budapest.

Абсолютно у всех масштабных попоек существует три негласных заповеди, нарушать которые ну никак нельзя, иначе попадёшь в настоящую жопу. Итак, начнём. Первое. Не пить на голодный желудок. Ни в коем случае. Даже если в твоём организме за всю ночь побывает всего литр чего-нибудь некрепкого, развезет в какой-то момент так, будто бы всё это время ты лежал возле бесконечного фонтана алкогольных напитков. По усам текло, а в рот не попало, но это явно не в нашем случае. В нашем случае — попало. Ещё как попало. И по усам, и в рот, и вообще везде, куда только можно было попасть. Правило номер два. Вовремя остановиться. Это правило универсально для многих случаев, но конкретно в этом его нужно зарубить на носу. Никто никогда не наёбывает так, как чувство трезвости посреди вечеринки, когда в уме количество выпитых бокалов переваливает за добрую десяточку. Ты стоишь такая красивая, пританцовываешь, и тебе кажется, что ты абсолютно в порядке, что ты контролируешь ситуацию, что ты вообще самая умная и трезвая здесь. А потом — раз. И ты уже не самая умная. И не трезвая. И даже не стоишь. Вдох, выдох, если ты смотришь в зеркало и видишь в его отражении какое-то чучело, то это наверняка ты, пьяная в дребедень, поэтому скорее вызывать такси домой и мимо бара проходить исключительно с закрытыми глазами. Правило номер три. Ни в коем случае не уезжать с вечеринки с кем-то, кроме подруги в отрубе на заднем сидении. Даже если кто-то обещает тебе квартиру в самом высоком здании Манхэттэна. В особенности — если этот кто-то твой бывший друг детства. В особенности — если у этого бывшего друга зелёные глаза, наглая ухмылка и привычка появляться в самый неподходящий момент. В особенности — если ты десять лет убегала от него, а он взял и пришёл, как будто никуда не уходил. Типичная ошибка, которую совершают все люди, так или иначе связанные с развлекательным видом деятельности — проживать каждую ночь, как последнюю, не задумываясь о том, какой шквал проблем обрушится на них утром. Ни о каких проблемах сейчас не думалось. Голова раскалывалась так, будто по ней на протяжении двадцати четырёх часов нещадно били кувалдой. Она правда пыталась прийти в себя, но открыть глаза просто зассала — молилась, чтобы вертолёты не начали кружить над головой. Или где они там были, чёрт их знает. Она слышала, что на определённой стадии опьянения может начаться самое настоящее алкогольное отравление с галлюцинациями, и проверять, добралась ли она до этой стадии, категорически не хотелось. Во рту самая настоящая пустыня Сахара: привкус затхлости, алкоголя, сигарет и дерьма. Самого настоящего дерьма. Когда ты вливаешь в себя бухло, не считая бутылок, появляется невъебическая тяга покурить. Одна за другой, отрава сама по себе оказывается у тебя во рту, и ты даже не замечаешь, как щёлкаешь зажигалкой снова и снова, снова и снова, пока пачка не опустеет. А на утро ты обнаруживаешь две пустых пачки сигарет в сумочке. И не то чтобы ты жалеешь о скуренном — в конце концов, каждая из этих сигарет была выкурена с удовольствием, — но промыть рот с мылом определённо хочется. Ковач на бок переворачивается с особым усилием, каждая мышца в теле протестует, хотя, зараза такая, ночью явно не жаловалась. Ни одна. Ни единая. Все дружно молчали, пока она накидывалась шотами и выплясывала на танцполе, а теперь, значит, решили хором заявить о себе. Ну спасибо, блять. Очень вовремя. Она подбирает под себя подушку и носом в неё утыкается, пытаясь спрятаться от солнечного света, который пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы. Свет режет глаза даже сквозь закрытые веки, и она тихо, но с чувством матерится в ткань подушки. А затем понимает, что свою квартиру она так и не сняла... Тогда на чьей, мать его, подушке, она сейчас лежит? Подрывается с места как ошпаренная, о чём тут же жалеет, — перед глазами всё плывёт, и комната покачивается так, словно Ковач находилась не в чьей-то квартире, а