилось с мамой. - Папа, что с мамочкой? – по-детски пролепетал Стас, придя чуть-чуть в чувство. Выражение лица, каждый онемевший и парализованный мускул на лице отца в тот момент говорил красноречивее любых слов, я даже знал, что он скажет еще до того, как слова были озвучены… - Мамы больше нет, да? – тихо, словно боясь этих слов, сказал я. - Замолчи! – истошно воскликнул Стас, со всей силы топнув своей детской ножкой по линолеуму. - Да, ты прав, Костя… - это то единственное, что смогло вырваться из уст отца – Мамы больше нет… - КАК?! – ошеломленно вопросил младший брат – Как ее может не быть?! - Произошел несчастный случай – пояснял отец, и на его без эмоциональном лице тогда виднелись тени самых ярких чувств, что он испытывал в тот момент: страх, печаль и… стыд? Ему было стыдно в тот момент! - Но ведь ее спасут, да? Ее все знают и любят в этой больнице, ее обязательно спасут! - Сынок, порой одной любви недостаточно. Порой случаются вещи, перед которыми мы бессильны, и это – одна из них. - НЕТ! – вновь воскликнул мальчик, скинул с плеча массивную руку отца и побежал прочь из больницы, словно стараясь убежать от этой мысли. Папа и ближайшие санитары ринулись за Стасом и поймали его у самого выхода. Тот брыкался, пинался, дрался и ревел, причитая «Мама, мамочка!», словно мог призвать ее обратно с того света этими словами. Я же все это время напоминал мраморную бледную статую и стоял как вкопанный ровно на том же месте, где и был в момент оглашения своего страшного предположения, все с тем же глупым выражением лица. После того как братишку поймали я наконец почувствовал хоть одну осознанную эмоцию и, вопреки обстоятельствам, мне захотелось… смеяться. Без причины и без остановки, просто смеяться, содрогаясь до судорог в животе. Пока это желание пыталось завладеть моим детским мозгом, тело уже во всю билось в страшном и зловещем истерическом приступе смеха, корчась на псевдодеревянном полу. Я и не заметил, как санитары вкололи мне что-то, отчего мир стал куда более мягким и плавным и все тревоги отступили на задний план, мне захотелось спать. Последующие месяца прошли как в кошмарном сне, из которого мы с братом все не могли проснуться. Да и чувствовали мы себя так, как должны себя чувствовать, наверное, лунатики, бродящие во сне наяву. На похоронах матери собрались все ее коллеги, друзья и знакомые. Были и деревенские, что могли помянуть добрым словом нашу маму. Не было лишь родственников, ибо последний из них – бабушка по папиной линии, умерла двумя годами ранее. Даже с опусканием закрытого гроба с мамой, нам со Стасом так и не пришло осознание того, что ее больше нет. Должно быть потому, что мы не видели ее мертвенно-бледного, противоестественного лица – гроб был закрыт на всем протяжении церемонии и, только теперь, я понимаю, почему он был закрыт – смотреть на обезображенное лицо родного человека было бы еще страшнее. Именно на похоронах, впервые за всю свою жизнь, отец взялся за рюмку алкоголя, и дальше стало только хуже… Через три месяца отца выгнали с работы на заводе. Он слишком часто пропускал смены, а на последнюю из них и вовсе пришел «под градусом». И раньше хоть работа его немного останавливала от бесконечной пьянки со своим отражением, но теперь он не просыхал ни дня. Мы с братом старались появляться дома как можно меньше и как можно позднее, когда отец уже спит. Нашим убежищем стала сторожка лесника на самом краю деревни: она явно видала и лучшие времена, но она стала для нас первым «нашим» домом. Мы проводили там все свободное время и именно там мы поклялись, во что бы то ни стало вернуть маму. - Мы найдем способ обмануть судьбу – абсолютно серьезно говорил маленький Стас – Вместе мы сможем это сделать! И доказать всем, что смерть можно победить! Именно там мы начали собирать книги из районной библиотеки и с полок наших незадачливых соседей. Мы собирали трактаты по философии, математике, физике, такой необычной для нас тогда науке, как теология. И изучали их, от корки до корки. Стас не по годам умел хорошо читать и писать, а потому самостоятельно, без моей помощи изучал труды Ницше и Перельмана. Мы даже предположили, где находится наша мама – это место называется Лимб, если верить «Божественной комедии» Данте Алигьери. Именно там, на его бескрайних просторах и должна блуждать она. - Надо рассказать это папе! – предложил Стас – Он, конечно, не поверит, но мы убедим его! Это был последний день, когда мы видели отца. Мы сбежали от него глубокой ночью, просто бежали, в чем было, и что было взяли с собой. Мы бежали от того человека, что не был уже нашим отцом – он был лишь тенью от него, алкоголь убил хорошего человека, коего некогда звали Дмитрием Каиным. Он тогда перебрал, взял лишнего на себя. И из-за непрекращающегося запоя, видимо, совершенно поехал крышей: ему приходила наша мама, хотя, должно быть, это была наша классная руководительница, рассказывающая о наших «успехах» в учебе. Мы уже очень давно не появлялись в школе в соседнем селе, куда более крупном, чем наше, и это очень беспокоило Святославу Ивановну, ибо прежде мы были прилежными учениками. Отец ждал нас ночью, когда мы вернемся из нашего убежища, и ждал с ружьем наперевес. Он кричал, матерился, обзывал нас самыми последними словами, говорил, что мать умерла из-за нас и хорошо, что она не видит, кем мы стали. Стаса вновь проняла истерика от гадких слов отца, но тот, вместо того, чтобы успокоить своего сына, велел тому «заткнуться или я вышибу тебе мозги, и ты увидишься со своей мамашей!» Всерьез переживая за жизнь брата и свою я что было силы швырнул пузырь с водкой в отца. Тот прилетел четко в переносицу последнего и отец, скрючившись от боли и что-то бубня под нос, выронил ружье, что с грохотом надвигающейся бури упало на пол. Я же взял брата за руку и выбежал из дома. И мы бежали, босиком, по каменистой дороге, но нам долгое время было плевать на боль, ибо, как потом оказалось, я сломал мизинец правой ноги об какой-то камень и совершенно не заметил этого. Мы бежали по трассе почти до рассвета, пока случайный патруль милиции не встретил нас. Мы даже хотели