Забвение

Но обещанного мне забвения не наступило. Я открыл глаза, услышав шум разбивающихся обо что-то волн, и обнаружил себя лежащим в лодке, той самой лодке Харона. Однако самого проводника не было, лишь скомканный кусок бумаги. Вокруг стояла ночь, но неестественная и беззвездная. Это была та самая пустота, что поглотила весь безвременный мир и если бы не светящий тусклым желтым светом фонарь на трости на носу лодки, то небо сливалось бы с водой, что простиралась, как и многое в этом мире, во все стороны от горизонта до горизонта. Так черную воду можно было хотя бы отличить от неба по тому, что она давала отсвет от свечения фонаря. К тому самому фонарному столбу и был примотан кусок бумаги, на котором, мелким почерком что-то было написано. «Солнце, я знаю, что произошло и как тяжело тебе сейчас приходится, но сдаваться еще не время. Я знал, что после суда ты попадешь именно сюда, и потому оставил здесь лодку, дабы ты не канул в Лету. Я верю в то, что ты сможешь все исправить, но для этого тебе придется проплыть всю реку забвения до конца! Там, на другом краю ты встретишь того, кого ты когда-то назвал «богом». Есть только несколько вещей, которые ты должен соблюдать, дабы река не поглотила тебя: молчи и не привлекай забытые души; не касайся воды и не ныряй в нее; искренне желай исправить все, что ты натворил. Надеюсь, я не зря в тебя поверил» - записка была подписана снизу «Харон. Проводник Ахерона» Должно быть, это действительно еще не конец. И у меня есть шанс все исправить, да только есть ли в этом смысл? Анафемы больше нет, Секунды тоже, Весту, скорее всего, ждала та же участь, что и первых двух, а Матфей… он был самым невинным созданием из всех, что я встретил в этом мире, хоть и встретил я их не так много. Я сел возле фонаря, поджав колени к груди, и стал смотреть в пустоту, пытаясь разгадать смысл того таинственного рисунка, что вычерчивал тусклый свет по гребням волн Леты. Среди одной из этих волн показалось лицо. То было лицо молодой женщины, я ее словно где-то мельком видел, может на улицах Сигила. Затем всплыло еще одно лицо, теперь уже мужское. Затем еще два, три, десятки и сотни лиц заполнили все зримое пространство вокруг меня. Где бы не падал свет фонаря, везде в воде были лица людей, что канули в Лету и, казалось, что вот-вот они откроют глаза и уставятся на меня. Среди всех этих лиц, наконец, показалось одно знакомое, даже несколько: Оракул; те три друга, что рисовали схемы; девушка в монашеском одеянии; Мария… Матфей… Он был в центре всей процессии лиц, бывшие схоласты словно окружали и обнимали его, говорили и в забвении, что он не один, что они рядом. Какое же чудовище могло сотворить такое с этими людьми? Что они немые и без чувств, но, все еще ощущая узы дружбы и родства между друг другом стараются быть ближе к самым дорогим и близким! Этим чудовищем был я… «Чудовище! Чудовище!» - лица молчали, но многоголосое эхо с улиц Сигила гудело внутри моей головы, разрывая ее на части. Эхо кричало, заставляло меня заорать «Отстаньте, я не сделал ничего плохого!», но это поставило бы крест на всем моем путешествии. Нет, я должен был терпеть. И терпел я долго… очень долго… в материальном мире должны были смениться целые эпохи, пока я свыкался с фоном кричащей сонмы голосов. После я и вовсе перестал обращать на них внимания, стараясь отвлечься новым хобби: разглядыванием лиц людей, пытаясь понять, кем они были до и после пробуждения. По прошествии черт знает, какого периода времени, словно его течение я снова начал ощущать, лица начали редеть и уже не так плотно заполнять всю поверхность реки. После же и вовсе исчезли, закончились пропащие души в этом царстве небытия. «…из твоих уст он звучал неоднократно…» Я уже давно не задумывался над смыслом этих слов, кои мне сказал Оракул, казалось, уже в прошлой жизни. Я не отвечал на вопрос «почему мы здесь?» никому, да и похожего чего-либо на ответ, на подобный вопрос никому не называл! Хотя, вопрос «почему Я здесь?» уже казался решенным: я хотел сюда попасть. И хотел попасть из-за Весты… причем она вообще тут? Я вновь вспомнил последние мгновения, когда я ее видел: то разрывающее сердце всеобъемлющее горе, что поглотило женщину. Это невозможно передать словами и уж тем более лучше никогда не чувствовать на собственной шкуре. Но я понимал ее. Она была в шоке после пробуждения, лишь осознав, что мертва. А тут на нее обрушили правду, что она умерла по собственной воле из-за трусости и