на сраной яхте. Хотя, смотря какая яхта... Если бы это была яхта какого-нибудь шейха, она бы, может, и не жаловалась. Но судя по скромной — хотя и явно дорогой — обстановке, до шейха она недотянула. Или шейх обеднел. Или она всё-таки не на яхте, а в чьей-то спальне, и это «чья-то» ей очень не нравится, потому что запах в комнате был смутно знакомым, и от этого знакомого запаха у неё внутри всё сжималось в тугой, противный узел. Комната была для неё незнакомой. Насколько она вообще смогла разглядеть её обстановку — а разглядеть она смогла немного, потому что тошнота моментально подскочила к горлу, и хотелось лишь добраться до ближайшего туалета. В этом побочка тусовок в российских клубах. Будь то типичная зарыгаловка, куда не сунется ни один адекватный человек, или вип-клубешник для самых пиздатых и особенных, — зачастую везде разливают палёный алкоголь. Барыжить им оказывается намного проще, чем закупать дорогостоящее пойло. И ты, дура наивная, платишь за бутылку, думая, что сейчас насладишься вкусом хорошего виски, а на деле получаешь какую-то сивушную бурду, от которой на утро голова отваливается напрочь. И ведь знала она это, знала прекрасно, потому что в Лос-Анджелесе тоже хватало таких клубов, где экономили на алкоголе, но там у неё хотя бы была своя проверенная сеть — она знала, куда идти, кого просить, и главное, кого не просить. А здесь она была чужой. И чужой её, судя по всему, знатно накормили какой-то дрянью. Алиса округляет глаза и тут же осторожно приподнимает одеяло. Медленно, затаив дыхание, как будто от того, что она там увидит, зависит её жизнь. Или как минимум её самооценка на ближайший месяц. Если правило номер три она успешно проебала, оказавшись у чёрта на куличиках, то оставалась возможность сохранить нетронутым правило номер четыре. Негласное, но, пожалуй, самое важное. Которое она сама себе придумала ещё в Лос-Анджелесе и которое соблюдала с упрямством, достойным лучшего применения. Ни с кем и никогда не трахаться под действием алкоголя и других веществ. Когда ты пьяненькая, любой парень, который грамотно умеет связать два слова, становится красивым. Это работало безотказно: пара коктейлей — и вот ты уже смотришь на кого-то через розовые очки, видишь не его кривые зубы и сальные шутки, а нечто такое, чего нет и никогда не было. Самое страшное наступает утром, когда ты трезвеешь и тот самый парень оказывается страшным и туповатым. А ещё хуже, если он становится влюбчивым и приставучим. Если он начинает названивать, писать в директ, караулить у подъезда и требовать продолжения того, что ты сама уже и не помнишь толком. Вот это — самый настоящий кошмар, от которого не отмоешься просто душем. Ковач точно помнила своё шлюшье платье, заботливо одолженное у Насти. Чёрное, короткое, на тонких бретельках, обтягивающее всё, что можно и нельзя. Оно лежало на ней как влитое, и когда она смотрела на себя в зеркало перед выходом, то чувствовала себя уверенной в себе стервой, которая может получить всё, что захочет. Она в нём была красивой. Она в нём была опасной. Она в нём была совсем не похожа на ту испуганную девчонку, которая когда-то сбежала из Будапешта, не оглядываясь. Но сейчас на ней была лишь футболка. Размеров так на пару больше. Чужая. Мужская. Белая, с каким-то логотипом, который она не могла разобрать спросонья. Ткань была мягкой, застиранной, приятной на ощупь, но это всё равно была не её вещь. Вопрос оставался открытым. Где платье? Где все её вещи? Почему она в чужой кровати, в чужой футболке, в чужом доме? И самое главное — где, блять, находится она? — Таак… — прохрипела она. — Соберись, Ковач. Что ты помнишь? Она помнила клуб. Отчётливо помнила начало тусовки — как выходила за диджейский стол, как пальцы легли на вертушки привычным, отработанным движением, как толпа под ней загудела, заходила ходуном, стоило только врубить первый трек. Это чувство она обожала. Власть над залом, над сотнями разгорячённых