budapest.

Спускаться не хотелось от слова совсем. Ни через пять, ни через десять, ни через гребанных пол часа. Ковач запирается в спальне, которая, как теперь ей кажется, принадлежала самому Ляхову. И хоть она была выполнена в минималистично стиле, это не касалось одного угла комнаты, где на обоях красовались плакаты с его любимыми фильмами и музыкальными группами, которые Алиса знала наизусть. Она запирает дверь на замок и сползает по ней, так и остается сидеть, лицом уткнувшись в собственные колени, на которые натянула чужую толстовку. Иногда прислушивается к звукам снаружи, надеется на то, что Ляхов все это время не сидит где-то рядом, как дурак ожидающий, когда Ковач решится выйти. А она желает то ли сквозь землю провалиться, то ли слинять через окно — второй этаж, не так высоко и чисто теоретически возможно. Но это не выход. Нельзя всю жизнь сбегать и прятаться от одного человека, который, в конце концов, все равно настигает тебя где бы ты ни была. Ковач принимает тяжелое для неё решение собраться с мыслями и духом, и спуститься вниз. В конце концов, там она будет не тет-а-тет с Ляховым, а попадёт и под внимание всех остальных. Правда, она даже не знала, спасёт ли ее это или только ухудшит ситуацию. Открывает дверь осторожно, как осторожно и выглядывает из-за неё, косясь по сторонам в поисках того, когда она надеялась больше не увидеть. Было подозрительно тихо. Ляхова под дверью не отказалось, что заставило ее облегченно выдохнуть. На самом деле, она надеялась на то, что его не будет и дома, хоть это и было чем-то нереальным. Но для неё всегда было проще избегать тяжелых разговоров, особенно, когда ее собеседником в них был Гриша. Все пошло с самого их детства, когда она запиралась у себя дома и просила отца не впускать Ляхова во что бы то ни стало. Она предпочитала лежать целыми днями на кровати, завернувшись в этот чертовый плед, который он когда-то подарил ей, и смотреть сопливые романтические фильмы, которые Ляхов никогда не признавал. Однажды она заставила посмотреть его «Дневники памяти». Тот день был днем всех влюбленных, и тогда Ковач получила долгожданную валентинку от парня, который всегда ей нравился. Но позже он жестоко высмеял ее перед всем классом, разорвав бумажное сердце напополам у всех на глазах. Тогда Ляхов героически выстоял все два часа сопливого фильма, успокаивая плачущую Ковач, у которой, казалось, сердце было разбито навсегда. Но позже он поклялся, что это был первый и последний раз, когда он подписывался на эту авантюру. Алиса тряхнула головой, отгоняя непрошенные воспоминания. У них с Гришей было столько совместных моментов, что говорить о них можно было до бесконечности. Но это было совсем неподходящее время для этого. Ковач цепляется за перила, спускаясь по витиеватой лестнице. После разговора с Гришей головная боль улетучилась вместе с похмельем, но вместо этого ее беспокоило другое чувство. Паническое, оседающее тугим узлом где-то внизу живота, что не давало вздохнуть полной грудью. В гостиной было пусто. Ещё пол часа назад здесь сидела целая компания во главе ее светловолосой подруги, но теперь Ковач не видела никого. Она замерла в дверях кухни ровно на секунду. Но этого хватило, чтобы увидеть единственного живого человека здесь — Гришу. Он нацепил на себя модную белую футболку с изображением то ли Тупака, то ли другого афро-американского репера, и от этого стало легче. По-крайней мере, ей не предстоит пялиться на его голый торс. — А где все? — прокашлявшись, спросила она, неловко перемнувшись с ноги на ногу в проеме двери. Гриша поднял голову, окинув ее неоднозначным взглядом и кривой ухмылкой. Между его пальцами зажата сигарета. Он глубоко затягивается, слегка морщит нос и тушит окурок в пепельнице, откуда вытягивается сероватая дымка. Алиса кривит губы. Хоть она и любила курить, но не позволяла себе дымить прямиком в доме, не перенося сигаретных запах в помещении. Выработанная привычка с детства, когда покурить в доме можно было только украдкой на крыше или высунувшись из окна. Ее же отец дымил там, где сидел, и зачастую на кухне находиться было невозможно. Она всегда ругалась за это и на Гришу. Но тот, зачастую, никогда не слушал ее. — Разъехались. Гриша безразлично пожал плечами и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Алиса вдруг поняла, что ей было бы куда проще коммуницировать с ним, если бы тут находился кто-то ещё. Даже если это был бы тупорылый Влад с его не менее тупорылыми шутками. И сейчас она не знала, куда себя деть. — В смысле — разъехались? — У них не было желания находится в эпицентре взрыва. — Какого взрыва? — тупо переспрашивает она, явно не понимая, о чем идёт