от них скрыться, ибо вдруг они вернут нас обратно к тому чудовищу, что было нашим отцом. Однако, они нас доставили в участок, нашли более теплую одежду для нас, правда временную и, отпоив чаем с печеньем, стали слушать наш рассказ. Участковый полицейский, лейтенант Захаров, был знаком с нашей мамой и был знаком и с трагедией, что постигла нашу семью. Он очень близко к сердцу принял наш рассказ и пообещал найти нам «новое убежище, подальше от такого злодея» и сказал, что «отца перевоспитают». Мы еще два дня пробыли незваными гостями в окружной дежурной части, пока за нами не приехала женщина в строгом костюме. Она представилась Светланой, ее звали совсем как маму, и сказала, что теперь мы будем жить у нее под опекой, как и множество других детей, что попали в схожую ситуацию. Тогда мы считали, что это будет прекрасной идеей – жить под защитой такой доброжелательной дамы в окружении сверстников, с которыми мы сможем поделиться самыми сокровенными тайнами, ибо они прошли через то же самое, что и мы! Я еще никогда так не ошибался в своей жизни! В первую же ночь в нашей комнате на десятерых мальчиков был устроен «допрос с пристрастием» по поводу того, кто мы и с кем мы будем. И это были не милые беседы, где каждый изливает друг другу душу, нет, это был жесткий допрос с применением силы. Местный пахан, Пашка Сизый, явился к нам лично. Это был высокий худощавый парень с лысой головой и чем-то похожим на татуировки, нарисованными шариковой ручкой на кистях рук и шее. Он и его банда держали в страхе весь приют, собирая дань и требую подчинения от каждого из местных. Даже девочки и те боялись подходить близко к кому-либо из их гоп-компании, хоть Пашка и позиционировал себя как «джентльмена» и никогда бы не тронул девчонку, это «не по-пацански». Перед нами стоял простой выбор: быть охотниками или жертвами. И, естественно, беспризорники Сизого были как раз охотниками. Жертв же били, унижали и вытрясали из них все до последнего: будь то просто милая безделушка или его обед в столовой. Первые два года нашего «заключения» в детском доме были самыми тяжелыми, мы даже пытались сбежать несколько раз из этого «дивного» заведения, но внутренний периметр пансионата тщательно охранялся, а всех сбежавших «постояльцев» вскоре отлавливали и возвращали обратно. Директор же, та самая Светлана, не могла никак защитить нас от нападок бандитов Сизого, так называемых «Псов». Она лишь могла оных строго пожурить у себя в кабинете и не более. Естественно после подобных вызовов наших обидчиков на ковер к директору нас с братом ждала еще большая травля с их стороны. - Стукач и Сосунок! – именно подобных кличек и удостоились я и Стас соответственно от банды Псов, правда, по прошествии последующих лет жизни в интернате эти обидные прозвища становились все менее применимы к нам… Понимаете, все прочие обитатели детдома боялись как черт ладана каждого, пускай даже самого слабого и занюханного из Псов, и потому, когда те цеплялись к кому-либо, то в душе прочие радовались, что цеплялись не к ним. Естественно никто даже и не задумывался, чтобы заступиться за кого-либо из жертв, да и чего греха таить, я и Стас тоже боялись их те первые два года жизни в доме. Ровно до того момента, когда кто-то из Псов, уже не помню как звали того парня, посмел отобрать обед у одной из девчонок. Маленькая, хрупкая, подобная спице, маленькая девочка, жившая еще раньше нас в этом интернате, я часто замечал, как Стас заворожено смотрит на нее, даже как-то раз спросил у братика «Неужели влюбился?», на что получил резкое «нет!» и пояснение, что она, кажется, очень похожа на нас с тобой. Я думал что Стас тогда имел ввиду внешнюю схожесть, хоть и мы, два зеленоглазых блондина, не были сильно похожи на нее: кудрявую, рыжую, с узким, худощавым лицом и глазами, цвета индиго. Как оказалось, он говорил про схожее поведение: несмотря на то, что все дети, кроме Псов, были большей частью независимы друг от друга, словно добровольно соглашались на изгнание и нелюдимость, она, как и мы, старалась завести дружбу ну или хотя бы переброситься парой слов с каждым мимо проходящим ребенком. Она жаждала общества, как и мы. В тот день Стас хотел подойти к девочке, познакомится, быть может даже позвать ее за наш скромный обеденный стол, где кроме нас сидело еще три парня: Ваня Кривой, Леша Тюлень и, мой тезка, Костя Рыжий, с которыми в то время наше общение ограничивалось лишь «привет-пока», но после того дня эти трое стали нашими с братом преданными соратниками в борьбе с Сизым. Да и по сей день они наши близкие друзья, с которыми мы так и движемся по жизни и после выпуска из детдома. Девочку ту звали Настя, за цвет волос ее прозвали Рыжей, и когда мы с братом зашли в столовую, к ней приставал тот самый заморыш из Псов, говорил какую-то похабщину, способную смутить не то, что девятилетнюю девочку, но и взрослую женщину, распускал руки, да и вообще вел себя вызывающе и отвратительно. Но всем было плевать. А воспитателей пока не было, да и когда появятся, им никто ничего не расскажет – боятся. Не боялся только Стас, взявший волю в кулак и заступившийся за Настю перед этим, куда выше, чем он, не Псом, а скорее Шакалом, лет четырнадцати от роду. - Тебе чего, Сосунок?! Жрачка лишняя осталась?! – угрожающе просипел Шакал еще не до конца поломавшимся голосом. - Поставь… еду девочки… поставь поднос на место! – перебирая слова, нервничая и вздрагивая, как испуганный котенок, приказал Стас. Все в столовой, пусть и стараясь сделать вид, что ничего интересного не происходит, каждой клеточкой тела следили за первым моментом сопротивления воле Псов. Сам Шакал даже на мгновение опешил, потерял способность к речи и, словно повинуясь приказу моего младшего брата, поставил поднос с едой на место, да только лишь ради того, чтобы освободить руки. Вслед за возвращением Насте обеда последовал резкий, как выпад змеи, удар Стасу с правой руки, сломавший ему нос. Братишка упал, то ли заплакав от боли, то ли захлебываясь от хлынувшей из носа крови, а Шакал поставил тому ногу на грудь и склонился поближе, дабы насладиться видом поверженного