Три ступени вверх

«Первый раз я жалею, что я не колдун - Я бы в птицу тебя превратил, И отправил туда, где тебя не найдут, От врагов и от смерти укрыл. Но сейчас я могу только песню сложить, Подарить тебе дивные сны... Остается недолго на свете нам жить, Мы сейчас так друг другу нужны! Я вплету в твои сны отражения звезд Из серебряной чаши с водой. Ты пройдешь по дорогам видений и грез, Что волшебной встают чередой. Но светлеет восток, и исчезла луна, Гаснут звезды в небесной дали... Скрип замка разобьет мир волшебного сна. Просыпайся, за нами пришли...»

©Тэм Гринхилл «Колыбельная для Тэлли»

Затхлый воздух тюремной камеры не давал глубоко вдохнуть, безжалостно сдавливая лёгкие. Каждая попытка набрать его в грудь заканчивалась судорожным сухим кашлем, перерастающем в рвоту. Хорошо, что его уже давно не кормили. Темно. Лишь скупой сноп солнечных лучей проникал в подземелье, через крохотное решетчатое отверстие под самым потолком. Пародия на вентиляцию. Возможно, оно нужно было для того, чтобы он не задохнулся раньше времени? Какая забота. Его губы искривила усмешка. Ещё свежие ссадины на лице отозвались болью, а старые неприятно тянули кожу. Резкий запах керосина ударил в нос. Значит сейчас отопрут дверь. Леви попытался приподняться, но только пошатнулся и осел обратно. Перебитые у голени ноги отказывались слушаться, отзываясь резкой болью и предательской дрожью. Дверь отворилась. Он не услышал скрипа или шагов надзирателя, после недавнего допроса он вообще мало что слышал. Хотя назвать это «допросом» слишком громко. Спрашивать о чём-либо его уже давно перестали. Если человек не раскололся после первого ногтя, то и после десятого будет молчать, ведь так? Леви опустил голову. Волосы отросли достаточно, чтобы скрыть его лицо от непрошенного гостя. — Эй, ты, демон, — надзиратель пнул его по ляжке. Боль пятым валом захлестнула его, вынуждая сжать зубы до скрежета. Нет, они никогда не услышат его крик. Никогда. Он вскинул голову. Глаза совсем отвыкли от света. Даже тусклая керосинка пылала ярче солнца, из-за чего Леви не мог разглядеть лица человека. Если всё ещё можно считать его человеком. — Сейчас тебя приведут в нормальный вид, будешь брыкаться — прострелю ногу, — сказал надзиратель с пренебрежительной усмешкой. Он говорил достаточно громко, видимо понимал, что иначе его не услышат. — С чего такая честь? — спросил Леви. Его тихий голос отдавал хрипом, но всё же сохранял былую твёрдость. Звук удара прозвенел в коридоре. Леви сплюнул кровь в угол камеры, где набралась порядочная лужа конденсата. — Завтра на рассвете вас, оставшихся островных мразей, повесят, — сказал надзиратель, потирая кулак, на котором неправильным ударом содрал кожу. Леви молчал, невидящим взглядом смотря в противоположный угол камеры, где стояло отхожее ведро. — Наконец-то мир очиститься от исчадий ада и великая нация Марли будет жить спокойно, — сказал он с чувственным патриотизмом. Леви не проявлял интереса к его словам, прибывая в своих мыслях. — Эй, ублюдок, когда я с тобой разговариваю, ты должен смотреть на меня! — раздражённо крикнул надзиратель и замахнулся. На этот раз звук удара потонул в болезненном стоне самого тюремщика. Леви пусть и был слаб и истощён, однако хватка его оставалась железной, а реакция стремительной. Цепи зазвенели. Он резко повернулся и остановил удар, сжав кулак противника. В этот момент Леви смог, впервые за долгое время, заглянуть в глаза надзирателя, отчего тот замер и стушевался. Гнев и ярость сменились страхом, и он отпрянул. — Да как ты... — он задохнулся от негодования, пятясь к двери, — вот же паскуда. Тюремшик распалялся в грязных ругательствах, пока не захлопнул тяжёлую дверь. «Глаза. Самые обычные глаза». Леви, цепляясь пальцами за неровности каменной кладки, смог подползти к луже в углублении пола. Сюда с потолка капал конденсат. Капли звонко разбивались о тонкую водную гладь. Этот звук необъяснимо громко звучал в давящей тишине для практически глухого заключённого. Хотя, возможно это была лишь игра уставшего рассудка? Тонкая зеркальная поверхность каждые пару секунд поддевалась рябью, искажая отражение. Он наклонился. Леви долго вглядывался в своё грязное, поросшее густой грубой щетиной лицо. «В