речь. Неужели Настя решила просто кинуть ее в такой, сука, ответственный момент. — Нашего с тобой, малая. — Гриша нервно усмехнулся, а Алиса так же нервно передернула плечами. Ее давнее прозвище прошлось по ней асфальтоукладчиком. — Мы с тобой как две гранаты, так что находиться с нами в одном помещении опасно. Особенно после того, что между нами было. — Что было? — переспрашивает она, хоть и понимает, что именно он имел в виду. Это было прекрасно, но об этом нельзя было вспоминать. Гриша выгибает бровь, уставившись на нее в немом вопросе. От такого взгляда ей стало не по себе. Ковач решает пройти в кухню, но не садится с ним за один стол. Мечется взглядом по столешнице, осознавая, что на ней не стоит ни единой, мать твою, чашки. — Эээ...здесь где-то есть кофе? — неуверенно роняет она, неловко почесывая мокрые после душа волосы, высушить которые у нее не хватило сил. Так же, как и не было сил вновь посмотреть на Гришу. Она так и осталась стоять спиной к нему, увлеченно разглядывая пустую столешницу. — В первом шкафчике. — донесся до нее его насмешливый голос. «В первом шкафчике» повторяет про себя Ковач, чтобы выбросить все остальные мысли из головы. Она чувствовала его взгляд на себе, и от этого по спине прошелся странный холодок. Тянется к верхнему шкафчику и тут же об этом жалеет. Ее толстовка задирается, обнажая поясницу, и она замечает это слишком поздно. За спиной раздается тихое, едва слышное хмыкание, и она замирает на месте, на секунду зажмуриваясь. «Отлично, Ковач. Просто высший, мать твою, пилотаж.» Она резко дергает толстовку вниз, разворачиваясь, чтобы просверлить Ляхова взглядом. И он даже не пытался сделать вид, что только что не окидывал ее изучающим взглядом. На его губах заиграла та самодовольная улыбка, которая всегда бесила ее до невозможности. — Что? — раздраженно бросает Ковач. — Ничего. — Гриша пожимает плечами с самым невинным видом. — Смотри в другое место. Она шумно выдыхает и вновь поворачивается к шкафчикам, на этот раз стараясь держать спину прямо. На глаза попались аккурат выставленные в ряд кружки, Алиса хватает первую попавшуюся, к обращая внимания на дурацкий принт. — Наверху. — подсказывает ей Гриша после ее минутного замешательства в осмыслении того, где найти здесь хоть что-что. Банка кофе и правда стояла наверху. На самой высокой, черт возьми, полке. Ковач ругается сразу на всех языках, которые только знает, а за все время, прожитое в Будапеште, от венгерского языка она взяла одни лишь маты. Она поджала губы и прикинула расстояние. Всегда ненавидела кухни, где все необходимое расположенно слишком высоко. И какой идиот вообще расставляет все на верхние шкафчики? Она встала на носочки. Вытянула руку. Пальцы едва коснулись стеклянного бока банки, но вместо того чтобы подцепить её, она лишь задвинула проклятую вещь ещё дальше. Теперь банка стояла вплотную к стенке шкафа, насмехаясь над ней оттуда, с высоты, до которой Ковач не дотягивалась при всём желании. — Блядская банка! — вырвалось у неё вслух. Она чертыхнулась и на мгновение прикрыла глаза, пытаясь унять раздражение. Это всё Настя. Определённо Настя. У этой блондинки ноги были от ушей — Алиса иногда смотрела на неё и думала, что природа явно распределяла длину конечностей по какому-то блатному списку, в котором Ковач не значилась. Она пошла в мать — такая же миниатюрная, с ростом чуть выше среднего табурета. С возрастом она научилась не париться об отсутствии груди (кому она вообще нужна, одна морока) и принимать свои плюсы: тонкую талию, изящные запястья, острые коленки. Но сейчас, стоя перед этим шкафом, она готова была отдать всё что угодно за лишние десять сантиметров роста. Кончиками ногтей ей удалось подцепить банку — та качнулась, но вместо того чтобы упасть в ладонь, лишь отъехала ещё глубже. Ковач зашипела сквозь зубы, и это шипение было адресовано одновременно и банке, и Насте, и всей этой дурацкой кухне, и Грише, который сидел за её спиной и наверняка наблюдал за этим цирком. Она уже собиралась подпрыгнуть — унизительно, по-детски, но выбора не было, — когда почувствовала это. Тепло. Сначала оно возникло где-то позади неё — ещё не прикосновение, но уже присутствие. Лёгкое колебание воздуха, когда кто-то оказывается слишком близко. Её спина инстинктивно выпрямилась. Пальцы замерли на ручке шкафчика. Она не оборачивалась — просто не могла. Потому что знала: он стоит прямо за ней. Гриша приблизился к ней бесшумно, и теперь был так близко, что она почувствовала запах геля для душа и нотки сладковато-древесных духов. Вкусно пахнущие мужчины всегда сводили ее с ума. И, чего уж кривить душой, от Гриши всегда пахло крышесносно. Ещё один факт, из-за