малолетки. Неужели он думал, что я не заступлюсь за брата? Неужели самонадеянность Псов настолько была велика? Она, по итогу, и подвела их! Я напал на обидчика со спины, схватив того за шею в удушающий захват. С всхлипами Шакал старался всеми способами скинуть меня с шеи, со спины, царапая и разрывая мою одежду, да и меня самого. Отдышавшись, Стас не вставая, все так же лежа на полу с лицом, залитым алой кровью, со всего доступного размаха, пнул Шакалу между ног, отчего из горла последнего вырвался протяжный вопль, сопровождавший оного, пока тот падал на колени. Брат встал напротив обидчика, из глаз которого сейчас польются не то слезы, не то кровь и вновь, что было силы, пнул его ногой в нос, отчего Шакал отлетел назад и упал без чувств. Поначалу мы испугались, что убили его, но тот лишь получил сотрясение мозга и потерял сознание. На вопли Пса вскоре прибежали его стая, воспитатели и директор. Глаза Псов светились злобой, особенно голубые льдинки Сизого горели магическим пламенем ярости, но вендетту им придется отложить, ибо при воспитателях драться нельзя, да и нас на пару дней уж точно направят в изолятор – комнату одиночку с мягкими стенами и без мебели. Правда, в нашем случае заключение было не одиночное, а парное. - Кажется, нас убьют и закопают на заднем дворе! – сказал Стас в конце последнего дня нашего недельного заключения – Зато мы набили тому Псу морду! Братишка был напуган, однако, я увидел в этом противодействии одному из бандитов Сизого возможность сбить с их стаи тот ореол суеверного ужаса, дававший тем власть над другими детьми. Победа над Шакалом стала первым шагом, далее нас ждало главное сражение – наверняка Сизый вместе со остальными захочет свести счеты с нами и, пока еще неизвестно как, мы с Стасом должны выйти из той схватки победителем. - Нет, братишка, мы победим! И больше никто никого не будет обижать, но нужно сильно постараться! - И мы станем героями? - Да, даже супергероями! Стас приободрился, повеселел от мысли, что станет кем-то наподобие Супермена или Бэтмена, разве что только настоящим. Бать может, он в этот момент выбирал суперспособность, которая будет у него. - Костя? - Чего? - А супергерои нравятся девочкам? - У них от девочек отбоя нет! Под конвоем двух санитаров, в сопровождении напуганных, сочувственных взглядов других детей, нас вернули в нашу комнату. Я ожидал там засаду, но было пусто. И тихо. Как в могиле. Быть может, мы уже умерли? Спустя пару минут после того, как санитары оставили нас с братом наедине с тишиной, последнюю прорвал грохот от распахнутой пинком двери. В комнату ввалились Псы во главе с Пашкой. По правую руку от него стоял побитый, не до конца зажививший раны, Шакал. - Поговорим? – просипел главарь, облизнув то место, где раньше был передний верхний зуб, а нынче лишь зияющая чернотой дыра. - Поговорим – повторил я, стараясь не выдать испуга их численным превосходством и тем, что стая явно не была настроена на разговоры. Они жаждали драки, точнее избиения до полусмерти 12 на 2. - О чем с ними говорить, Сизый?! – вопросил Шакал, голосом слезливым и гневным – Кончать их надо! - Верно, нужно вновь проучить этих дебилов! – ответствовал Пашка и медленно, но уверенно двинулся к нам со всей своей сворой, словно смакую момент загона добычи в угол. Они шли и зубоскалилсь, пока мы с братом пятились назад, в отчаянном поиске чего-либо, что спасло нас. И я выхватил взглядом то, что могло нам помочь! То было лицо под кроватью моего тезки Кости, уловившего на себе мой взгляд и, улыбнувшись, приложившего палец к губам в жесте «Тихо!». Под другими кроватями, занятыми и временно пустующими, тоже сидели в засаде другие мальчишки: Ваня, Леша, соседи из комнаты через стенку Коля, Миша и Саша и еще парочка парней, чьи имена я уже не помню. Они знали, что Псы придут за нами! Они ждали этого момента, чтобы вместе с нами выступить против их террора! Мы отступали к окнам до того момента, пока кровати с партизанами не остались позади всей стаи. Теперь они в ловушке, сами того не понимая. Я был даже удивлен, насколько беззвучно из своих укрытий выбрались парни, даже Ваня, прозванный Тюленем из-за своих габаритов. Они что, репетировали это? В любом случае в тот момент, когда авангард стаи хотел ринуться в атаку на нас с братом, в их тыл ударили наши новые союзники, ошеломив тем самым Псов. Теперь численный перевес хоть и был все еще на стороне бандитов, но он уже был не столь катастрофическим, да и на нашей стороне был эффект неожиданности, отчего разбить свору Псов оказалось не такой уж и сложной задачей. Даже проще, чем казалось: Шакал и еще один, щуплый парень с лицом, похожим на крысиную морду, даже не дожидаясь своей порции ударов, упали на пол, лишь бы их не так сильно били; на оставшихся накидывались по двое-трое и под весом своих тел, опрокидывали на пол, где уже на них рушился град ударов и пинков. Пашка же буквально в метре от меня, услышав странный шум и грохот за спиной, обернулся, чем и совершил роковую ошибку, ибо, когда тот вспомнил обо мне и развернулся обратно, то его ждал хороший удар в челюсть, выбивший с треском очередной зуб у вожака бандитов. От того удара Сизый повалился, как и большая часть его братии, на пол, где за него уже принялся Стас, мстя за все обиды и унижения, доставшиеся ему. Самым сложным противником среди Псов оказался сильный, но до безобразия глупый, амбал по кличке Шкаф. Он то и нанес единственные со стороны Псов два удара: подбил мне правый глаз и выбил колено Мише, отчего тот хромал еще месяц-два. Но и он пал под натиском озверевшей в пламени мести толпы мальчишек, возглавляемых, видимо, мной. Когда Шкаф также как и прочие упал и перестал сопротивляться, почти вся его стая сбежала, в том числе и вожак. Подняв глаза, налитые слезами и кровью, тот обиженно произнес «А где?», после чего я скомандовал «Брысь!» и словно слон, испугавшийся мышки, Шкаф неуклюже и смешно, в спешке ретировался. Облегченный вздох прокатился по нашей стае, к которой постепенно приходило осознание того, что мы победили. - Ура! – завопил Стас, бегая по комнате и тряся каждого, словно