чём же наше отличие?» Задал он себе вопрос, на который, в общем-то, знал ответ. Или думал, что знает. «Глаза такие же». Он потянулся пальцами к своему отражению, но в этот момент оно превратилось в непонятное пятно, расходясь маленькими волнами. Леви прижался спиной к стене и поморщился, плотно сжав губы. Боль в позвоночнике яркой вспышкой взорвалась в мозгу, пробегая по телу нервной дрожью. Он вытер губы, на которых уже подсохла кровь. Марли действовали обдумано. Они больше не совершали оплошностей. У Леви не осталось сил для сопротивления. В первый месяц ему каждый день давали лишь тарелку жидкой похлёбки из брюквы, а теперь приносили одну грязную воду. Так что голод стал постоянным спутником, однако даже его забивала жуткая боль в переломанных костях. В начале заключения не давали спать намеренно, а сейчас он просто не мог уснуть. Всё, что он мог — это думать. И чем больше он думал, тем больше стыла кровь в жилах. Не из-за предстоящей казни, нет. Он думал о всех, кого не смог спасти. И о той, которую не сможет. Леви знал, что Микаса жива. Нет, ему не говорили, он просто это чувствовал. Всё, что он хотел — это увидеть её. Он надеялся, что всю свою жестокость надзиратели выплёскивали на него, он боялся подумать о том, что выпало на долю Микасы. Однако вопреки его желаниям мозг сам рисовал страшные картины, заставляя сжать волосы в кулак, чтобы только новой болью убрать эти невыносимые ведения. Пару дней назад, ему показалось, что он слышал голоса. Разговаривал сам с собой, даже смеялся. Иногда ему являлись мёртвые. Они молчали. Кажется, в такие моменты в камере становится ещё холоднее. Он понял, что сходит с ума. Даже психика, закалённая с детства прозой трущобной жизни подземного города, когда-нибудь ломается. Время от времени его посещали и другие мысли, более здравые, он даже мог строить логические цепочки. У всех, или почти все, солдат Марли есть семья. Дети, матери, возлюбленные. Но у них, так называемых «дьяволов с острова», тоже всё это есть, или, по крайней мере, когда-то было... Как они могут этого не замечать? Руки, ноги, глаза, чувства, печали, боль, вероятно, даже любовь. Всё это объединяло. Даже язык у них был один. Разве что совсем немного отличался в нюансах из-за больше столетия жизни врозь, но это ли достаточный повод убивать? Они же люди, абсолютно такие же люди. Так к чему эта, разьедающая внутриности ненависть, полыхает в чужом взгляде, всякий раз, как Марли удостаивают его взглядом? Что за странная ирония заставляет один народ разделяться и убивать друг друга? Люди упиваются страданиями своих соплеменников, а ради чего? Ради ресурсов? Власти или исступлённой жестокости? Возможно, наслаждения? Неужели им просто нравится причинять другим боль? На все эти вопросы он не знал ответа. «Их высокие речи о «борьбе с угрозой» не похожи на правду. Эльдия не была опасна для Марли до того момента, как они сами не решили напасть. Мы просто защищались. Просто хотели больше не быть загнанным в угол скотом для бойни, не хотели быть съеденными, как оказалось, нашими же сородичами. Мы были готовы на мир, готовы к переговорам. Мы просто хотели жить». Но раз так вышло, то ничего другого им не оставалось, только — бороться. Губы его дрогнули в мимолётной улыбке. «Эрен, Эрен, каким же непроходимым дураком ты был тогда. Бороться. Бороться. Всё повторял, что уничтожишь всех титанов, а потом... Я никогда не собирался учить тебя жизни, я сам сказал тебе, что не знаю какой выбор правильный. Ты больше не захотел впутывать близких людей в опасные игры? Хотел решить всё сам? Что ж, ты опять ошибся. Паршивый из меня вышел наставник. Знаешь, а ведь я думал, что ты сошёл с ума. Я думал, что ты жаждешь мести. Ты слишком хорошо играл роль злодея для всего мира. Слишком хорошо. А я — идиот — поверил в твой жалкий спектакль. Ты хотел взять всю ответственность на себя. Хотел нас спасти. Но мы не поняли этого и помешали. Мы могли бы решить всё вместе, если бы ты только сказал нам о своих планах, о том, что затишье мнимо, о том, что нас ждёт впереди, если не показать Марли силу прямо сейчас. Но ты решил положиться на свои силы. Я понимаю... тот раз стал для тебя роковым, когда мои ребята погибли защищая тебя от Женской