тел, которые двигаются в такт её музыке, — это было лучше любого наркотика. Лучше любого секса. Лучше всего, что она когда-либо пробовала. Помнила шоты на брудершафт с Настей. А потом, кажется, эта знойная блондинка её кинула. Ушла к своему Егору, или к Ире, или вообще хрен знает к кому — Ковач уже не помнила. Она накидалась ещё сверху, и тусовалась у барной стойки все оставшееся время. Более-менее внятно, последнее, что Алиса запомнила — это как сидела в женском туалете и пыталась подкрасить губы. Все. Всё. — Заебись. Ковач пришла к логичному умозаключению, надеясь на то, что на заднем сидении тачки она отрубилась, находясь с Настей. Ну или с кем-нибудь из тех рэперов, с которыми блондинка её познакомила. В конце концов, это был самый безопасный вариант. Она поднялась, хватаясь за спинку кровати как за спасательный круг. В зеркале на двери шкафа мелькнуло её отражение, и Ковач едва не застонала в голос. Тушь размазана по всему лицу — не просто под глазами, а везде: на висках, на щеках, почему-то даже на подбородке. На волосах находилось чьё-то сплетённое гнездо — колтуны, спутанные пряди, и она даже не могла вспомнить, когда в последний раз расчёсывалась. Футболка съехала на одно плечо, открывая ключицу и кусок голого плеча. Красота, блять. Просто топ-модель. На стуле возле кровати она обнаружила чьи-то серые спортивные штаны и толстовку — явно не её вещи, но выяснять, где находится её блядское платье, сейчас решительно не хотелось. Да и платье это было Настино, если уж совсем честно. Однако вещи, лежащие на стуле, приятно пахли — стиральным порошком и кондиционером для белья, — и были недавно постираны. Ещё один плюсик для себя Ковач мысленно записала, но, как и все предыдущие, с пометкой «выяснить, кто это сделал, и желательно не умереть со стыда». Выудив взглядом свою чёрную сумочку, Ковач поспешила к ней. Как она и говорила — две пустых пачки сигарет. «Sobranie», её любимые, и ни одной, сука, целой. Она перетряхнула сумочку в надежде, что хотя бы одна завалялась на дне, но нет — пусто. И телефон, разряженный в ноль. Ни покурить, ни позвонить, чёрт возьми. День начинался просто охренительно. Итак, перед ней стояла последняя задача. Как можно скорее и тише вывалиться из этой квартиры, и если тихо съебнуть не получится — что ж, она была к этому морально готова, — то хотя бы мило улыбнуться тому, кто приютил её этой ночью, и покатиться отсюда восвояси. Найти ближайшую кофейню, зарядить телефон, выпить литр чёрного кофе и сделать вид, что этого утра никогда не было. План был так себе, но других всё равно не имелось. В коридоре было подозрительно тихо. Лестница вниз, несколько дверей по обе стороны — судя по всему, второй этаж. Спускаться вниз на негнущихся ногах было тем ещё испытанием. Ковач решила для себя, что больше никогда в жизни не наденет каблуки, если стоять на них придётся дольше четырёх часов. Вообще никогда. Ни на какие тусовки. Ни на какие свидания. Ни на какие мероприятия, даже если там будет сам Дрейк и лично попросит её подняться на сцену. Она переобуется в кроссовки и всем будет похуй. Потому что её ноги сейчас напоминали два отбивных шницеля, и каждый шаг давался с усилием, достойным олимпийского рекорда. Она подняла глаза, осмотрела знакомое помещение, именуемое гостиной. . Вчера она заваливалась сюда с Настей и парнями. Помнила, как плюхнулась на один из этих диванов и заявила, что он «охуительно мягкий». Кажется, кто-то засмеялся. Кажется, это был Влад. Там и находилось всё сборище. Раздражающий её Влад развалился на диване с телефоном в руках, но, завидев Ковач, тут же отложил его в сторону. Егор сидел в кресле, лениво помешивая что-то в кружке, и выглядел так, будто тоже не выспался. Настя и Ира устроились на соседнем диване, обе с чашками чая, и о чём-то тихо переговаривались, но при виде Алисы замолчали. Мгновенно. — Доброе утро, блять, — выдавила она хриплым, до омерзения прокуренным голосом. Хотелось бросить в догонку: «чё уставились на меня, как на восьмое чудо света?», но сил на это категорически не хватало. Да и голос звучал так, будто она всю ночь орала песни в караоке, а потом ещё час объяснялась в любви кому-то по телефону. Или не кому-то. Или не по телефону. — О, наша алкоголичка проснулась, — оживился Влад и в своей противно-поганой ухмылке расплылся. — Как голова? Алиса кривится, зажмуривая глаза. Ещё один обрывок воспоминания минувшей ночи: придурок Влад постоянно крутится возле неё во время её диджейского сета, что-то орёт на ухо, пытается шутить, и, кажется, понимает фразу «отъебись от меня, Влад» только раза так с двадцать какого-то там. — Отъебись, — повторяет ту же фразу, что и вчера, только на этот раз менее злобно.— Сколько времени? — Половина двенадцатого. — Бля. Ковач потёрла виски пальцами. Половина двенадцатого. Значит, она проспала почти до обеда. Впрочем, неудивительно, учитывая то, что она вообще не знала, когда её затащили домой. — Чё вы на меня все так смотрите? — всё же задаёт волнующий (и раздражающий) её вопрос. Буквально все сидящие оторвались от своих дел и не сводили с неё глаз. Настя и Ира переглянулись. Егор уткнулся в свою кружку с внезапным интересом. А Влад хотел открыть рот, чтобы сказать пару ласковых, но Настя пихнула его локтем в бок. Ковач уже оглядела себя с головы до ног — пока спускалась по лестнице. Мало ли, что с ней не так. Но она подозревала, что дело было вовсе не в её отвратительном внешнем виде. — Случилось че? — она прищурила карие глаза, переводя взгляд с одного на другого. — Я что, вчера отворила хуйни? — Да нет, — быстро протараторила Настя, явно опережая Влада, который уже открыл рот, чтобы вставить свои пять копеек. — Ты просто вчера прилично накидалась, и мы переживали. Алиса слушала, но не верила ни единому слову. Потому что Настя тараторила — а когда она так делала, это значило только одно: она пиздит. Или недоговаривает. Осталось понять, что именно. — Вообще ничего не помню, — призналась Алиса, скривив лицо. — Особенно под конец. — Так бывает, когда пьёшь всё подряд, — пожав плечами, ответила новоиспечённая знакомая Ира. Точно, та самая, которая смутила Ковач своим слишком ангельским видом и нулем макияжа на лице. Такие девушки обычно не водятся с такими парнями, но, видимо, она была сраным исключением. — Ты уехала со мной и Настей. — Да? — Алиса нахмурилась. — А почему я тогда в чужой футболке? — Это моя, — быстро сказала Настя.— Я вчера тебя переодела и уложила спать. — А толстовка чья? — Моя, — встрял Влад, явно получая удовольствие от этой ситуации. Он сидел, развалившись на диване, закинув руку на спинку, и ухмылялся так, будто это был самый весёлый момент за всё утро. — Я вчера сжалился над тобой, и чтобы твой зад не мёрз, когда ты сидела и курила, я великодушно одолжил тебе свою толстовку. — Сжалился? Да иди ты. Она ответила автоматически, даже не задумываясь. Просто потому, что Влад был тем типом парня, на которого всегда хотелось огрызаться. Это было рефлексом. Инстинктом. Таким же естественным, как дышать. — Я рассчитывал на простое спасибо, малышка. — Ладно, — Алиса пропустила последнее выражение Влада мимо ушей. Сознательно. Потому что если бы она начала реагировать на каждое его «малышка», они бы до вечера тут пререкались. А сейчас голова у нее не варила, и хотелось лишь одного. — Где у вас тут душ? — На втором этаже в конце коридора, — подала голос Настя. — Спасибо. Она махнула рукой и неуклюже повернулась, покачнувшись на месте. Итак, если она не находится в квартире у хрен пойми кого, то всё не так уж и плохо. Это был её мысленный якорь. Её спасательный круг. Принять душ, промыть мозги и рот заодно, а затем можно отправляться подальше от пристанища рэперов и искать себе квартиру. Записать и не забыть. И не споткнуться о ряд ситуаций, в которых она задержится здесь дольше, чем на несколько часов. — Может, ей сказать? — пропел Влад на ухо Насте. — Заткнись, — прошипела та. Алиса