желая вырвать из сковавшего нас оцепенения и те, вслед за братом, подхватывали радость победы. И радость того, что более Псы не хозяева интерната, нет, теперь здесь будет новый порядок, где никто, никого не будет обижать и задирать, особенно их, первых, кто бросил вызов банде Сизого. – Мы теперь как настоящие супергерои! - Спасибо, парни – огласил я, прижимая рукав своего свитера к ушибленному глазу – Без вас мы бы не выстояли! Тень смущения проскочила по лицам победителей, должно быть, им давно уже никто не говорил слово «спасибо». Но было еще кое-что, словно они не заслуживали благодарности и были смущены еще и этим. - Благодари не нас – ответствовал Леша, потирая рукой затылок – Точнее не только лишь нас! Мы бы не пришли вам на помощь, если бы не эта девчонка – только сейчас я заметил, что за спинами мальчиков стоит Настя, та самая девочка, за которую заступился Стас, и все это началось. Она вышла из-за тени стоявших впереди мальчишек, дабы предстать перед нами воочию и, что-то сказать. - Это меньшее, что я могла сделать за то, что вы меня спасли от того негодяя – по-взрослому серьезно лепетала девочка своим птичьим голоском. Теперь смущение прокатилось и по нам со Стасом, на последнем румянец был более заметен, словно вместо головы у брата оказался спелый помидор. – Спасибо вам. Всем вам. Теперь жизнь в интернате изменится навсегда. - Ты когда-нибудь бывала в изоляторе, Тихоня? – обратился к девочке Ваня. Кажется, Тихоня, было ее прозвищем. - Нет, и не называй меня «Тихоня», эту кличку дали мне Псы. Называй меня Настя. В этот момент через распахнутую дверь в комнату ввалились санитары, воспитатели и избитые и измученные Псы со слезами и испугом в глазах. Разве что кроме Сизого, его с ними не было. Далее следовал долгий, муторный допрос сначала от воспитателей, потом от директора с одними и теми же вопросами и угрозами исключения и отправлением в «малолетку». Во всяком случае, нам с Мишей, лежавшим в лазарете, именно это рассказывали раз десять за тот день, слово в слово. Некоторые воспитатели очень настойчиво убеждали директора в нашей опасности и асоциальном поведении, что нас необходимо направить в психбольницу на лечение, а после перевести в другой интернат, на что директор резонно подмечал «что это ваша оплошность в том, что ваши подопечные так себя ведут! Может быть, вас тоже вместе с ними направить в другой интернат?». Контраргументов у воспитателей на сей довод, не нашлось. А потому было решено, что очередного недельного заключения в изоляторе для нас с парнями будет достаточно, а с Настей стоит провести воспитательную беседу и лишить десерта в столовой на такой же, недельный, срок. Но поскольку изолятор у нас всего один, а участников сего славного действа было привлечено одиннадцать (Пашку и Шкафа тоже признали виновными и хотели наказать в пример стае, впервые за всю историю Псов, ибо до этого они хорошо скрывали свои злодеяния от воспитателей) и изолятор подразумевает одиночное заключение, то решили в комнату с мягкими стенами направить исключительно двух отловленных Псов, а нас запереть по нашим же комнатам и не выпускать и не впускать к нам никого на протяжении всего срока, еду же будут приносить воспитатели, как и домашние задания. За ту неделю мы сблизились с нашими соседями по комнате лучше, чем за предыдущие два года жизни с ними бок о бок, стали настоящей «стаей», но не бандитами, как Псы, нет, скорее противовесом их безнаказанности. «Лига Супергероев» как нас назвал Стас. Но название не прижилось, а потому лишь он так называл нас. Спустя положенную неделю мы вновь встретились, всей группой тех, кто показал, что и Псы могут быть уязвимы. Встретились мы в столовой, не сговаривавшись, сев за один столик. Даже Настя и та села с нами, будучи единственной девчонкой, из всех, что сидит с мальчиками за одним столом. - Как назло всю неделю давали творожную запеканку! – обиженным тоном прозвенела Настя – Это они специально сделали, чтобы я смотрела на нее и облизывалась! - А мне понравилось – ответствовал Стас – Можно было весь день не вставать с кровати, ибо все приносили в комнату! Может, еще как-нибудь проучим Псов? – все засмеялись шутке братишки, однако, он не подразумевал сказанное как шутку. Однако, увидев реакцию Насти, то как она звонко смеялась, позабыл об этом. Прочие дети в столовой молчали, с интересом наблюдая за нами. Пускай они все еще были запуганным Псами стадом, но что-то еле уловимое уже успело в них перемениться, они смотрели на нас с любопытством и… надеждой? Наверное, но бьюсь об заклад, многие тогда думали, что мы можем стать проблемой, еще большей, чем банда Сизого и ничего не изменится, а станет только хуже. В столовую вошла свора. Залеченные и забинтованные, все в синяках, приобретших желтовато-зеленый оттенок. С лицами, сочившимися презрением и злобой, они шли мимо столов к своей обители в углу, из которой был виден каждый, кто в тот момент пришел подкрепиться. Теперь взгляды детей были устремлены на них, даже наш столик замолчал и выставил на них, подобный незримым копьям, взор десятка пар глаз. Проходя мимо столика малолеток, чуть младше Стаса, Шакал не удержался, не смог спокойно пройти на свое место, и ухватил булку с сахаром у пухлого мальчика в очках, сразу же откусив половину и остатки, кинув в оного. - Извинись! – пророкотал начавшимся ломаться голосом через всю столовую я. Псы и не подумали обращать на меня внимания, точнее старались всем видом это показать и пошли дальше – Извинись и отдай мальчику свою булку или тебе не хватило нашего предыдущего «разговора»? – на последнем слове я сделал особый акцент. Теперь Псы замерли и, словно марионетки, единовременно развернулись и угрожающе пошли в нашу сторону. Мы с парнями тоже, не долго думая, встали и пошли навстречу побитой стае. Встретились мы на участке посреди столовой, где был пятачок пустого места, сильнее всего освещенный искусственным белым светом. Здесь, как на арене Колизея, мы, гладиаторы, предстали перед любопытным взором десятков зрителей, жаждущих хлеба и зрелищ. Кажется, очередной драки не избежать… - Ты, кажется, забыл