Особи. Это сломало тебя, я знаю, Эрен, сломало. Вокруг меня тоже все умирают, несмотря на то, какой выбор я решил сделать. Меньшего зла не существует. Всякий выбор — это потери. Теперь настала моя очередь платить за ошибки. Это хорошо... я так устал». Он начал жизнь с борьбы и закончит её борьбой. А там... есть ли жизнь после смерти? Леви стал слишком часто думать об этом. Религиозные культы за стенами не давали на эти вопросы ответов, а, быть может, он просто не интересовался подобным, когда была возможность. Но теперь он подумал о том, что слишком жестоко просто умереть. Просто превратиться в пепел, в кусок мяса, в труп. А вдруг всё же что-то есть за гранью? В любом случае сейчас он в это верил. Ему было легче верить, что там что-то есть, что он не исчезнет навсегда, что все, кого он потерял — не исчезли. Пусть и не дерзал предположить о возможной встрече с ними. Ну не может же всё закончится чёрным забвением?.. На этот раз из мыслей его вывел скрип двери, приглушённый, едва уловимый. Он его не услышал, он почувствовал. Сквозняк пробежал по полу, заставляя поёжиться. Леви поднял взгляд. — Я буду за дверью, не хочу дышать этим смрадом, — сказал надзиратель и вышел. Девочка кивнула и прошла вглубь камеры. Неожиданно Леви понял, что она ему знакома. — Я Габи, — она опустилась на колени перед ним и обмокнув чистое полотенце в воде, коснулась его щеки. Леви поморщился, ссадины неприятно жгло. Странно, но впервые за долгое время он не видел в чужом взгляде ненависти и страха, только жалость и вину. Он слабо слышал её голос, однако по движению губ были понятны слова. — Я дьявол с острова, — сказал Леви тихо и хрипло. Теперь Габи стёрла засохшую кровь с его губ. — Попейте, — прошептала она, вынув флягу из мединской сумки. Леви бы удивился, останься у него на это силы. — Зачем? Габи ничего не ответила, странное чувство исказило её лицо, чувство беспомощного отвращения к самой себе. Она аккуратно начала вливать воду в его рот, однако большинство стекло на одежду. Глотать, после долгой жажды, было почти невыносимо, горло горело и саднило. Когда вода всё же попадала в желудок, то накатывала тошнота. Он попытался взять флягу, цепи угрожающе загремели. Леви не смог поднять рук так высоко. Габи быстро убрала воду, опасливо оглянувшись. Она вновь принялась вытирать его лицо, теперь лоб. Полотенце постоянно приходилось обмакивать, вода от грязи и крови уже стала коричневой. — Наверное, вы меня не помните, — сказала она тихо и открыла баночку. Резкий запах спирта удар в нос. — Я убила вашу подругу на дирижабле. Она смочила ватку спиртом и аккуратно прижгла ссадину на губе. Когда Габи отняла ватку, Леви сказал: — Я тебя помню. С тобой ещё был светлый паренёк. Габи слабо кивнула, накрыв ваткой рану на щеке. — Фалько, — прошептала она одними губами. — Он умер. Когда Зик крикнул, то Фалько стал титаном и его убили солдаты. Я не знаю чьи. Кто-то его убил. Леви промолчал. Хоть смерть стала его постоянной спутницей, однако всё равно в груди защемило. Фалько был всего лишь ребёнком. — Ты хочешь моей смерти? — спросил Леви. Габи старалась не сталкиваться с ним взглядом, внимательно следя за своей работой. — Нет. Я больше не хочу ни чьих смертей, — глаза её были сухи, однако голос выдавал немые слёзы. — Фалько успел открыть мне глаза. Это противостояние искусственно. То, что нас стравливают, была лишь жестокая игра политиков, которым это выгодно. Но теперь всё кончено. Я последнее поколение бронированного титана. Сегодня ночью его сила перейдёт ко мне. — она сделала паузу. — Я видела, как всех, кого перевезли в гетто с острова используют на военном производстве до полного истощения. Больных и немощных стариков увозят неизвестно куда. А при больницах постоянно дымит крематорий. Марли решили полностью истребить нас, я знаю это. Приказ вышел об окончательном решении эльдийского вопроса. Она говорила бесцветно, как будто автоматически, из некогда озорных глаз ушла вся жизнь, словно их заволокло мертвенной дымкой. — Зачем ты говоришь это мне? — спросил он тихо, искренняя грусть поддевала выцветшие глаза. За эти несколько месяцев истязаний Леви постарел лет на десять: щёки и глаза впали, морщины чёткими бороздами очерчивали лицо, а глаза стали