которого она ненавидела его ещё больше. Её лопатки напряглись, между ними пролегла дрожь — порадовало лишь то, что он не заметит это под тканью толстовки. Ляхов так и стоял за спиной, и расстояние между ними было таким ничтожным, что она могла бы откинуть голову назад и упереться затылком в его грудь. От этой мысли у неё что-то ёкнуло в животе, и она мысленно обругала себя последними словами. А потом он шагнул ближе. Его грудная клетка коснулась её спины — легко, едва ощутимо, но этого хватило, чтобы Алиса перестала дышать. Между её лопатками и его футболкой не осталось ни сантиметра. Она почувствовала жар его тела сквозь ткань — или ей просто казалось, что он горячее, чем должен быть. Может, это у неё подскочила температура. Может, это просто проклятое похмелье так играло с нервными окончаниями. Она замерла. Буквально окаменела, прижатая к столешнице, вцепившись пальцами в край шкафчика так, что костяшки побелели. Его дыхание прошлось по её макушке — тёплое, размеренное, — и несколько влажных прядей, всё ещё мокрых после душа, шевельнулись. Ляхов поднял руку и потянулся к верхней полке, с легкостью, от которой хотелось скрежетать зубами, взял ту проклятую банку, до которой она так безуспешно пыталась дотянуться две минуты. Все это заняло от силы пару секунд, но Ковач показалось, что прошла целая вечность. Он опустил банку вниз и протянул ей. Она машинально взяла её обеими руками и зачем-то — зачем, блять, зачем, Ковач? — развернулась к нему лицом. И оказалась зажата. За ее спиной оказалась столешница, а перед ней предстал Гриша. Слишком близко. Недопустимо близко. Его рука всё ещё лежала на дверце шкафчика над её плечом, а вторая — спокойно, будто так и надо — покоилась в кармане домашних штанов. Алиса вжалась поясницей в столешницу, пытаясь создать хоть какое-то подобие дистанции, но дистанции не было. От слова совсем. Она чувствовала жар, исходящий от его тела, видела, как медленно — слишком медленно — поднимается и опускается его грудь, как бьётся жилка на его шее, как дрогнул кадык, когда он сглотнул. Она подняла глаза. Черт, зачем она это сделала. Его зелёные глаза смотрели на неё не отрываясь. Изучали медленно, досконально, осматривая каждую деталь ее лица так, будто никогда не видели ее прежде. Между их лицами было от силы сантиметров пятнадцать. Она видела крошечный шрам на его брови — тот самый, ещё с детства, когда он неудачно перелезал через её балкон. Видела, как ресницы отбрасывают тень на скулы. Видела, как расширены его зрачки — или это у неё самой всё плыло перед глазами. — Не благодари. Он разрушил тишину первым. Это было сказано тихо, почти шёпотом, и его голос скользнул по ней так же ощутимо, как если бы он провёл пальцем по её позвоночнику. Внутри всё сжалось, а снаружи она лишь сильнее стиснула зубы, пытаясь вернуть себе контроль. — Спасибо, — буркнула она. И выскользнула. Как делала это всегда — ловко, быстро, одним отточенным движением. Нырнула под его рукой, всё ещё упиравшейся в шкафчик, и сделала шаг в сторону, разрывая этот опасный контакт. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели, но она заставила себя выпрямиться и сделать вид, что ничего не произошло. Что ей вообще плевать. Что он не действует на неё так, как действует. Гриша не стал её удерживать. Просто опустил руку и облокотился бедром о столешницу, глядя на неё всё с той же полуулыбкой. — Не за что, — сказал он, выдерживая паузу. — Но вообще-то у нас есть кофемашина. Он кивнул в сторону этого чуда техники, которое стояло на соседней столешнице — блестящее, навороченное, с кучей кнопок и сенсорным дисплеем. Алиса перевела взгляд на банку растворимого кофе в своих руках, потом на кофемашину, потом снова на банку. Конечно. Именно поэтому банка с растворимым кофе стояла на самой верхней полке, задвинутая в дальний угол. Ей вообще не должны были пользоваться. Это был запасной вариант на случай ядерной войны. А она, как последняя дура, билась за неё две минуты, пока он смотрел и, скорее всего, тихо угорал. — Ты мог сказать об этом раньше, — процедила она, чувствуя, как к щекам приливает новая волна жара. Теперь уже от злости на саму себя. — И лишить себя такого зрелища? — он приподнял бровь, и в его глазах снова заплясали те самые чертики. — Ни за что. — Придурок. Кофемашина оказалась слишком навороченной для того, чтобы сразу понять, на какую чертову кнопку нужно нажать, чтобы сделать себе кофе. Ковач нажимает несколько кнопок поочерёдно, но эта чертова шайтан машина даже не пикает. — Помочь? — донеслось со спины. В голосе Гриши слышалось откровенное веселье. Алиса пропускает его вопрос мимо ушей, огорчено вздыхая, когда в очередную