сделала вид, что не услышала. И только когда скрылась из виду, позволила себе выдохнуть. Что за хуйня тут вообще происходит? Благослави спасительный душ, с помощью которого можно было смыть остатки ебаного вчерашнего вечера, после которого голова будет болеть весь день. Горячая вода приятно обожгла кожу, смывая остатки похмельного пота, размазанную тушь, запах сигарет и клубной духоты. Она закрыла глаза и позволила себе просто стоять, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Нет. Показалось. Стоило ей потянуться за чьим-то гелем для душа, пах он вроде вкусно, так что в принципе было плевать, как в голове вспыхнула непрошенная картина вчерашней ночи. Или утра. Хер знает, когда именно это было. Барная стойка, несколько шотов, красиво выстроенных в ряд, рядом сидела какая-то девчонка, вусмерть пьяная, в прочем, как и сама Ковач. Похоже, что она нашла себе подружку, потому что рот у обоих не затыкался, но болтали они преимущественно о какой-то бессмысленной хуйне. А затем на ее плечи ложатся чьи-то руки, она поворачивается и... — Да ну нахер. — ругается Ковач, чувствуя, как сердце улетает куда-то в пятки. Или и вовсе выпрыгивает, чтобы съебаться куда подальше, видя, что дело пахнет жареным и в ближайшие часы ему придется ой как не сладко. Тогда, возле барной стойки, к ней подошел Гриша. Гриша, мать его, Ляхов. Алиса встряхнула головой, пытаясь собрать потерянные куски памяти воедино. Нет, это просто не мог быть он. Она же спрашивала у Насти, и его там не было... хотя нет, напрямую она не спрашивала. Просто надеялась, что этот засранец не посмеет ворваться в ее жизнь вновь. Что он останется там, в Будапеште, в их общей истории, в прошлом, которое она так старательно хоронила. Но Ляхов никогда не делал того, чего она от него ждала. Он всегда появлялся без спроса. Всегда переступал через любые границы. Всегда находил её — где бы она ни была. Алиса выключила воду так резко, что кран скрипнул. Схватила полотенце, кое-как замоталась в него и застыла перед зеркалом, глядя на своё отражение широко распахнутыми глазами. Воспоминания возвращались — обрывочные, смазанные, но их было достаточно. Достаточно, чтобы понять. Туалет. Она красит губы, мажет мимо, ругается. Рядом какая-то девчонка, они вместе смеются над чем-то. Потом в дверях появляется фигура. Высокая. Плечистая. Кепка. Глаза зелёные, и они смотрят прямо на неё. Гриша. — Блять, — сказала она вслух. — Блять, блять, блять. Он был там. Он забрал её. Он привёз её сюда. А они, получается... они все это скрыли. Настя соврала ей в лицо. Ира подыграла. Влад хотел проболтаться, но ему не дали. Суки. Дружные, блять, какие. И где он сейчас? Где сам Ляхов? Почему его не было в гостиной? В этот момент дверь в ванную открывается, Алиса подпрыгивает на месте и злосчастное полотенце съезжает с ее тела и она едва успевает подхватить его у самой груди. Она сталкивается лицом к лицу с тем, кого поклялась больше никогда не видеть. — Доброе утро, малышка. — Гриша застыл в проеме, облокачиваясь о дверной косяк, и прежде чем он заглянул ей в глаза, его взгляд прошелся по нижним частям тела. Как ни в чем не бывало, мать его. — Освежилась? Ее возмущению не было предела, так же как за грань выходил и ее шок. Ковач едва успела сообразить, что стоит перед ним в том, в чем ее родила мать, которая предпочла променять бандита на успешного хоккеиста и съебаться с ним в другую страну, оставив Алису на попечении у того, чьи запасы пистолетов в подвале переваливали за количество еды в доме. — Ляхов, мать твою, отвернись! — рявкнула она, собирая полотенце у самых филейных частях тела, которые Гриша не должен был увидеть вновь. И судя по тому, как дёрнулся уголок его губ, он был совсем не против увидеть ещё Видя, что отворачиваться этот засранец не собирается, Алиса пихает его в плечо, на мгновение замирая, почувствовав под своей ладонью тепло его обнаженной кожи. Он был без футболки. Конечно, блять, он был без