гордыни… Но как я связан с этой женщиной? Быть может, мы были знакомы? Или она, как и Секунда с Анафемой пали жертвой моих экспериментов? Нет, если я ради нее и отправился сюда, то она не могла умереть из-за этого. Но что это должен быть за человек, ради которого я бросил все на чашу весов и кинулся в пекло? Бросил все, в том числе и девушку, что меня любила… Теперь я действительно понял смысл фразы «двуединые сестры», которую так небрежно обронил еще Оракул. Они – одна душа, расколотая на две части. Словно эмоции оставили Анафеме, а сухой разум и логику оставили Секунде. Да, эта моя мысль покажется странной, но именно Секунда была вместилищем логики: она просто избрала маску позитивных эмоций: радости, любопытства, веселья как наиболее оптимальную с точки зрения восприятия другими людьми модель поведения. Ведь мы не будем спрашивать у счастливого человека «почему ты счастлив?», нет, мы скорее у грустного спросим «что тебя печалит?» Только холодный и лишенный эмоций разум мог сделать подобные выводы! Свет фонаря вновь выхватил что-то кроме бесконечных черных вод. Среди них, на волнах качалось тело девушки в насквозь мокром платье, цвета неба. Та девушка была высокой, ростом примерно на пол головы ниже меня с длинными до ключиц кудрявыми бронзовыми волосами. Она качалась на волнах как листья, случайно упавшие с деревьев в течение Ахерона и вновь, что-то давно позабытое и знакомое пыталось пробиться сквозь засвеченную память. Эти изгибы фигуры, эти черты лица, эти волосы, эти стройные как спички ноги и руки… Это была Анафема, ну или если угодно, Секунда! Только без того бесформенного больничного халата и с густой шевелюрой. Она тоже отправилась сюда, в Лету, должно быть после того, как бросилась спасать меня. Мне так хотелось вырвать ее из холодных объятий этой противной черной воды! Хотелось прижать к себе, согреть и сказать это избитое «все будет хорошо», но нет, я должен этому сопротивляться! У меня есть шанс ее спасти, но для этого нужно проявить волю, держать себя в руках и доплыть до конца Леты. Иначе мы будем вместе, навсегда, но и как Матфей с его семьей будем в царстве вечного небытия. Я долго смотрел вслед исчезающему вдали тельцу девушки, что качалась на волнах в таком прекрасно сидящем на ее стройной фигурке платье. Как только свет перестал выхватывать последний край ее мокрых волос, я пообещал себе, что сделаю все возможное, лишь бы она вернулась назад, в мир живых. Лишь бы Настя вновь была жива… Настя? Да, это была она! Та самая девушка на фотографии, та самая девушка в палате со «средним мной»! Это была она! И она все это время была со мной! Вернее «они» - Настя, на время этого бесконечного путешествия по миру без времени стала Анафемой и Секундой – двумя осколками разбитого зеркала. А этот «средний я», наверное, мой брат – к кому еще я мог прийти с ошеломляющей просьбой дотянуться до небес в прямом смысле этого слова? Да и к тому же он очень на меня похож, даже, возможно, мы близнецы. Ну или в крайнем случае погодки – все таки он выглядит чуть старше, чуть массивнее меня. А в первом видении в том темном тоннеле с кошмарами был наш отец. Он говорил про двоих сыновей, что остались у него после... чего? Это была больница. Ему было сложно в чем-то признаться нам. В чем? «Но что это должен быть за человек, ради которого я бросил все на чашу весов и кинулся в пекло?» Ради матери… Веста – моя мама. Да, я ради нее старался попасть в царство мертвых и предстать перед Богом! Ради нее я создал этот загадочный механизм, дабы попасть сюда. Ради нее я пожертвовал Настей, чтобы меня впустили сюда. Все ради моей мамы… что умерла тогда, в операционной… по собственной воле, если верить Судье. Из-за трусости и гордыни. Из-за того, что самый дорогой человек в ее жизни ее предал. И она не смогла жить дальше… Ее предал отец… Погрузившись в собственные мысли, я и не заметил, как пристал к песчаному берегу Леты и более никуда не двигался. Должно быть вот он, конец моего путешествия. Я снял фонарь со столба и сошел с борта лодки на скрипнувший под моими ногами песок и побрел вперед. Пришвартовывать лодку я не стал, и потому стоило мне сойти с нее, как та сдрейфовала в свободное плавание по Лете – все равно мне вряд ли придется возвращаться. Вскоре песчаный пляж сменился низкорослым травяным лугом и, двигаясь по тому впотьмах, от силы освещая фонарем только метров пять пространства вокруг себя, я вышел на протоптанную тропинку, ведущую к бревенчатому маленькому