свое место, Стукач! – предъявил мне Пашка, подойдя вплотную и упираясь своей грудью в мою. Вначале я опешил от подобного наглого жеста главаря, но вскоре, подобно тому, выставил грудь вперед, пытаясь перебороть соперника. Господи, должно быть мы со стороны выглядели как два петуха, не поделивших курятник! – Это наше место, мы были здесь раньше, и каждая шавка обязана была нас слушать! Знай свое место, иначе… - Иначе что? – перебил того я, но Пашка не остановился, продолжил что-то грозно мямлить, но его мне не было слышно из-за собственных слов – Вы опять выйдите на нас как шакалы толпой, а после убежите, поджав хвосты, лишь узнав, что у ваших жертв тоже есть зубы? Ты жалок, Сизый! Как и вся твоя братия! Но я не желаю вам зла: мы можем жить в мире, в чем тогда ваша проблема, что вы не видите жизни без оскорбления и унижения других?! – мы не слушали друг друга, лишь тараторили, стараясь перекричать собеседника. Вскоре и между нашими стаями начались подобные соревнования у кого длиннее словарный запас. - А НУ ЗАТКНУТЬСЯ! – проревел голос одного из воспитателей, должно быть его позвал кто-то из их коморки, где те прячутся от нас. – ВСЕ ПО МЕСТАМ РАЗОШЛИСЬ! Бросив друг на друга колючие взгляды, мы медленно разбрелись каждый к своему столу. На сегодня удалось избежать драки… впрочем, более драк между нашими стаями не было. Мальчик в очках, воспользовавшись суматохой, все-таки стащил булку у Шакала. На следующий день Пашка Сизый оставил на пороге записку, адресованную мне, в которой просил встретиться на чердаке интерната, без лишних глаз и поговорить. Хоть все и твердили, что это засада, что для гарантии безопасности лучше пойти с кем-то, хотя бы со Стасом, но я чувствовал, что главарь Псов действительно хочет, наконец, со мной поговорить. И Пашка был действительно один, сидел и пил пиво, предлагаю оставшиеся полбутылки мне, но я учтиво отказался, сославшись на «плохие воспоминания об алкоголе», на что тот лишь фыркнул и сказал «как знаешь». После мы заключили сделку, по которой у Сизого остается его авторитет в стае, то, что я признаю Псов как «главную» банду в интернате, но при том они не будут ни задирать, ни обижать кого либо другого. Они лишь будут дальше играть в свои игры в бандитов друг с другом, ибо другого ни Пашка, ни Псы не умеют. Говоря грубо, мы с Сизым поделили интернат на две сферы влияния, Псов и всех остальных, где никто никого не обижает, но для сохранения авторитета Пашки они, формально, будут считаться главными. - А если я не соглашусь считать вас главными? - А зачем тебе такая проблема как мы? Зачем постоянные склоки и драки? Ты же просто хотел мира для обитателей интерната. Вот ты его и получишь. Иначе же все останется по-старому, понимаешь? И я решил, что гордыня моя не стоит того, чтобы каждый день драться с Псами пока воспитателям этот цирк не надоест, и нас не переведут в другой интернат с другими правилами. Пожав друг другу руки, мы обсудили то, что каждый из нас скажет своей части детей интерната и отправились доносить радостную весть остальным. С тех пор началась эпоха мира и спокойствия. Поначалу, конечно, многие еще боялись Псов, а те, в свою очередь, пытались как-то задрать кого-нибудь из слабых или малолетних. Но вскоре эти нападки прекратились, совместными усилиями меня и Сизого, что дал наказ «кто будет без моего позволения бычить на ребят Стукача, будет иметь дело со мной!». Так шли один за другим дни и годы в детдоме. Под нашим чутким руководством многие дети, и из старых и из новеньких, обретали, с позволения сказать, семью, которой у них не было. Семью, из таких же детей, как и они сами. Появились разные традиции, как например, ночь темного леса, когда по всему дому выключали свет, а самые смелые, те, кто вызвался поучаствовать в ней, должны были провести вне своей комнаты в пустых черных коридорах всю ночь до утра. Была и ночь историй, когда все собирались вместе и по памяти рассказывали либо истории из жизни, либо книги, что они прочитали. Ночь историй особенно любили Стас и Настя: первый за то, что много читал и всегда знал, что рассказать интересного детям (правда многие называли «Божественную комедию» и «Фауста» страшными сказками); вторая за то, что любила слушать рассказы, даже страшные сказки Стаса. А еще любила Стаса… и это не было ни для кого секретом. Кроме, разве что, самого Стаса, не обращающего внимания на наивную влюбленность своей подруги, будущей для него скорее сестрой. И чем взрослее становились Стас и Настя, тем сильнее вторая любила первого. За пару недель до выпуска, того выпуска, когда я должен был покинуть стены ставшего родным интерната, Стас вновь напомнил мне уже о позабытой клятве: «Мы должны спасти маму!» и то, что он, кажется, нашел способ: он узнал о таинственной книге, которую искали немецкие оккультисты на службе Третьего Рейха, так называемое «Аннанербе», в которой описывается опыт путешествия тибетских монахов на тот свет. И что мы просто обязаны найти эту книгу! - Стас, ты уверен, что такое возможно? – спросил я брата максимально учтиво, стараясь его подтолкнуть к тому, что это все сказки, байки, которые распространяют всякие безумцы, верящие в снежного человека и НЛО. Мне не хотелось ранить его нежную, детскую душу, ведь ему было тогда двенадцать – тот самый возраст, когда детская наивность смешивается с гормональным штормом и порождает поистине убийственный коктейль! - Костя, нам достаточно лишь захотеть, забыл? Мы захотели мира в интернате и мы добились его! Воля – вот ключ к управлению миром! – последнюю фразу я слышал от брата впоследствии очень часто, ею он мне напоминал о том, чего мы добились и все благодаря тому, что делали то, что прежде считали остальные невозможным. После выпуска мне и моим, ставшим уже родными, братьям и сестрам по интернату, открылся большой мир, оказавшийся отнюдь не тем райским местом, которым казался из окон третьего этажа. Чтобы жить, нужно было платить, чтобы платить – работать. Но съем квартиры в Китеже – дело дорогое, а нужно было еще на что-то питаться, да и большой мир открывал целый спектр развлечений и интересных мест в