попытку нажать нужную кнопку она едва не ломает нарощенный ноготь. — Это ты её такую купил? — она злобно ткнула пальцем в сенсорный дисплей. — Кому вообще нужна кофемашина с вай-фаем? Она что, выходит в интернет и сама заказывает зёрна? — Вообще-то да, — он уже не скрывал улыбки. — Умный дом. Будущее, малая. Привыкай. Она бросила на него испепеляющий взгляд через плечо, и он всё-таки поднялся. Подошёл ближе — она тут же напряглась, — и потянулся к панели над её плечом, почти не вторгаясь в личное пространство, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела. — Вот эту кнопку, — его палец нажал на неприметный сенсор сбоку. — И вот эту. И всё. Кофемашина ожила, издав тихое жужжание. Алиса замерла, боясь пошевелиться. Если она отступит на шаг — упрётся спиной в его грудь. Если останется на месте — он будет стоять слишком близко. Безвыходная, блять, ситуация. — Поняла? — спросил он, и его голос прозвучал прямо над её ухом. — Поняла, — выдавила она. Ковач выдыхает — оказывается, все это время она задерживала дыхание. Ляхов по какой-то причине все еще рядом, и она аккуратно нажимает ладонью на его грудь, чтобы отодвинуть от себя. — Ты можешь не... — бормочет она, обрывая свою нечленораздельную речь на полу слове. — Что? Действительно, что? Не быть так близко? Тогда какого черта она решила потрахаться с ним спустя десять гребанных лет, вместо того чтобы пройти мимо и проигнорировать. Все происходящее — последствия той ночи, и Ковач была бы счастлива, если бы можно было вернуться в прошлое и не возвращаться в ту ночь домой. — Ничего. — раздраженно произносит она. — Так почему все разъехались? —спрашивает, лишь бы заполнить тишину. Кофе лился в кружку тонкой струйкой, и этот звук казался самым громким во всей кухне. — На самом деле. — Я попросил, — он снова сел и откинулся на спинку стула, не сводя с неё глаз. — Сказал, что хочу поговорить с тобой наедине. — О чём? — О нас. Она замерла. Рука, тянувшаяся к кружке, зависла в воздухе. — Нет никаких «нас», Гриш. — Ты уже говорила это сегодня. — Потому что это правда. Она взяла кружку обеими руками и наконец повернулась к нему лицом. Прислонилась поясницей к столешнице и сделала глоток. Кофе был чёрный, без сахара — она ненавидела пить это пойло без сладкой нотки, но разбираться, как засунуть туда сахар, было выше ее сил. — Ладно. — Ляхов поднимает руки в капитуляции. Эту гребенную девчонку никогда нельзя было переспорить, на язык она подвешена адски, пошла вся в своего папашу, разговоров с которым он всегда избегал. — Поговорим хотя бы о том, что было в клубе? Ковач кривит нос. Горячий кофе обжигает язык и небо, когда она выпивает его едва ли не залпом. Тянется к пачке сигарет, оставленной Ляховым на столе, но замирает, так и не коснувшись торчащей сигареты. Напомнила себе, что курить в квартирах — не ее козырная карта, а выходить на улицу сейчас не хотелось. Придется терпеть. — А что было в клубе? — с абсолютно невинным выражением лица переспрашивает, неловко присаживаясь на стул напротив Гриши. — Ты набухалась как последняя малолетка и была готова уехать с первым встречным. Гриша смотрит на неё осуждающе, и Ковач поспешно отворачивается, вороча нос. — Я отмечала свой дебют в клубе. — ловко отбивает она его провокацию. На самом деле, она и правда напилась как последняя сука, и именно поэтому не забыла поблагодарить сегодня бога за то, что она оказалась не у левого типа на хате. Но Ляхову знать об этом было вовсе не обязательно. — Ты каждый свой дебют так отмечаешь? — На что ты намекаешь? Ковач смотрит на него из-под прищура карих глаз, звонко цокая языком, выражая явное недовольство. — Да не...ничего. — Ляхов откидывается на спинку стула, закидывая руку за голову. — Просто хотел узнать, как ты жила в Америке. Ковач знает, что, казалось, за простым вопросом, полным обеспокоенности, скрывается нечто другое. Бухала ли она все это время, проводя бессонные ночи, думая о том, как там поживает драгоценный Гриша Ляхов? Она бы хотела потешить его эго, но не сегодня. И не в этой жизни. — Тебя совершенно не касается то, как я жила в Америке и где-либо ещё. Это странный вопрос, Гриша. Ковач замолкает. Крутит пустую кружку в пальцах, лишь бы чем-то занять руки. Ей хочется закурить — остро, до зуда в кончиках пальцев, — но она держится. Вместо этого она поджимает губы и устремляет взгляд в окно, где серое московское небо плачет мелким, противным дождём. Мерзотная погода, хуже не придумаешь. — Я просто спросил. — огрызается Ляхов, хватая со стола пачку сигарет. С ней никакие нервы не выдержат. Под напором недовольного взгляда, который, казалось, вот-вот проделает в нем дыру, он закуривает первую