домику, похожему скорее на сторожку лесника. По виду, его уже давно покинул последний из хозяев, ибо в крыше зияли дыры от прогнившей соломы и бревен, а сены, ближе к дальнему левому углу, перекосились и просели на полметра в землю. Внутри дома обстановка выглядел не лучше, чем снаружи: входная дверь с грохотом и треском сорвалась с петель, стоило лишь толкнуть ее внутрь; соломенное покрытие слежалось и сгнило; печь потрескалась, побелка отвалилась и лежала кусками битого фарфора на полу. Я поставил фонарь на, явно не внушавший доверия в его надежности, стол и, найдя на полу лучину, засунул ее вглубь светила. Вскоре деревянная щепка воспламенилась, и при помощи нее я зажег настенные кованые светильники возле окна и двери. Последний, к слову, не сразу запылал тусклым оранжевым светом: видимо, промасленная тряпка внутри светильника уже давно высохла. «Неужели именно здесь меня и ждет он – Бог?» - задал немой вопрос я сам себе. Я все еще не решался говорить вслух, ибо вдруг пропащие души, услышав мой голос, поднимутся из Леты и придут ко мне, вытащат из дома и утопят в черных водах проклятой реки забвения! «Значит буду ждать его здесь, хотя бы до тех пор, пока не прогорело все топливо в настенных фонарях» - дал себе указания я и прилег на соломенный настил на печи, куда менее сгнивший, нежели на полу. Казалось, что он еще теплый, будто на нем кто-то недавно лежал. Я просто лежал и смотрел на игры язычков огня в фонаре, рядом с дверью. Ни о чем уже не хотелось думать. Хотелось просто забыться и… уснуть… - Солнце! – голос вырвал меня из полудремы. Нет, не один голос – то был хор голосов! Как тот, что приветствовал меня до пробуждения! – Солнце! – теперь хор из сонма тысяч голосов стал более… упорядоченный, что ли. Каким-то определенным, словно все выбивающиеся из гармонии хора голоса отпали сами собой. Я открыл глаза, словно отвечая на зов, и обнаружил себя уже не в том полуразрушенном доме на печи, нет, я лежал на опушке посреди поля, солнце близилось к закату, ветер ласково колыхал колосья ставшей бронзовой из-за падающего света пшеницы, что окружала эту опушку, на которой я находился! Я встал сначала на колени, протер глаза руками, как-то по-детски, кулачками, и, вновь вернув себе дар зрения, увидел стоящего перед собой мужчину. Взгляд мой был еще немного затуманен, но я отчетливо разглядел на нем черную монашескую сутану, обвязанную канатом вокруг пояса. Под сутаной, вместо исподнего были черные джинсы, что очень странно для монаха. Ноги босые, волосы не пострижены как у монаха-бенедиктинца, свободно падающие золотыми кудрями на лицо… это было мое лицо! Не старше, не моложе – именно такое, какое было у меня сейчас! Этот мужчина был я! - Солнце? – с вопросительной интонацией промолвил имя мой двойник и подал мне руку, дабы помочь встать. То была моя рука, так похожая на все другие, но чем-то отличающаяся – Спустя столько тягот ты сумел прийти ко мне. Я принял помощь странного незнакомца и, опершись на его руку, встал и смотрел в его глубокие изумрудные глаза, словно стою перед зеркалом и любуюсь отражением. Но это отражение не подчинялось мне, оно улыбалось, когда я скорее корчил гримасу замешательства. - Ты… Бог? – придя чуть-чуть в себя, запинающимся голосом промолвил я. Незнакомец в ответ еще шире улыбнулся и отпустил короткий, добрый смешок, какие любил отпускать старик Харон. - Можешь меня и так называть – весело сказал он – Можешь считать меня всемогущим богом, что решил принять твое обличие. А можешь считать меня самим собой, твоим подсознанием, что решило вывести тебя на чистую воду – говорил тот, избирая те же самые интонации, тот же самый тембр, что выбрал бы и я – Все равно оба варианты будут верны. - Значит, я прошел весь этот путь, чтобы предстать перед самим собой? – задал я резонный вопрос богу. - Ты прошел весь этот путь, чтобы понять, что тебе на самом деле нужно в жизни. Для понимания жизни ты должен был умереть – пояснял тот – Ты жил несчастно, скованный данной самому себе клятвой и не способный ее нарушить. Ты не жил – ты существовал. А потому и смерть была для тебя ненастоящей – невозможно по-настоящему умереть, не живя по-настоящему. - А что есть «настоящая смерть»? – вопросил я – Забвение? Кода ты канешь в Лету, и про тебя все забудут? - Нет, дурья твоя голова! – воскликнул бог, вскинув вверх руки – Настоящая смерть – это лишь шаг к чему-то новому, к чему-то следующему, ведь ничто в этой вселенной и в бесчисленных