которых, в силу своего молодого возраста, хотелось побывать. Я, Ваня и Костя решили временно объединиться и жить вместе, ибо, когда ты не один, а с друзьями – живется проще, быть делить легче, да и банально не так скучно. Это наше временное сожительство продлилось до 21ого года, на протяжении которых мы, как и все юноши нашего возраста, перебивались случайными подработками, знакомствами и женщинами, периодически пытаясь покорить вершину в виде высшего образования, но как-то безрезультатно. Иногда, на выходные дни, к нам отпускали погостить Настю и Стаса, самых близких из тех, кто еще остался в интернате. Стас и ребята все еще поддерживали мир и дружбу между детьми, однако, с каждым днем соратники Стаса становились все более горделивыми, они словно стали упиваться своей приобретенной властью. Кажется, вскоре они станут новыми Псами, но, беспокоило подобное лишь нашу «сестру не по крови», Стас же еще сильнее погрузился в себя и изучение разных магических практик и научных теорий. Не так давно, примерно полгода назад, в библиотеку при интернате поставили несколько компьютеров и провели Интернет и день этот стал праздником, на ровне с днем рождения и новым годом для брата! И пока другие незаметно качали и смотрели порнушку, Стас читал, изучал и познавал все, что связано с загробным миром. Особенно он искал подсказки на то, где находится та самая книга, которую в 39ом году искали немецкие колдуны. Настя тоже беспокоилась состоянием Стаса. Она прекрасно знала нашу историю, как знала она и про клятву. Она старалась отвлечь Стаса от бесплодных поисков, но все бес толку: он только обижался, порой приходил даже в ярость, кричал про то, что мы лишь боимся дотянуться до небес, а потому считаем это невозможным, и долгое время не разговаривал с ней. Конечно, Стас после приходил и извинялся перед «сестрой», но и поиски он бросать не собирался. Уединившись на лестничной клетке с Настей, выйдя покурить и попросив ту составить себе компанию, я спросил о том «как у нее на личном фронте», на что получил такое грустное, такое тоскливое, но все еще с искоркой надежды «без перемен». Она все еще оставалась верна своему единственному возлюбленному, моему младшему брату, а тот все еще не обращал на столь видную девушку внимания. А ведь она действительно была одной из самых красивых девушек, что я видел за свою жизнь: молодая, полная жизненных сил, с узким, гладким лицом, обрамленным темно-рыжими, огненными кудрями и голубыми, как два озера среди пожара, глазами. С в меру широкими бедрами и в меру большой грудью, с фигурой модели из модных журналов. Настоящий необработанный алмаз, который мимо себя пропускает Стас! В тот момент у меня даже промелькнула мысль «А может мне позвать ее на свидание? Не забрать себе этот алмаз?». Но она бы не согласилась, нет, и хорошо, что я не позвал – только разрушил бы нашу долгую, крепкую дружбу. Примерно в то же время, где-то между 21 и 22 годами как гром среди ясного неба объявился еще один наш старый «друг» из интерната – Сизый. Он оказался куда более прытким на пути покорения большого мира, нежели я с парнями. Неизвестно благодаря кому и когда, но тот сумел заполучить в свое владение сначала центральный китежградский рынок – пережиток трудного времени нашей страны, который вот-вот должны были разогнать и построить там торговый центр, а после стал одним из владельцев того самого ТЦ. Теперь у него было достаточно денег для относительно сносной, не бедствующей жизни успешного мужчины, но тому было мало – он всегда рвался к признанию и власти, а на этом тернистом пути ему были нужны помощники: такие же грызущие до последнего вздоха землю зубами, дабы добиться того, чего они хотят. Такие же люди, как мы. За весьма солидную плату и обещание покровительства со стороны Сизого и его людей, мы согласились стать его помощниками и проворачивать самые разные дела, сомнительной законности. Не то, что бы тяжких: до убийств, рэкета и тяжкого физического насилия не доходило. Но вот припугнуть кого-то, или провести пару тонн нержавейки в обход проверки на заводе сразу к нам и за бесплатно, или потом перепродать эти же пару тонн подороже, да без налогов и лишних вопросов – это да. Так, шаг за шагом, год за годом, я, Ваня и Костя богатели, заимели по собственной квартире в городе и по даче за городом. Из ностальгических чувств я хотел купить и наш старый дом в Алметьево, но с ужасом обнаружил, что он не значится в реестрах недвижимости. Нет, он не был снесен – деревня просто умерла и исчезла с карт, как и большая часть домов в ней. Правда наш все еще стоит, хоть и полуразвалившийся. Но я его не хотел восстанавливать, ибо хоть в нем прошло все наше с братом детство, но он стал символом того, как наш мир рассыпался в прах. К слову поиски отца тоже ни к чему особо не привели: на заводе, уже переставшим быть секретным, производящем трактора, ничего о нем не знали, а соседи в Алметьево уже давно отправились в мир иной вслед за своими полуразвалившимися домами. Примерно к тому моменту, как я закончил безрезультатные поиски отца, в интернате настало время выпуска. Того, который отпускал в свободное плаванье Стаса и Настю. Оба моих самых родных человека перебрались на первое время жить в мою, к счастью, трехкомнатную квартиру. Правда, я уже по прошествии лет успел позабыть, что такое жить вместе с кем-то еще. Нет, вы не подумайте, я не был изгоем, но со мной жили после нашего разъезда с парнями лишь мои мимолетные пассии от силы по месяцу. Здесь же я понимал, что брат с «сестрой» будут жить у меня минимум года два-три. Однако, я все равно большей частью даже эти два года бывал дома либо в одиночестве, либо в компании Насти и ее подруг из пед-университета. Стас, подобно мне в его годы, подрабатывал то там, то сям, параллельно самостоятельно изучая, помимо оккультных текстов, архитектуру и графику. То также как и мы помогал Сизому в его становлении важной политической фигурой в Китежграде, в частности именно благодаря удачной махинации с голосованием и запугиванием некоторых кандидатов, Пашка, ставший Павлом Астаховым, выбился в кресло мэра, метафорически