футболки. Потому что по-другому в этой ситуации быть просто не могло. Нет, нет и еще раз нет, в эту ловушку под названием Гриша Ляхов она не собирается попадать еще раз. — Я же сказала, отвернись! — повторяет она чуть громче, чем следовало, на первом этаже все было наверняка слышно, а Ковач не хотела лишних глаз и ушей, которые уже наверняка подслушивали происходящее. Ляхов глаза наигранно закатывает, а у самого на губах легкая ухмылка царит. Та самая. Которую она помнила с детства. Которая когда-то заставляла её сердце биться чаще, а теперь — сжиматься в болезненный комок где-то под рёбрами. Не то чтобы он сам не был в шоке от того, что произошло с ним за эти двенадцать часов, да и в целом за те дни, когда он вновь увидел ее. Венгрия. Дом её отца. Та ночь. Потом её побег, оставивший после себя только холодную постель и пустоту в груди. Его собственный запой на три дня, который он едва пережил. Возвращение в Москву. И вдруг — звонок от Иры, сообщение, от которого у него внутри всё перевернулось: «Твоя подруга из Будапешта здесь. В клубе. В очко полное». Он тогда сорвался с места, даже не думая. Даже не размышляя. Просто поехал и забрал ее, привез к себе, потому что не мог иначе. Потому что он от нее в полной зависимости, потому что она хуже любого наркотика, а за свою жизнь он перепробовал их немало. Наивно было полагать, что ее образ когда-нибудь сотрется из его памяти, что он сможет утопить ее в других девушках, переваливших за неизвестное ему число. Нет. Он всегда возвращался к ней, всегда вспоминал то время десять лет назад, когда он мог беспрепятственно залезть в ее окно, когда мог называть ее своей и из последних сил притворяться, что они и правда только друзья. Даже спустя десять ебаных лет, на протяжении всего времени без нее, он всегда думал о ней, всегда оставлял пасхальные заметки в своих песнях, в надежде на то, что она когда-нибудь послушает их. И решит вспомнить про него, вернуться к своему бесбашенному другу детства, который в конце-концов так позорно предал ее. Но Алиса не вспоминала. А Гриша не мог ее забыть. — Ты долго будешь пялиться? — едва слышно выдавливает Ковач осевшим голосом. Молится про себя, чтобы тот как можно скорее отвернулся, а лучше всего ушел. Гриша языком цокает, но все же спиной к ней поворачивается. — Да что я там не видел, боже. Он видел все. Каждый изгиб ее тела, помнил в точности как проводил пальцами по ее бархатной коже, покрывающейся мурашками от его прикосновений. Помнил каждую родинку и каждую татуировку — она набивала маленькие, где-то на лодыжке или на пояснице, чтобы отец не смог увидеть. Гриша помнил, что на ее левой коленке находится родимое пятно в форме крыльев птицы, и точно такая же зеркально отражена на правом боку. Гриша знал ее от и до, но сейчас они были незнакомцами, когда-то знавшими друг друга наизусть. Алиша натягивает на себя одежду слишком поспешно, кажется, что штаны едва ли не задом наперед одевает, но на это было плевать. Краем глаза на Гришу косится, зная, что у того соблазн подсмотреть велик. И неожиданно для себя замирает, разглядывая его спину. Этого нельзя было делать, ни в коем случае, но у Ковач флэшбеки появляются раньше, чем она успевает отогнать их от себя. Она проводила по этой спине пальцами, впивалась короткими ногтками в его кожу, оставляя на ней свои собственные следы, как пометка: "он мой". Точнее, когда-то был ее. Отец говорил, что обиды нельзя хранить вечно, но Алиса никогда не сможет простить ему то, что он сделал. Или чего не сделал на той злосчастной тусовке десять лет назад. И эта их встреча не изменила ровным счетом ничего. — Можно? — насмешливо спрашивает Гриша, поворачиваясь назад. С минуту они тупо смотрят друг на друга, не подбирая нужных слов для того, чтобы начать диалог. Странно, а раньше они разговаривали сутками напролет, и если Алиса посмела отключаться от телефона, то Гриша тут же появлялся в ее окне, глупо улыбаясь и прося впустить в дом. — Ты... — выдыхает она, стараясь смотреть ему в глаза. — Я. — соглашается он, даже не зная, что Ковач имеет в виду. — Это ты вчера...