такими тусклыми, что нельзя было увидеть даже отблеск прежней синевы. Габи замолчала, смочила новую ватку спиртом и приложила к ссадине сбоку носа. Леви непроизвольно зашипел. Эта рана оказалась свежей и глубокой. — Я не знаю кому ещё могу это сказать, — отозвалась она слабо, губы дрогнули, а брови изогнулись. — Ты сильная девочка. Габи убрала грязную от крови вату в медицинскую сумку и застыла, не поднимая головы. Едва различимые всхлипы разорвали мёртвую тишину. Цепи загремел. Он смог поднять руку, пусть это и стоило неимоверных усилий. Накрыв её спину Леви прижал Габи к себе, коснувшись губами взмокшего лба. Она не сопротивлялась, сжав руки в бессильной ярости. Глухой поток хлынул из глаз. Её тело содрогалось в истерическом припадке, однако при этом ни один звук не сорвался с дрожащих губ. — Всё хорошо, — прошептал Леви прижимаясь щекой к чужой макушке. Слёзы лишь усилились, крупными каплями орошая его одежду. — Неужели вы не ненавидите меня? — сдавленный, едва различимый голос. — Нет, Габи, я устал ненавидеть. — Но я же у.... — Габи, хватит, — сказал Леви с былой властью, — ты солдат. — Простите, что не могу вам помочь, — она шмыгнула носом, прижимаясь к нему. — Со мной всё в порядке, — отозвался Леви и опустил руку, кандалы слишком больно резали кожу. Габи отпрянула и принялась утирать лицо тыльной стороной ладони, попутно капаясь в сумке. — Снимите рубашку, у вас, кажется, рана открылась. Леви растянул несколько пуговиц, после чего прижался головой к стене. Сил не было даже на такое простое действие, цепи слишком тяготили запястья. Габи помогла справиться с рубашкой, но снять совсем мешали кандалы. — Они держат вас будто зверя, — прошептала она, распечатывая бинты. — Просто им страшно, — он устало улыбнулся, — поэтому они ненавидят нас, они боятся. Габи еле сдержала вскрик, когда взгляд упал на его грудь. Ужасная рваная рана тянулась от правого плеча через живот. Кровь уже запеклась, хотя местами всё ещё блестели алые бусинки на непокрытых кожей мышцах. Плоть отказывалась заживлять новые раны, растратив все резервы. Но самое страшное — гной. Запах разлагающегося человеческого мяса заставил Габи закрыть лицо ладонью. Поборов своё состояние Габи принялась обрабатывать рану. Гной она не сможет убрать, здесь нужен хирург, однако хоть чем-то, но поможет. Она аккуратно продезинфицировала область вокруг раны спиртом, после чего нанесла мазь, накрыла чистой тряпкой и забинтовала. На спине по большей части виднелись лиловые синяки. Кровавые сухие струпья. По началу все увечья заживали слишком быстро для обычного человека и тюремщикам стало интересно узнать, долго ли продержится дьявол с острова. После каждой новой раны они начали отсчитывать время, после чего повторяли опыт. Теперь же ослабленное тело не могло исцелиться. Всему приходит конец. — Кажется у вас жар, — сказала Габи, коснувшись его спины. — Ты не знаешь, что с Микасой? — подал голос Леви не обращая внимание на её слова. Габи полила его кисти перекисью водорода и уплотнила ватой, чтобы уменьшить соприкосновение кандалов с кожей. Она печально покачала головой. Леви перевёл отрешённый взгляд в угол камеры, где уже копошились крысы. — Сегодня у вас спросят последнее желание. Вы можете попросить увидеть её, — Габи помогла застегнуть рубашку. — Последнее желание? — его губы искривила усмешка. — Гуманно. Габи закусила губу. — Это не больше, чем спектакль перед союзниками, Марли должна выглядеть благородной победительницей, которая даже монстрам даёт людские привилегии. Леви промолчал. Едва заметная улыбка застыла на его губах. Он смотрел на ещё совсем детское лицо Габи, но уже с опустошённым взглядом и взрослым отпечатком пережитых страданий. Ей пришлось слишком рано повзрослеть. В ней он видел своё собственное отражение. Она подстригла и побрила Леви. — У меня есть для вас таблетки, они помогут, — сказала она судорожно капаясь в сумке. — Не надо, я всё равно не смогу их проглотить. Она вскинула голову, в глазах стояли слёзы, а губы отчего-то сжались. — Может быть стоит попробовать? Леви мотнул головой и прикрыл глаза. После недолгого молчания Габи коснулась его руки, в бессильной попытке хоть как-то облегчить страдания. Он взглянул на неё сквозь полу