других не появляется и не исчезает просто так! Если ты жил по-настоящему, то смерть – это лишь ступень к чему-то следующему, к чему-то новому! Если же твоя жизнь была похожа на существование, то и ждать тебя будет забвение… Ты пытался спасти мать от забвения, которое ей не грозило, ибо всегда будут люди, что помнят ее добрым словом и делом, но при этом обрекая на забвения самого себя! - Я… кажется, понимаю о чем ты… - Рад слышать! – воскликнул тот и с важным видом обошел меня кругом, будто осматривая – Итак, ты познал вопрос, который тебе был задан? – спросил бог, стоя у меня за спиной. Я хотел обернуться, но тот остановил меня, положив руку на правое плечо – Нет-нет, не оборачивайся. Смотри внимательно, сквозь все эти колосья, и ответь мне! Впереди, за колосьями в метрах пятидесяти виднелась извивающаяся грунтовая дорога, ведущая к богом забытой деревушке на несколько дворов. Некоторые дома в этой деревне явно были забыты и заброшены, а потому полуразрушены. Среди них, казалось, была и та сторожка лесника, в которой я не так давно уснул. И песчаный пляж с рекой, которая уже никак не напоминала Лету – то был не слишком широкий ручей с грязно-зеленой цветущей стоячей водой. Должно быть, люди брали воду исключительно из колодцев, а в эту реку сливали только нечистоты. По грунтовой дороге медленно ехала машина, юркий и маневренный седан, что скорее подходит для городских дорог, нежели для проселочных. И я все понял… - Тот ответ, который я так часто давал… Я его сказал Весте, ответ на вопрос, который мне был задан. Я сказал этот ответ еще в самом начале! – робко начал говорить я, но с каждым словом уверенность в словах только росла – Неважно, что произошло, этого уже не исправить – нужно просто жить эту жизнь дальше! – мне показалось, я будто бы почувствовал затылком, что бог, стоящий позади меня, кивнул в знак согласия – И тратить на это свою жизнь бессмысленно, все равно ничего не получится исправить! И тянуть за собой еще живых родных и близких и вслед за своей жизнью рушить еще и их судьбы – это верх лицемерия, это отвратительно! Нужно просто выдержать удар судьбы и жить дальше! – в этот момент бог похлопал меня по плечу, стараясь обратить на себя мое внимание, и показал пальцем вперед. - Смотри, тебя ждут! – промолвил он, и я вновь взглянул на проселочную дорогу, от которой отвел взгляд, пока вел свой монолог. Седан уже проехал свой путь и остановился возле самого ухоженного из всех двухэтажного дома. С водительского сидения вышла женщина лет тридцати-сорока в платье пшеничного цвета, простого и элегантного покроя, что идеально подчеркивал ее фигуру. Волосы ее были прямые, черные и блестящие, словно шелк. Это была Веста и она, кажется, стояла и ждала кого-то, она словно потеряла этого человека. И этим человеком был я! Я немедленно сорвался с места, мне хотелось обнять ее, сказать, что так сильно соскучился, так хотел увидеть ее хоть еще раз и не во сне, а наяву! Сказать, что люблю ее! - Прощай, Солнце – сказал бог, пока я ошеломленно прорывался сквозь пшеничные колосья. Казалось, пшеница должна быть куда ниже, чем она есть сейчас, но, оказалось, что не сама хлебная трава стала выше – это я стал ниже, я теперь был словно маленький ребенок, ростом не превышавший того же Матфея, а может и ниже. И оттого бежать было еще труднее. - Веста! – крикнул я, стараясь обратить на себя внимание женщины. Голос мой тоже изменился, он более не был похож на мой обычный тенор, нет, он стал тонким и девичьим, детским. Женщина обернулась и удивленно разинув очи, бросилась бегом мне навстречу. - Солнце! – крикнула она, восторженно и радостно, задыхаясь от бега. Мы встретились с ней на самой кромке пшеничного поля, там, где оно заканчивалось и начиналась обочина грунтовой дороги. Я, что было силы, стиснул ее в объятиях и прижался к теплому, мягкому животу. - Солнце… - задыхаясь уже не только от бега, но и от слез, молвила она. Но теперь это были не слезы горя, это были единственные за все время слезы радости – Мое Солнце… - Мама… - также задыхаясь и зарываясь в складки ее платья, щебетал детским голосочком я. Мне хотелось побыть подольше в материнских объятиях, к которым я так долго стремился! В этом таком родном тепле, похожем тепло от лучей яркого зимнего солнца в ясный день: мягкого и нежного, обволакивающего все твое существо пеленой лени и забвения, заставляющий полежать лишнюю вечность в постели и не вставать с нее больше никогда… Взор застилала нега забвения…