в клубе... — Я. — И ты меня... Не хватило сил, чтобы продолжить. Да и что продолжать? Сказать спасибо за то, что вытащил ее из клуба в пьяном угаре и не позволил попасть к какому-то левому чуваку домой? А она бы определенно уехала. Потому что уже не могла себя контролировать. — Я тебя. — Ляхов игриво ведет бровями. — Не парься, я просто довез тебя, потому что не знаю, где ты живешь. И, да, если тебя волнует, то я тебя не трогал. Гриша передал ее в руки Насти как только приехал домой. Хотел бы сам раздеть, уложить спать, проконтролировать, что эта сумасшедшая не решит сбежать вновь, но сил не хватило. Ляхов был зол, на себя и на нее, за то, что судьба вновь свела их каким-то неебическим образом. — Какого хера ты тут вообще делаешь, Ляхов? — шипит Ковач, отступая на пару шагов назад, на всякий случай. Не то чтобы она не понимала, что, скорее всего, он тусуется здесь точно так же, как и остальные рэперы. Но...почему именно он. Почему в компании Насти не нашлось других людей, абсолютно никак не связанных с Гришей Ляховым. — Я тут живу вообще-то. — пожимает плечами он, выдавая нервный смешок. — Ты... что? — Я живу здесь, — повторил он раздельно, будто для тупых. — Это дом мой и парней. Ты не знала? Она не знала. Конечно, она не знала. Она думала, это дом Влада, или Егора, или вообще чей-то съёмный. Но не его. Не его, блять. — Твои друзья — те ещё засранцы, — буркнула она, скрещивая руки на груди. Это было неудивительно. Практически все рэперы славились своим пренебрежительным отношениям к девушкам, только те, почему-то, все равно липли к ним, забивая огромный болт на тех мужчин, кто относились к ним как к принцессам. Гриша Ляхов заложил это начало в ту самую тусовку, после которой Ковач уже не была прежней. — Я в курсе. — Гриша невозмутимо пожал плечами. — Извини за то, что Ира выдала твое местоположение. Это не ее дело, но она просто испугалась, что ты…сбежишь. — Я не сбегаю. — Да? — Гриша вопросительно изогнул бровь. — А утром в Будапеште ты просто ушла на утренню пробежку и забыла вернуться ко мне? Алиса прикусила язык. Крыть было нечем. Она действительно позаботилась о том, чтобы сбежать задолго до того, как Гриша проснётся. Не хотелось объясняться и виновато смотреть в его глаза. — Ты мне ничего не должен. — сказала она наконец. — И я тебе ничего не должна. Спасибо, что довез, но на этом всё. — Вернулась, чтобы снова уйти? — Я не возвращалась к тебе. — А где ты сегодня проснулась? Ковач сжимает зубы. Ляхов был прав до омерзения. — Я не знала, что это твой дом! — А если бы знала, то что? Сбежала бы? — Ляхов шагнул вперёд, заставляя Алису инстинктивно отступить. — Вот поэтому они тебе и не сказали. Потому что ты, блять, трусиха, Алиса. — Я не трусиха. — возражает упрямо, под стать тому подростку, которым она была десять лет назад. Но что тогда, что сейчас, Ляхов переигрывал ее по всем фронтам. — Трусиха. — подтверждает он, и Ковач не замечает, как оказывается прижата к душевой кабине, просто потому что с каждым шагом Ляхова она отступала на два назад. — Ты боишься меня и боишься того, что между нами было. — Отойди. — тихо сказала Алиса, однако, голос ее предательски дрогнул. Ляхов покачал головой. — Не отойду. Хватит убегать от меня, Алис. Алиса чувствовала, как бешено колотится сердце, и ненавидела себя за это. Ненавидела его за то, что он всё ещё имел над ней такую власть. Ковач умудряется каким-то невозможным способом оторвать себя от стеклянной двери душевой кабины, чтобы переиграть ситуацию, дорваться до выхода из этой чертовой ванны и чертового дома. — Нет, Гриш. Ты нихера не понимаешь. — начинает она, но как продолжить не знает. Пальцы к вискам прикладывает, те пульсируют как осточертелые, требуют покоя, которого у неё с Ляховым явно никогда не будет. — Да что я там, блять, не понимаю? — Гриша в одном шаге