прикрытые веки. — Мне пора, — сказала она закрывая сумку, — они сейчас придут за мной. На её лицо упал яркий свет, что проникал из маленького отверстия под потолком. Карие глаза отливали янтарным цветом, ему вспомнился крепко заваренный чая в любимой белой чашке. Габи поднялась и отошла к двери. — Знаешь, Габи, я всегда мечтал о дочери. Такой, как ты. Думал, что если у меня будет семья, то первая обязательно родится дочка. Глупо, правда? Габи хотела было вернуться, удивление и скорбь смешались на её лице, но дверь скрипнула. Она отвернулась и вышла. Дверь вновь захлопнулась. Внезапная и дурацкая мысль о том, что у неё глаза цвета чая, заставили его улыбнутся. Даже в такой момент ему вспомнился чай. Сноп солнечных лучей стал тускнеть, подымаясь всё выше по голой влажной стене. — Что ж, Эрвин, скоро мы встретимся и я всё-таки сломаю тебе ноги. Камера вновь распахнулась. Габи была права, ему действительно дали право на последнее желание. — Твоё желание будет исполнено, только если сможешь до топать туда сам. Мы тебя тащить не будем, — усмехнулся надзиратель, в полной уверенности, что Леви и встать то не сможет, об этом они трудились на прошлом «допросе». Леви опустил голову, вдохнул, боль разошлась по телу. Он раскинул руки, нащупывая за спиной неровный камень и начал цепляться, постепенно поднимаясь. Плотно стиснул зубы и вопреки своему состоянию поднялся. Леви не знал, как будет идти, но он встал и знал, что не упадёт, чего бы это ему ни стоило. Он выпрямился. Привычно суровым взглядом смерил солдат. Былую военную стать не смогут уничтожить ни голод, ни побои, ни издевательства. Даже на последнем вздохе он не потеряет достоинства. Что бы не считали они, правда на его стороне и от этого легче. Он не преступник и не признает себя таким, сколько бы его не истязали. Всё, что он сделал — это отдал сердце за человечество. Все они отдали свои сердца. И все они уже покоятся в земле. Хоть он и был ниже ростом, чем воины Марли, однако им показалось, что он смотрит на них сверху вниз, они растерялись, не в силах поверить в случившееся. Выйдя из ступора надзиратель, в приступе исступлённой ярости, снял ружья с плеча, по-видимому намереваясь ударить Леви прикладом. При этом резком движении молодой парень, что, видимо, только пришёл на службу, испугался и отпрянул в сторону, чуть ли не вжавшись в стенку. Второй, кто был, по всей видимости, высший по званию, остановил его, хмуро буркнув: — Велено исполнить последнее желание. Хоть он и встал, но убежать не сможет, даже если захочет. Главный мрачно усмехнулся. — Цепи снимите, — сказал Леви сухо, выставляя руки вперёд. Главный толкнул в спину подчинённого и тот, сплюнув, всё же отомкнул замок, кандалы звонко упали на пол. Леви потёр запястья. Его тут же прижали к стенке и, заломив руки за спиной, одели наручники. Вели его намеренно быстрым шагом, а если он медлил, то конвоир толкал прикладом в спину. Они поднялись по лестнице на поверхность, завернули за угол и остановились около железной двери с решетчатым окошком. Надзиратель отомкнул дверь и грубым движением втолкнул его внутрь. Леви всё-таки не удержался и упал, распластавшись на бетонном полу. — Ну хоть руки ему освободи, они же явно понадобятся, — усмехнулся главный. Новобранец отвернулся, вперив взгляд в пол. Его плотно сжатые губы побелели. А рука, сжимающая лямку ружья, дрожала. Надзиратель понимающе прыснул, и отомкнул наручники. — Развлекайся. Дверь захлопнулась. Леви с трудом смог подняться. Вжавшись в угол и закрыв глаза руками сидела Микаса. Он узнал её, хотя это было трудно. Её сломали. Леви подошёл к ней. Микаса почувствовала чужое приближение и вжалась в стену ещё больше. — Не трогайте меня, — всхлипнула она, пытаясь закрыться руками. Сердце больно сжалось, а гнев сменил усталость. — Микаса, не бойся, — сказал он шёпотом, — я не причиню тебе вреда. Её плечи перестали вздрагивать. Она убрала руки от лица и медленно повернулась к нему. Серые глаза широко распахнулись, а губы приоткрылись, словно Микаса увидела призрака. — Капитан, — шепнула она одними губами, застыв словно кукла. После нескольких мгновений Микаса порывистым движением подалась вперёд, обхватив его руками и уткнувшись в шею. — Капитан, капитан, капитан, — повторяла