сигарету. — Херли ты так отвечаешь мне? — Ты десять лет не интересовался моими делами. — Ковач упрямо гнет одну и ту же линию. Воспоминания об этой чертовой ночи засели в ее голове основательно прочно, вытесняя собой все остальное. Гриша разводит руками, пеплом едва ли не прожигая себе футболку. Громко матерится, смахивая остатки в пепельницу, и вынуждает Алису замахать руками. Едкий дым проникает в нос и мешает дышать. — Блять, только не заводи одну и ту же шарманку. Алиса нервно дергает губой, упрямо игнорируя то, как ловко он зажимает губами сигарету, выдыхая дым. — Знаешь, почему я имею долбанное право задавать вопросы? Алиса изгибает бровь в немом вопросе. — Потому что ты сейчас сидишь здесь и пьешь кофе в моей толстовке. Ковач окидывает себя взглядом. — Это толстовка Влада. — поправляет она, но выходит не так уверенно, как хотелось бы. — Неважно. — Нет, важно. — Алиса привстает со своего места и едва удерживается от того, чтобы не стукнуть кулаком по столу. Эффекта от сего действия было бы мало, а вот болело бы долго. — Ты ведёшь себя так, будто я перед тобой в долгу. Будто ты имеешь право знать, чем я занималась, с кем я спала, сколько раз я... Она осекается на полуслове, потому что сказала больше, чем собиралась. Щёки вспыхивают, и она отворачивается, ругая себя последними словами. — Я не спрашивал, с кем ты спала, — тихо говорит Гриша. — Да, но ты спросил, как я жила. А это одно и то же. — Нет. Не одно. Она резко поворачивается к нему. Глаза горят, пальцы сжаты в кулаки. Её прорвало — плотину снесло, и теперь слова льются потоком, который она не может остановить. — Ты хочешь знать, как я жила? Отлично. Я жила в Лос-Анджелесе, работала по ночам, крутила пластинки в клубах, где накурено так, что глаза слезятся. Я тусила с рэперами, которые чудили похлеще тебя. Я просыпалась в незнакомых квартирах, забывала имена парней, с которыми проводила ночь, и не чувствовала нихера. Вообще нихера. Ее сказки о том, как классно ей жилось в этой долбанной Америке, где зачастую о женщинах думают исключительно как о мясе, разрушились на глазах. Да, у нее были деньги, была какая никакая слава в известных кругах, но все это досталось ей таких мерзким, противным и гадким путём, что каждую ночь ей хотелось смыть со своего тела не только грязь, но и кожу живьем. Ковач улыбалась ночью, и ревела в подушку днём, напоминая себе о том, что все это вовсе не зря. Что ее ждёт невъебическая слава и поток денег, крутая тачка и дом с видом на море. Что однажды она позвонит отцу и похвастается, как удачно сложилась жизнь девушки из Будапешта. Просто нужно перейти через определеную кучу говна, в виде домогательств и посягание на твою личность и тебя всю, в желании каждого переделать тебя под свою личную куколку, лицом которой они будут хвастаться перед своими друзьями. Ковач замолкает. Наверное, ждёт реакции Ляхова, но тот смотрит перед собой в одну точку, тушит окурок и принимается за следующую сигарету. Она вырывает ее прямиком из его пальцев, смачно ругается и колесиком зажигалки подкуривает эту отраву, прижимая ее зубами. Плевать на правила. Плевать на запах в квартире. Сейчас ей нужна эта сигарета больше, чем что-либо ещё. Кроме, может быть, него. — Но знаешь, что самое интересное? — продолжает она, откашлявшись после первой затяжки. — Ты сам такой же. Заядлый тусовщик, вечно с косяком, вечно в окружении каких-то девиц. Ты думаешь, я не знаю, как ты проводишь время? Твои клубные движи? Твои вечеринки, где ты меняешь девчонок как перчатки? Ты такой же, Ляхов. Только я хотя бы не строю из себя спасителя, когда нажираюсь в хлам. Гриша смотрит на неё, и она видит, как желваки ходят под кожей. Он медленно, очень медленно опускает руки на стол и подаётся вперёд. — Ты права, — говорит он. — Я такой же. Я курю, бухаю, тушаю с девицами. Я живу так, будто мне всё ещё шестнадцать. Но знаешь, в чём разница между нами? — Просвети. — Я никогда не притворялся, что мне не нужна ты. Воздух в кухне сгущается. Ковач замирает, вцепившись пальцами в край стола. Он продолжает — тихо, жёстко, глядя ей прямо в глаза: — Все эти девчонки, все эти тусовки — это пыль. Это способ забыться. Потому что каждая из них — не ты. Понимаешь? Я искал тебя в каждой, и ни одна не подходила. Ковач не отвечает. Не находит в себе сил. Гриша вспоминал ее всегда, а она? Вспоминала ли она его когда-то? Об этом она врала всем, и даже самой себе. — Знаешь, что я помню? — продолжил Ляхов после пятиминутного молчания. Алиса упрямо избегает его взгляда, пряча глаза за копной черных, как смоль, волос. Она лишь кивает ему в ответ, понимая, что сейчас вновь окунется в непрошенные воспоминания, когда они оба были ещё