выпнув с этого места Виктора Рейна – личность влиятельную, обросшую множеством легенд и небылиц вокруг собственной загадочной персоны. Виктор стал мэром в самом конце девяностых и продержался в этом кресле добрых двенадцать лет, параллельно занимая должность губернатора и был видным политиком, восстановившим, к примеру, старинный православный собор, один из шедевров архитектуры, выполненный в греческом стиле, как мне говорил Стас. Кроме того, основал несколько благотворительных фондов, спонсировал научную и образовательную деятельность, уделяя особое внимание археологам и историкам, изучавшим прошлое Китежграда. И его действительно любили и уважали люди, хоть и побаивались в силу его генетического недуга, из-за которого он не мог находиться на солнце дольше пары минут, не боясь получить тяжелые ожоги, ко всему прочему, имея красные, налитые кровью, глаза. За глаза его называли «граф Виктор», по аналогии с Дракулой. За столь грандиозную победу над достойным противником, Пашка готов был озолотить Стаса и потому дословно сказал «считай я сегодня твоя золотая рыбка – загадывай желание». А желание Стаса было простое, как и все эти годы: вернуть маму. Но скажи он такое Сизому, все бы подняли его на смех, посчитали бы маменькиным сынком, а то и вовсе безумцем. Потому братишка попросил оплатить ему полугодовой тур в Тибет и все расходы там, в горах. Желание удивило золотую рыбку по имени Пашка Сизый. Но он уже пообещал что угодно, а потому пойди тот на попятную, то потерял бы авторитет среди своей новой стаи. А потому на следующие полгода Стас без вести пропал в Тибете и лишь одному ему известно, что с ним там произошло и как продвигались его поиски. Разве что известно то, что он нашел то, что искал… За те полгода, к слову, моя жизнь тоже сильно переменилась: благодаря поддержке Сизого я открыл собственную строительную кампанию «Каин девелопмент», фишкой которой было недорогое, функциональное жилье с нетипичным архитектурным стилем, созданным и спроектированным Стасом, а после доработанным моими наемными архитекторами. «Небесный стиль», как его назвал брат, создавал иллюзию невесомости здания с этими плавными, подобно волны, переходами, колоннами, окнами и арками – все здание напоминало строение кости под микроскопом и подобно последней оно было прочнее стали. Ставшему современным мегаполисом-утопией Китежграду были необходимы подобные дома и неудивительно, что те возымели ошеломительный успех среди горожан: в пяти первых новостройках «Небесного стиля» под чистую были выкуплены все квартиры и, естественно, проблем с деньгами и на стройку, и на собственные нужды не было и в помине. Примерно одновременно со становлением «Каин девелопмент», как руководящей градостроительной конторой в Китеже, я познакомился с Мариной, одной из подруг-однокурсниц Насти. Эта стройная девушка с темно-каштановыми волосами и бездонными черными глазами, что смотрели из-под очков кошачьим игривым взглядом, просто околдовала меня, это было как любовь с первого взгляда, с первого слова «Привет!». Неудивительно, что вскоре я предложил Марине переехать ко мне и жить вместе, на что «сестра» отреагировала с неописуемой радостью, но все же с тенью печали, ибо она теперь становилась лишней в этом доме. В последние дни нашего сожительства с Настей я заметил, что с девушкой что-то не так, не в ментальном плане, нет, она словно стала бледнее обычного, часто стала спать днем как убитая и, хоть, и не жаловалась, но часто хваталась за сердце, будто внутри что-то болит. Она только через три месяца после возвращения Стаса призналась нам, что у нее выявили рак легких на третьей стадии, и что лечение все это время не возымело успеха, даже химиотерапия, из-за которой исчезли столь прекрасные бронзовые локоны, не помогала. Я никаких средств не жалел на лечение сестры, готов был отправить в любую клинику в любой части света, но сама Настя мне объяснила, с высоты своих познаний в онкологии, что это бесполезно – у нас, в Китеже, итак самые лучшие врачи, если они не справятся, то не справится никто! Марина даже, в одно время, начала ревновать меня к Насте, сомневаясь в моих «чисто братских чувствах» по отношении к ней, и ее можно понять, правда, но я ничего не мог сделать с этой привязанностью к девушке, которая для меня так и осталась восьмилетней Тихоней из интерната. Я не мог бросить ее в столь трудный час! Я должен был ее спасти! Но вот у Стаса на нее были иные планы… Со стороны могло показаться, да и что греха таить, всем так и казалось, что, осознав давнюю истину «memento mori», Стас, наконец-то, ответил взаимностью Насте, стоило лишь той заболеть раком. Он буквально дежурил возле ее палаты 24 часа в сутки, не отходя, практически, ни на минуту, разве что по понедельникам отлучаясь на три-четыре часа по своим «рабочим делам». Он делился всеми новостями, клялся девушке в любви и верности, клял себя слепцом и дураком, что раньше не обращал на нее внимания и что времени у них осталось так мало. А после, будто противореча предыдущим словам, обещал, что если врачи не спасут ее – он в ярости расправится с ними, а после и сам отправится вслед за ней на тот свет. Настя, конечно же, отговаривала Стаса от столь радикальных действий и тот, хоть поначалу упирался и продолжал стоять на своем, вскоре успокаивался и больше не грозился вендеттой докторам. Все верили в эту внезапно проснувшуюся любовь внутри строптивого и нелюдимого Стаса, все, кроме меня, ибо я знал план брата. Он пришел ко мне в кабинет через три дня после своего возвращения и предъявил находку: оставленную в одном из старых, разграбленных Тибетских монастырей книгу «Greifen Sie nach dem Himmel» - подробное изложение экспериментов немецких ученых по созданию «перфоратора реальности Deus Ex Machina 1», особого аппарата, благодаря которому с того света можно было вернуть душу и сознание важных партийных лидеров Третьего Рейха в случае смерти последних. Я до последнего не верил в существование этой книги, а потому, после представления мне этого дьявольского манускрипта, с содроганием и вновь проснувшимся детским любопытством