она надтреснутым, срывающимся голосом, словно заклинание. Леви было больно, но в то же время тепло, поэтому он только стиснул зубы и накрыл руками дрожащую спину. — Вы живы. Шее стало мокро и горячо от её дыхания и слёз. — Ты тоже, — наконец-то сказал он, зарывшись пальцами в грязные, но такие же мягки, как прежде, волосы. Леви зажмурился, глаза предательски заблестели. Когда Микаса поняла, что делает ему больно, отпрянула. — Что они с вами сделали, — прошептала Микаса, аккуратно убирая волосы с его лица. Леви лишь улыбнулся. Лицо Микасы было тем, что он желал увидеть перед смертью больше всего на свете. Сейчас, кажется, даже боль притупилась. — Ничего такого, что я не смог бы выдержать, — отозвался он. Но когда Леви скользнул большим пальцем по её подбородку, то лицо его ожесточилось. Губа Микасы была рассечена, хоть уже зарубцевалась. — Но что эти мрази сделали с тобой? Микаса отвела взгляд. — Не важно, — прошептала она. Внезапная ярость закипела в груди так, что бетон треснул под кулаком. Хоть удар содрал кожу, но Леви даже не поморщился, его ноздри опасно раздувались, однако в это не было смысла. Сейчас он не ненавидел — просто хотел придушить их всех до единого. Это был бессмысленный приступ беспомощной ярости, от которого ему стало противно. Насколько же он жалкий. Микаса вздрогнула, распахнув глаза. Взгляд её приковала капающая с кулака тёмная кровь. — Леви, — сказала она тихо охнув. Он повернулся к ней, меняясь в лице. Леви чувствовал свою бесполезность, и это было слишком паршиво. Он отнял руку от стены. Микаса тут же обхватла её пальцами и опустила, останавливая кровь тканью юбки. — Тебе же больно, — сказала она опустив взгляд на его руку. — Ты назвала меня по имени, — Леви улыбнулся. Микаса подняла голову и столкнулась с его взглядом. Она хотела что-то сказать, но Леви согнулся в приступе кашля. Казалось, что он сейчас выплюнет лёгкие. Настолько содрагалось измученное тело. Микаса накрыла его спину ладонью и мягко начала клонить в свою сторону. — Вам нужно отдохнуть, — сказала она и подогнула под себя ноги. Микаса собрала юбку на коленях. Леви не стал сопротивляться, или же просто не мог. Он опустил голову ей на колени. На белых ляжках виднелись синяки. — Они... — начал он, но Микаса его перебила. — Нет. Пытались, но не получилось. Только били. Леви прикрыл глаза. — Прости. Микаса перебирала его волосы, нежно, кончиками пальцев. — Всё уже позади. Спи, — сказала она мягко, — сейчас мне хорошо. Ткань юбки потемнела под его щекой. — Ты знаешь, что завтра нас повесят? — голос его звучал ровно, хоть и тихо. — Да, Армина вчера казнили. Она сказала это тускло, опустошённо, выражение лица оставалось спокойным и отрешённым. — Единственное, что я не понимаю, почему они лишают себя военного преимущества, ведь после смерти Армина сила колоссального титана должна перейти любому родившемуся ребёнку, не могу же они специально усложнять себе жизнь поисками неизвестного младенца? — Я думаю всё намного проще. У них больше не осталось подготовленных воинов, в преданности которых они бы не сомневались, поэтому не кому передать силу колоссального. Если они ошибутся в выборе, то носители титанов могут взбунтоваться и если не уничтожить вовсе, то нанести большой вред Марли. А так, ребёнок, в котором сила колоссального ещё должен вырасти, но, я думаю он не успеет, на это они и рассчитывают. Габи сказала, что скоро уничтожат всех эльдийцев. Микаса промолчала, всё так же поглаживая его волосы. — Если бы ты знала, какой конец нам уготован, то хотела бы не рождаться? Леви повернул голову и посмотрел в её глаза, глаза, которые он так любил. Микаса помедлила, всерьёз задумавшись над его вопросом. — Нет. Моя жизнь была более чем жестокой, но несмотря на это прекрасной. Если бы у меня была возможность прожить её заново, я бы не раздумывая согласилась. Единственное, что я хотела бы изменить, это сказать самые важные слова раньше. — Я тоже. Микаса впервые улыбнулась. Слабо, устало, печально, но всё же улыбнулась. Она аккуратно сплела и пальцы, второй рукой продолжая перебирать тяжёлые, пыльные, местами слипшиеся от засохшей крови волосы. — Мне уже не больно. Прошептал Леви и сам не заметил, как провалился в сон.