подростками. — Я помню твой день рождения. — Ляхов усмехается, поджигая невесть какую по счёту сигарету. Алиса пьет до одурения невкусный крепкий кофе, просто чтобы сбить дерьмовый привкус сигарет во рту. — Нам после него запретили общаться. Сколько тебе было, пятнадцать или шестнадцать? — Шестнадцать. — она поправляет его автоматически, и тут же жалеет, потому что Гриша нагло улыбается. Конечно, черт возьми, она все помнит. Такое невозможно было забыть. — Точно. Шестнадцать. Ты тогда напялила свои дурацкие колготки в сетку и мамины туфли, которые тебе запретили надевать. Но ты все равно стащила их. Сказала мне, что хочешь выглядеть взрослой, но я все равно запомнил тебя как маленькую истеричку. Она помнила эти колготки. Они были ужасно неудобными, резинка впивалась в живот, а сетка постоянно цеплялась за всё подряд. Но она чувствовала себя в них королевой. Особенно когда Гриша посмотрел на неё тогда — впервые не как на соседскую девчонку, а как на кого-то... другого. Гриша и раньше проявлял отнюдь недружеские чувства по отношению к ней, но этот момент, кажется, был решающим в их взаимоотношениях. После этого их грани дозволенного изрядно потрепались и стерлись. — Ты потащил меня на крышу того заброшенного здания, — продолжила она, и уголки её губ дрогнули против воли. — Самого высокого в районе. Ты сказал, что там лучший вид на город. — Так и было, — он кивнул. — Я хотел показать тебе салют. Но салюта не было. Зато были звёзды. — И забор, через который ты меня перекидывал. — Ох блять, — он засмеялся и потёр переносицу, — этот ебучий забор. Ты порвала колготки, поцарапала туфли и всю дорогу ныла, что тебя точно убьют. Что отец узнает и запрет тебя дома на месяц. Что ты больше никогда, никогда в жизни не пойдёшь со мной куда-либо.

/flashback/

Это был шестнадцатый, мать ее, день рождения. И Гриша решил, что седьмой район, один из самых неблагополучных, отлично подойдёт для празднования. Алиса поверила. Вообще-то, Ляхову, как пацану, лучше знать, где стоит шататься по ночам, а где лучше не появляться, чтобы не огрести по полной. Но увидя это огромное, заброшенное здание, служившее когда-то заводом, она засомневалась в правоте Ляхова. — Твою мать, Ляхов! — выпаливает она, споткнувшись об очередной обломок. Юбка — короткая, чёрная, которую она надела специально для праздника, — задралась ещё выше, и она раздражённо одёрнула её. — Знаешь, когда ты пригласил меня куда-то, я думала, это будет какая-то тусовка. На худой конец ты мог бы отвести меня в бар выпить пиво. Это всё-таки мой день рождения! Почему я вынуждена ползать по какой-то заброшке, где тусят одни наркоманы? Алиса останавливается и с вызовом руки скрещивает руки на груди. Волосы, ещё час назад аккуратно уложенные — она старалась, честно старалась выглядеть взрослой, — теперь растрепались и лезли в лицо. Она убирает прядь за ухо и злостным взглядом одаривает Гришу. — Здесь нет никаких наркоманов. — поясняет Ляхов, задвинув свою излюбленную кепку козырьком назад. Честное слово, она так заебала его за эти пол часа своими недовольными воплями, что он успел тысячу раз пожалеть, что решил организовать это блядское ее день рождение на крыше дома. Нужно было попросить какую-нибудь девку из старшей школы соорудить красивую открытку и подпросить ее в окно. И Ковач бы уже нассала в трусы от радости. Но нет же, ему нужно было изъебнуться, поэтому теперь он пожинает плоды своих идей. — Правда? А это что? Ковач брезгливо отодвигает подошвой шприц, валяющийся на земле рядом с осколками разбитого стекла. Боже, куда она вообще попала. Это должно было быть лучшим днём рождения в её жизни, а она стоит посреди какой-то помойки в новых туфлях, которые, между прочим, стоили как половина её гардероба. — Хотя, знаешь, тебе наверное лучше знать, где обитают наркоши, — добавляет она, и голос её прозвучал ядовито, с той самой интонацией, которую она всегда приберегала для их самых жарких перепалок. Вот теперь она добилась то, чего возможно, не хотела. Гриша обернулся на неё, уставившись так злостно, что у Ковач тут же сердце укатилось в пятки. Она оглянулась, в надежде на то, что смотрит он так на кого-то другого, но сзади неё была лишь злосчастное здание. — Это к чему намёк? — нахмурив брови, спросил он, на что Ковач лишь невинно улыбнулась. — Ни к чему! — она гордо вскидывает подбородок, и идёт вперёд, намеренно задевая Гришу плечом. Ляхов закатывает глаза. Он до сих пор не понимал, в кого у этой девчонки такой дряной характер, и почему она вообще затесалась в списке его лучших друзей. Никто бы другой не вытерпел ее даже минуту. — Прекрати ныть. — он догоняет ее в два больших шага и аккуратно хватает