от того, что все его нервы посыпятся к чертям собачьим. Она умудряется проскользнуть через него, и тот понимает, что если упустит ее сейчас, то, возможно, уже никогда и не найдёт. Возле дверного проема он оказывается в два больших шага. Перекрывает его всем своим телом, аккуратно перехватывая Ковач за локоть. Алиса предпринимает попытку уйти. Проскользнуть своим маленьким, хрупким телом через Гришу и уйти отсюда восвояси. Она делает шаг вперёд, потом ещё один, но Ляхов не двигается. Просто стоит и ждёт, пока она сама упрётся в его грудь — потому что обойти его в узком дверном проёме невозможно, а протискиваться мимо него, касаясь его голой кожи плечом, — это самоубийство. Он был не намерен сдаваться. Не сейчас. Не тогда, когда она снова стояла перед ним — живая, настоящая, его. Его Алиса. Его маленькая соседка, которая когда-то курила на балконе и делала вид, что ей плевать. Которая носила его плед и никогда в этом не признавалась. Которая смотрела на него с такой ненавистью, что у него внутри всё переворачивалось — потому что он знал: за этой ненавистью прячется кое-что другое. Ляхов медленно поднимает руку и упирается ладонью в дверной косяк прямо над её головой, перекрывая последний путь к отступлению. Она чувствует исходящее от него тепло — такое знакомое, что хочется зажмуриться и сделать вид, что ничего этого нет. Что они всё ещё на балконе в Будапеште. Что между ними всё ещё действует то негласное правило, которое они нарушили много лет назад. Ковач не успевает понять, когда его лицо оказывается так близко с ее, когда он стёр те сантиметры, что отделяли из друг от друга. Она задерживает дыхание. Сердце колотится так громко, что, кажется, он должен его слышать. Его ладонь ложится на её щёку — осторожно, почти невесомо. Подушечки пальцев у него тёплые, чуть шершавые, и от этого прикосновения у неё по позвоночнику бежит стадо мурашек — резко, неконтролируемо, так, что она вздрагивает всем телом. Он замечает. Он всё замечает. Его большой палец медленно, едва касаясь, очерчивает линию её скулы, и она чувствует, как горят щёки под его пальцами Его вторая рука ложится ей на талию — и даже сквозь ткань толстовки она чувствует жар его ладони, и этот жар растекается по всему телу, заполняя пустоты, о которых она даже не подозревала. Он притягивает её ближе, но не грубо, не требовательно — просто ближе, как будто не может вынести расстояния между ними. Ляхову хочется почувствовать вкус ее губ на своих. Ему было мало, чертовски мало в ту ночь, когда они оба сорвались, поддались эмоциям и потонули в друг друге целиком и полностью. Гриша хотел знать, что все это не было ошибкой и нелепой случайностью, ему хотелось, чтобы все повторилось вновь. Она открывает глаза, что до этого держала крепко зажмуренными, и видит его — так близко, что может разглядеть крошечный шрам на брови, который остался с детства. Видит, как он смотрит на неё — затуманенно, растерянно, будто сам не верит, что это произошло. И этот взгляд пугает её больше, чем всё остальное. — Нет… — грубо бросает Ковач, одним толчком в его грудь освобождаясь от цепких объятий. — Извини. Не понимает, зачем извиняется, как не понимает и всего происходящего. Такого просто не должно быть. — Я…я просто пойду обратно в комнату и…черт, дай мне десять минут. Она ныряет под его рукой — он не пытается её остановить — и быстро, почти бегом, пересекает коридор. Дверь в её комнату поддаётся сразу, и она захлопывает её за собой, прижимаясь спиной к прохладной поверхности. — Блять, — шепчет Ковач в пустоту, и её голос срывается. Она думает о том, что надо бежать, прямо сейчас, не дожидаясь, пока ее хватятся. Черт с ней, с этой поганой Москвой, вернется обратно в родные края Лос-Анджелеса. Вызвать такси, собрать вещи, исчезнуть. Как в прошлый раз. Как всегда. Но она не двигается с места. Потому что впервые за десять лет ей не хочется убегать. Ей хочется остаться, по каким-то неизвестным для неё причинам.