***

Дверь отворилась. Солдат вошёл в камеру и встал около стены, пропуская внутрь гостью. Микаса подняла взгляд. — Зачем ты позвала меня? — холодно спросила Энни. Второй солдат, что шёл сзади закрыл дверь и так же встал у стены. — Просто хотела поговорить, — слабая несвойственная усмешка заиграла на обескровленных, сухих губах. — Нам не о чем разговаривать, — отрезала Энни, — если это всё, то я ухожу. Но не успела она развернуться, как жуткий смех прорезал могильную тишину камеры. — Даже несмотря на все сковывающие меня цепи, ты всё равно боишься? Энни сжала кулаки. — Я не боюсь тебя и никогда не боялась. Микаса изменилась, притворное веселье исчезло с лица, уступая место спокойному недоумению. — Тогда почему ты выбрала жизнь загнанной в угол скотины? Энни сжала губы. — Я не боюсь тебя, но я слабый человек, в этом ты можешь быть уверенна. Я просто хочу провести остаток своих дней с отцом. Мне достаточно лишь пары мирных дней. И я готова отдать за них всё. Вот, что я хочу. Но тебе никогда этого не понять. Ты не человек, Микаса. И если кто-то из нас загнанный дикий зверь — то это только ты! — тон её постепенно нарастал, превращаясь в отчаянный крик. На последнем слове в порыве эмоций она взмахнула рукой и что-то блестящее звонко ударилось о стену. — Чёрт! Энни пошла в угол комнаты и наклонилась, она возилась там около пары секунд, после чего поднялась. — Армин тоже был всего лишь зверем, дьяволом с острова? — тихо спросила Микаса, жадно впиваясь в лицо собеседницы взглядом, желая понять, что же движет ей на самом деле. Энни медленно встала на место и повернулась. Микаса заметила неестественный блеск в погасших голубых глазах, вокруг которых красным припухла кожа. — Да, он был самым опасным зверем, с которым мне доводилось встречаться, — прошептала она и отвернулась, скрывая лицо, неряшливо выбившейся из забранных волос, чёлкой. Свидание закончилось и дверь вновь закрылась. Микаса поняла, что ничего уже не исправить. «Прости, Эрен, больше не за что бороться. Я проиграла».