за локоть. — И залезай уже на эту ебаную лестницу. Алиса останавливается и поднимает голову. Лестница была металлической, ржавой, прикрученной к стене кое-как. Она уходила куда-то вверх, в темноту, и выглядела так, будто могла рухнуть от одного неосторожного прикосновения. Где-то там, наверху, по словам Ляхова, их ждало «кое-что особенное». Алиса уже начинает подозревать, что это «кое-что» — её собственная смерть от столбняка. Она одергивает мини-юбку и смотрит на свои туфли. Высокий каблук. Тонкий ремешок. Когда-то их купила себе мать и по какой-то причине не взяла их с собой после своего отлета из родного гнездышке, а отец строго-настрого запретил надевать их куда-либо, кроме особых случаев. День рождения считался особым случаем, решила Алиса, и вот теперь стояла посреди заброшки, понимая, что в жизни не заберётся на эту проклятую лестницу, не сломав себе шею. — Как ты себе это представляешь? — она разворачивается к Грише и упирается руками в бока. — Чтобы ты пялил на мой зад, пока я поднимаюсь? — Я просил тебя выбирать наряд... поскромнее, — Ляхов скрещивает руки на груди, но она замечает, как его взгляд на секунду метнулся вниз. Всего на секунду. — Кто виноват, что ты опять оделась как... — Как кто? — она делает шаг к нему, сокращая расстояние до опасного минимума. — Договаривай, Ляхов. — Как нескромная девка, — выпаливает он, и его уши — она могла поклясться — слегка покраснели. Но отступать он не собирался. — Давай, блять, быстрее залезем — быстрее отметим. — Я уже ничего не хочу отмечать, — она картинно закатывает глаза и демонстративно отворачивается. — Мой праздник испорчен. Мерзкое место, мерзкая погода, мерзкий ты. — Уверяю, когда ты поднимешься наверх, ты не пожалеешь. — Я уже пожалела, — бросает через плечо, уже стоя у подножия лестницы и прикидывая, за какую перекладину ухватиться. — Что однажды связалась с тобой, идиот! Но всё же она лезет на эту лестницу. Потому что Ляхов пообещал что-то особенное, а она, хоть и не желала признавать это вслух, всё ещё верит ему. Верит с того самого дня, как он появился в их дворе — наглый, громкий, с вечно сбитыми коленками и синяком под глазом. Гриша полез следом. Ковач чувствует его присутствие за спиной — он держался на пару перекладин ниже, и она точно знает, что он пялится. Алиса закатывает глаза — мысленно, потому что смотреть на него сейчас не было возможности, — и лезет дальше. Где-то на середине лестницы её каблук застрял между перекладинами. Она дергается, пытаясь высвободить ногу, но только сильнее застревает. Руки, вцепившиеся в холодный металл, начали дрожать от напряжения. — Блять, — выдыхает она — Что там? — тут же раздалось снизу. — Ничего! Не смотри! — Ты застряла? — Я сказала — не смотри! — Да я и не смотрю. — Врёшь. — Вру, — согласился он, и она слышит в его голосе улыбку. — Давай руку. — Обойдусь. — Алис. — Что? — Давай руку. Не выёбывайся. Она на секунду замирает, а потом всё-таки отпускает одну руку от перекладины и протягиветт ему. Его пальцы сомкнулись на её запястье. Гриша поднимается на одну перекладину выше, и теперь они были почти вплотную. Она чувствует его дыхание на своей щеке и ненавидит то, как быстро колотится её сердце. — Вытаскивай каблук, — командует он. — Только аккуратно. Ковач кивает, про себя думает о том, что отец определённо убьет Гришу, если она навернется с этой лестницы и полетит вниз. Каблук вышел с тихим скрипом. Туфля была безнадёжно поцарапана, но Алиса почему-то не расстраивается — Теперь ты, — кивает она и лезет дальше. — Без тебя бы справилась вообще-то. — Конечно, — Гриша недовольно фыркает, но руку ее не отпускает, держа до тех пор, пока она не забралась на верхнюю площадку. Алиса выпрямляется, отряхивает юбку, поправляет волосы — все эти действия были чисто машинальными, чтобы скрыть дрожь в пальцах и влажных от пота ладоней. Она хочет сказать что-то язвительное, что-то, что определенно не понравилось бы Ляхову, но как только она делает несколько шагов вперёд, то все слова застревают в горле. Перед ней открывался вид на весь Будапешт. Все же, этот город был потрясающим, несмотря на его минусы: золотые огни фонарей, серебристая лента Дуная, тёмные силуэты мостов, перекинутых через воду. А над головой — небо, бескрайнее, глубокое, усыпанное звёздами так густо, что казалось, протяни руку — и можно их коснуться. Звёзды здесь, на высоте, были совсем не такими, как из окна её комнаты: яркими, чёткими, почти осязаемыми. — Ну как? — раздался со спины голос Гриши. Он нервно теребил свою кепку из стороны в сторону и, нужно признать, он действительно волновался, понравился ли ей его сюрприз. Ковач его вопрос не слышит, завороженно смотрит