Выдра

      таким образом проходит чуть больше, чем полгода. неплохой срок для отношений, начавших почти с первого взгляда. встреч у юнги и хосока оказывается немного, но они все до одной запоминающиеся и оставляющее глубокий след в душе. это были и тихие беседы, и нежные объятия, и тихая игра на гитаре в полутьме. скоро у музыканта тур и они не будут видеться, наверное, ещё месяцев пять и это будет очень тяжело. хосок морально готовится, но всё равно переживает. — тур растянется на полгода, это жесть. мне кажется я скоро умру. лучше бы парикмахером стал. — юнги сидит на диване в квартире хосока и трёт виски, устало закрыв глаза. — а ради чего ты пошёл в музыку? что именно для тебя главное? — хосок ставит чашки с чаем на журнальный столик и садится рядом. юнги пожимает плечами. он выглядит удивлённым, будто ему этот вопрос не задавали и некоторое время молчит, прежде чем дать ответ. — я хотел делать музыку идущую из души, чтобы она мне нравилась, стать известным, организовать свой благотворительный фонд, может взять под крыло какие-нибудь школы и их спонсировать. музыка для меня — не пустой звук, а жизнь, но в итоге, честно признаться, больше половины треков мне не нравится. да и моя аудитория вспоминает часто всего 15 каких-то, про остальные вспоминают какие-то либо слишком фанаты, либо такие, знаешь, на приколе. то, что делал я — даже родителям нравилось, хотя они относились ко мне критичнее всего, ну, к тому что я музыкой занимаюсь, мол, это не работа, будешь бомжом, скоро умрёшь. сейчас я с ними даже общаюсь иногда. они, кстати, в курсе, что мне парни нравятся. я боялся, что меня отец убьёт, а он ничего, губы только поджал, потом фыркнул: ты только никому об этом не проболтайся, тебя ж здесь просто убьют, и всё. как-то так. — юнги утыкается лбом в плечо хосока, пытается издавать звуки мурчания. — что насчёт того, чтобы разорвать контракт и выступать сольно? — хосок в ответ слышит только истеричный смех и принимает его за полноценный ответ. — ну, а ты почему решил стать ветеринаром? — спрашивает юнги после того, как наконец просмеялся. — я жил какое-то время в не самом благополучном районе и там было много бездомных животных. я выносил им еду, вместе с чонгуком как-то старались помогать им, у нас дома то жило четыре собаки и два кота, но мама никогда не возмущалась, потому что мы с братом сказали, что сами будем заботиться, мы и заботились, то есть раз это не её проблемы, то и протестовать было нечего. но… ты же знаешь, что все дети жестокие? ну, не все, но большинство. — юнги кивает, отхлёбывая чай. — и дети, из самых неблагополучных, наверное, семей животных мучили: собак забивали камнями, кошкам отрубали хвосты, специально кормили отравленной пищей. и когда ты видишь животное, которому уже ничем не помочь — это страшно. а потом пострадали и наши животные. мы их иногда выпускали погулять по двору, ну то есть нашему участку, не по улице, и вот мальчишки подпихнули под забор миску с отравленным кормом, а наши собаки были такими доверчивыми, — хосок прерывисто вдыхает и выдыхает, мотая головой, отбиваясь от плохих воспоминаний. — в общем, из четырёх собак осталась у нас одна. а я решил лечить животных, спасать эти невинные жизни, которым не повезло оказаться в таком жестоком мире людей. как-то так. — жесть. дети иногда бывают такими ублюдками. — юнги целует хосока в висок и улыбается своей самой ободряющей улыбкой. он тоже ненавидит людей, жестоко относящихся к животным, и хочет поскорее увести мысли хосока от случайно всколыхнутой травмы. — слушай, а кто из твоих с тобой поедет? может быть, чимин? я боюсь, ты там один, намджун же с группой ещё едет, это не очень для тебя, верно? — хосок кладёт свою ладонь на ладонь юнги и сжимает её. музыкант улыбается. — нет, чимин приглядывает за моим котом. хочешь шутку расскажу насчёт намджуна? — юнги то ли плакать собирается, то ли смеяться. хосок, конечно же, хочет. — он теперь встречается с тэхёном. вот так вот, свёл получается. — получается свёл. — хосоку весело. намджун хоть от юнги отстанет. — говорят, что у тэхёна отвратительный характер, вот и посмотрим. — намджун, кстати, звал завтра прогуляться, нормально поговорить, видимо, наконец-то остыл. ты не против? ай! — юнги вскрикивает, потому что хосок укладывает его себе на грудь и сам ложится на диван. — о, а так очень удобно. — чудесно. я не против, только будь осторожней, я всё время за тебя переживаю. — хосок целует юнги в макушку, поглаживая по сильным от постоянных тренировок рукам. музыкант откидывает голову на чужое плечо и согласно стонет. будет осторожным, куда уж он без этого, ему теперь есть кого любить (и он даже умеет, намджун, смотри!) и к кому теперь возвращаться. весь остаток вечера они ни про намджуна, ни про выступления и работу не вспоминают, а ночью им тем более было не до того.       утром юнги собирается медленно, без волнения, но всё же старается, чтобы как можно меньше людей его узнало. сегодня многое должно измениться и это совсем чуть-чуть волновало и радовало. хосок стоит в дверном проёме и улыбается. юнги вскидывает брови, без слов спрашивая чего это он. — что? смотрю, такой красивый, и весь мой, не верю своему счастью. — хосок поправляет прядку, выбивающуюся из общей причёски. юнги смущается. — твой и немножко фанатов. — хосок закатывает глаза, но соглашается. — да, и совсем капельку фанатов. — всё, я побежал, думаю, что ненадолго, поговорим с часик, да разойдёмся, всё хорошо будет. — хосок кивает с тяжёлым вздохом и плохим предчувствуем и идёт закрывать дверь за уходящим юнги.