***

Звук хлопнувшей где-то недалеко двери вывел её из полудрёмы, который навевал картинки встречи. Микаса машинально повернулась в сторону, где Энни что-то обронила. Она не надеялась там что-либо приметить, однако глаза зацепился за нечто, блестящее последними лучами закатного солнца. Леви, будто почувствовал её желание подняться, проснулся. — Микаса? — тревожно спросил он хриплым от сна голосом, словно боялся вновь оказаться один в камере. — Да, я здесь, — сказала она тихо, кладя руку на его, взмокший от бушующей лихорадки, лоб. Леви поднялся, опираясь о стену. Протёр глаза. — Поспи ещё немного, — обеспокоенно сказала Микаса. — Нет, я не могу, — Леви накрыл её ладонь своей. — У меня больше нет на это времени. Осталось всего лишь несколько часов. Он повернулся и поднял голову, заглядывая в маленькое решетчатое отверстие на самом верху стены. Последние тёплые лучи осеннего солнца таяли неумолимо быстро. Скоро настанет ночь. А дальше последний рассвет. Ещё никогда Леви не хотел увидеть звёздное небо так сильно, как в этот момент, даже тогда, когда жил в подземном городе. Микаса не хотела убирать своей руки, но всё же мягко высвободилась и нетвёрдой поступью подошла к месту, которое привлекло её странным блеском. У самой стены, в отколотом проёме между кирпичной кладкой проглядывалось что-то инородное, стальное. Микаса присела и сковырнула неизвестный предмет. На удивление он легко выпал из отверстия. «Кольцо!» Микаса раскрытыми от удивления глазами смотрела на находку. Взяв пальцами кольцо, она увидела едва заметный стык и надавила. Тут же из выемки отошла часть напоминающая коготь. Именно это кольцо использовала Энни, чтобы превращаться в титана. Микаса закусила губу. «Энни...» Она поднялась, опираясь о стену и села на прежнее место. — Смотри, — шепнула Микаса, осторожно открывая ладонь с кольцом. — Это... — Леви сразу понял, что за кольцо она держала в руке и быстро закрыл её ладонь, опуская руку. Он прислушался. Конечно, вряд ли их потревожат до зари, но всё же многомесячное заключение научило всегда оставаться бдительным. — Откуда? — шепнул Леви. — Энни, — просто отозвалась Микаса. Леви нахмурился. — Думаю, это всё равно нам не сильно поможет, — сказала Микаса, невесело улыбнувшись. — Даже если у нас будут силы бежать, то куда? Нашего дома больше нет... Леви серьёзно посмотрел на Микасу. — Киёми. Клан Азумабито. Они могут помочь тебе, она обещала помочь, — сказал Леви, а в потухших глазах, впервые за много месяцев, зажглась надежда. Микаса покачала головой. — Киёми предлагала мне помощь, но я отказалась. — Почему? Микаса серьёзно посмотрела на Леви. — Я не оставлю тебя одного. — Но, Микаса, ты не понимаешь. Тебе всего лишь 18-ть лет. Если можешь спастись, ты должна это сделать. Ради всех, кто погиб. Ради меня. Я прожил жизнь, возможно не слишком хорошую, но прожил, а ты... — Я не страшусь смерти и не оставлю тебя одного. Она смотрела твёрдо и серьёзно, в глазах отражалась та сталь, что была присуща Микасе в самые критические моменты, когда требовалась солдатская непоколебимость в решении. Его губы изогнулись в судорожном подобие улыбки. Но он понял, что уговаривать Микасу бессмысленно. — Ты поразительная, — сорвалось. — Настоящая эльдийская волчица. И всё такая же сумасбродная, как и раньше. Не выполняешь прямых приказов начальства. Микаса нежно дотронулась кончиками пальцев его щеки и подалась вперёд. Аккуратно коснулась губами чужих. Тепло. — Я никогда не жалею о своих решениях. Помнишь: выбор без сожалений? — прошептала она слабо, словно боясь разрушить хрупкое затишье перед бурей. В этот момент, просто от того, что она находилась рядом с любимым вся боль, голод, холод, всё это отступило. — Да, выбор без сожалений, — отозвался Леви так же тихо. После нескольких минут молчания, во время которого каждый старался, как бы впитать то тепло, трепетное прикосновение, черты любимого лица. Как будто так они могли насытиться друг другом за все те долгие годы, которые им не суждено прожить. — Теперь твоя очередь спать. Микаса улыбнулась. Она не спала несколько дней, но только сейчас поняла, насколько устала. Она не стала припираться и легла ему на колени. Казалось, что все болезненные физические ощущения покинули её, словно она лежала не на холодном каменном полу, а на мягкой перине в уютном родительском доме. — Засыпай, пусть тебе присниться что-нибудь хорошее, — он медленно поглаживал её волосы, а вторую руку положил на плечо, но Микаса взяла его ладонь и снова сплела их пальцы, так ей было спокойнее. — А тебе что-нибудь снилось? — спросила она шёпотом. Леви ничего не снилось, однако он соврал. — Да, мир. Микаса улыбнулась, она понимала, что это ложь. Леви хотел её порадовать и любовь в ней вспыхнула ещё ярче, чем прежде. Через пару мгновений раздалось тихое пение:

Засыпай, до рассвета осталось чуть-чуть,

Ты устала, и надо поспать.

Уходи в царство снов, обо всем позабудь,

И душа перестанет страдать.

Лунный свет из окна на холодных камнях

Потускневшим блестит серебром...

Засыпай, пусть уйдут от тебя боль и страх,

И неважно, что будет потом.

Когда Микаса умолкла, то Леви спросил: — Что это за песня? — Колыбельная. Сейчас почему-то я вспомнила её. Мама часто пела мне перед сном. Она ощутила, как что-то холодное стекает по её щеке. Микаса повернулась. Леви склонился над ней, а с подбородка капали слёзы. Она никогда не видела, как плачет капитан. Возможно ли, что это был первый раз? Микаса коснулась его щеки, влажной и немного колючей. — А ты помнишь какую-нибудь колыбельную? Леви слабо мотнул головой, прижимая к губам её ладонь. — Только грубые трактирные песни, — он постарался улыбнуться, однако получилось плохо. — Тогда слушай. Она вновь отвернулась, не разжимая его руки.

Пусть приснится тебе голубая река, Кони в сумерках на берегу, И дорога, что лентой уходит в закат - Я чудесный твой сон сберегу. Не тревожься, пусть снятся тебе острова Из цветов в океане травы, Пусть сплетаются в песню простые слова - Песню леса и новой листвы...

Когда Микаса всё-таки уснула, Леви тихо продолжил за неё. Он довольно быстро запомнил слова:

Я вплету в твои сны отражения звезд Из серебряной чаши с водой. Ты пройдешь по дорогам видений и грез, Что волшебной встают чередой. Но светлеет восток, и исчезла луна, Гаснут звезды в небесной дали...

Как только ярким костром занялся рассвет, смерть скрипнула замком, возвещая о своём приходе. Леви поцеловал Микасу в висок и прошептал. — Просыпайся, за нами пришли.