слушал план младшего брата. - Для обеспечения перехода в Лимб необходимо три человека: оператор, испытатель и саттелит. Оператор, непосредственно, будет находиться за экранированным пультом управления аппаратом, его единственная функция – запустить процесс переноса испытателя по ту сторону реальности и обратить оный вспять через 42 секунды после начала эксперимента. Испытатель же должен будет отыскать в Лимбе необходимую душу и, вернуться обратно. Поскольку на том свете время отсутствует как понятие, положенных 42-ух секунд будет вполне достаточно. Саттелит будет выполнять роль спутника, проводника и жертвы, необходимой для переноса одной души из Лимба обратно, в материальный мир. Тело саттелита, непосредственно после переноса в него новой души, саморегенерирует по принципу «эффекта Лазаря» и будет содержать в себе память, душу и сознание того, ради кого и был затеян весь эксперимент. - Боже… - промолвил я и, на манер безумца, запустил руки в волосы и крепко сжал их, словно желая выдернуть их - …и кого ты хочешь убить ради этого?! Это безумие, Стас, безумие! - Это реальность, Костя, все, о чем мы читали в детстве, понимаешь? Мы победим смерть! Мы спасем маму! - Кого?! - Я еще не знаю! Думаю, что найти отчаявшуюся женщину, пообещав взамен ее жизни безбедное существование ее семьи, не составит труда… Как оказалось, найти подходящую «отчаявшуюся женщину» не так то просто: хоть все кандидатки знали, что по итогу эксперимента те умрут, их пугала сам факт «противодействия Богу». Как же много оказалось среди подобных людей верующих, я даже раньше себе представить подобного не мог! В какой-то момент я даже поверил в то, что эта неудача в поиске достойной жертвы для перехода в мир иной, наконец-то остановит Стаса и он бросит этот бесчеловечный эксперимент! Но, в глубине души, я понимал, что брата уже ничего не остановит… он ведь уже в шаге от победы над смертью! И когда Стас внезапно «вспомнил» о своих чувствах к Насте я все понял… Он знал, что «сестра» уже одной ногой в могиле, что она любит его больше кого-либо на свете, больше жизни и готова будет пойти на все, даже на противодействие Богу и природе, всё ради него! - Стас, ты что творишь?! – вырвалось из моих уст, когда мы стояли у подъезда нашего дома. На улице стоял легкий мороз с крупными хлопьями снега, опадающими с небес. То были последние числа ноября – Ты хочешь убить Настю? Ей итак остались считанные дни, ты знаешь – опухоль неоперабельная! - Ее смерть не будет напрасной – равнодушно ответил брат и закурил. Впервые за всю жизнь мне захотелось ударить брата, ударить с такой силой, что треск его костей сложится в громогласное «ОСТАНОВИСЬ!». Но я боялся, что могу не сдержаться и отправить одного из последних родных людей на тот свет, к матери. – Ты прав, она скоро умрет. Так и в чем разница от чего именно? - Она никогда не согласится на это! – крикнул я, да так громко, что, должно быть, перебудил всех соседей. Но крик тот был скорее отчаянным, чем утвердительным: я знал, что она согласится, просто не хотел верить в подобное. И самодовольная ухмылка того противоестественного зверя, что уже не был моим братом, нет, то был один из тех немецких маньяков-ученых, написавших тот трактат, лишний раз подтвердила мои мысли. Настя уже обо всем знает и она согласна умереть. За те два месяца, пока Настя лежала в онкологии под надзором врачей, боровшихся за продление жизни своей пациентки, Стас, помимо того, что, по иному не скажешь, втирался в доверие к «сестре», он, подобно капитану Немо, под разными именами, с разных банковских счетов заказывал компоненты для перфоратора реальности и по лично доработанным чертежам сооружал этот адский механизм в одном из складов промзоны, раньше принадлежавшей Сизому, а теперь нам с братом. Вчера он представил мне продукт своего безумного гения: отвратительный металлический обелиск, напоминавший своих каменных собратьев из Египта, усеянный сотнями клемм и проводов, большинство из которых отходили к двум круглым платформам: одна для испытателя, одна для саттелита. Помимо платформ провода соединяли с обелиском еще и экранированную кабину оператора с двумя пультами управления: один пульт для отправки, второй для возврата. Стас вновь был абсолютно спокоен и равнодушен, точнее старался выглядеть таковым: его маска холодной отрешенности, наконец, дала трещину и в моментах, всего на мгновение, на его лице проступали страх, скорбь и сожаление. Казалось, если слегка надавить именно сейчас на него, то брат отступит от своего дьявольского замысла в шаге от исполнения и я должен был отговорить его… предпринять еще одну попытку… но не смог. До сих пор не понимаю, что на меня нашло, но я почувствовал вселенскую усталость от всего, что произошло за последние месяцы, а может и годы. Во мне просто резко пропали силы что-либо делать, в том числе и отговаривать Стаса. Под конец нашей встречи с братом я лишь холодно подтвердил, что понял принципы работы перфоратора реальности, взял составленный им буклет с инструкциями и, выйдя из склада, отправился домой даже не попрощавшись с последним… - Костя, ты чего? – знакомый голос, пусть и слегка сонный, вырвал меня из плена размышлений. На кухню заглянула Марина, одетая лишь в одну из моих белых рубашек и щуря глаза от ударившего в них света. - Бессонница мучает – ответствовал я, пока мой сонный ангел подкрадывался ко мне сзади. – Важная встреча с одним из людей Сизого – естественно я не посвящал ее в наши с братом планы. Пускай это было и некрасиво с моей стороны, обманывать ту, которую люблю, но для сохранности ее же психики ей лучше не знать с каким безумцем та связалась. - Нет ничего более успокаивающего, чем мягкая постель – зевнув, пролепетала она, обвивая руками мою шею сзади и чуть повисая на той – И меня в той постели… И правда, нет лучшего антидепрессанта и успокаивающего одновременно, чем моя Марина. А потому, встав из-за стола, я взял свою спящую красавицу на руки, такую хрупкую и нежную, и направился вместе с ней в спальню, где мы и занимались любовью, кажется, до самого рассвета. Тревожные мысли, наконец-то, покинули меня…