на огни ночного города, чувствуя, как холодный ветер обдувает лицо, как сердце колотится где-то у горла, как внутри разливается тепло. Твою мать, ради неё ещё никто такого не делал. — Эй, — Гриша подходит ближе, и осторожно задевает ее плечо своим, обращая на себя внимание. — Ты че молчишь? — Я думаю, — она делает нарочито задумчивый взгляд, а после поворачивается к нему. Гриша увидел, что она улыбается. Не своей дерзкой, нагловатой улыбкой, которой одаривала его практически все время, на этот раз здесь проскальзывало что-то искренне. — Думаю, что это, возможно, лучший день рождения в моей жизни. — Возможно? — Ляхов притворно возмущается. — Я тащил тебя через весь город, через забор, через лестницу, а ты говоришь «возможно»? — Ладно-ладно, — она смеётся, поднимая руки в знак белого флага, добровольная сдача в плен ее лучшего друга. — Лучший. Ты доволен? — Вполне, — он выуживает из кармана длинных, баскетбольных шорт пачку сигарет. — Будешь? — Ты же знаешь, что да. Алиса облокачивается о перила — ржавые, ненадёжные, но сейчас ей было плевать. Дым от сигарет развеивался в ночной темноте, Гриша стоял рядом, и их плечи почти соприкасались. Она чувствовала тепло его тела даже через разделявшие их несколько сантиметров, и от этого внутри всё замирало, как перед прыжком в воду. Ну или с этой удивительной крыши. Город внизу жил своей жизнью: где-то сигналили машины, где-то лаяла собака, а здесь, на крыше, время застыло. — Ты был прав, — говорит Ковач, не глядя на него. — Я не жалею. — Знаю. — Заткнись. Гриша тихо смеётся , и она чувствет, как его плечо наконец коснулось её. Легко, едва ощутимо. Здесь, наверху, ветер пронизывал насквозь, и Ковач позволила себе примкнуть к Ляхову, чтобы разделить с ним тепло. Она стояла, курила и смотрела на город, в котором они выросли, и впервые за долгое время чувствовала себя по-настоящему счастливой. А потом где-то внизу раздался звук полицейской сирены, и волшебство разбилось. Гриша чертыхнулся, схватил её за руку и потащил обратно к лестнице, а она, спотыкаясь на каблуках и теряя туфли, смеялась так громко, что её смех, наверное, был слышен на другом берегу Дуная. *** Алиса выныривает из воспоминаний резко, до тошноты и кружащейся головы. В горле встал непроходимый ком от той истории, которая вскрыла все ее все еще незажившие раны. Она смотрит на Гришу и замечает, что тот испытывает тоже самое. Они оба прокрутили у себя в голове историю, которая лишь напомнила о том, сколько времени с тех пор утекло. — Да, потом нас поймали копы, потому что я не смогла перелезть через забор. — она зачем-то продолжает вспоминать события той ночи. Они были такими далекими, забытыми напрочь, но именно там она ощущала себя живой. Не безликой игрушкой, коей была последние годы, в свои подростковые дни она была счастлива. — Мы сидели в участке всю ночь, пока меня не пришел забирать отец. Я тогда думала... — О чем? — Что мне не страшно. — признается она, не сводя глаз с Ляхова. — Когда мне сказали, что нас придёт забирать мой отец, клянусь, все оставшееся время у меня дрожали коленки. Но ты шутил свои тупорылые шуточки, и...было не так стремно. — Он запретил нам общаться на две недели. — Ляхов смеётся, неосознанно чешет подбородок, на котором виднелась двухдневная щетина. — На две недели, блять. Я думал, что сдохну. — Он сказал, что ты на меня плохо влияешь! — подтверждает Алиса, позволяя себе улыбнуться. — «Я сказал, никакого Ляхова!» — Гриша передразнивает тон ее отца, потому что тогда он орал это буквально на весь полицейский участок. Алисе вдруг стало не по себе. Прошлое оказалось слишком живым. Стоило им произнести вслух события десятилетней давности, как она почуствовала, будто годы исчезли, оставив между ними лишь ту самую ночь, те самые слова и ту боль, которую она так старательно хоронила глубоко внутри себя. В груди разлилась тяжелая, вязкая тревога, а сердце сжалось так сильно, словно пыталось защититься от собственных воспоминаний. Она думала, что время сделало свое дело — стерло острые углы, притупило чувства, заставило забыть. Но оказалось, оно лишь научило ее жить рядом с ними. Теперь же все вернулось. — Зачем ты это вспоминаешь? — тихо спрашивает она. Голос звучит слишком хрипло— Это было в прошлом. — Не знаю, — Гриша усмехается одними уголками губ и тут же опускает взгляд. — Иногда я просто скучаю по нашему прошлому. По тому, какими мы были до всего этого дерьма. — Не стоит. Она начинает часто моргать, чувствуя, как щипят глаза. Нет, Ковач, ты не можешь заплакать только из-за того, что Ляхов вспомнил душещипательную историю из детства. Только не здесь и не сейчас. — Нам обоим нужно отпустить то, что было. Прошлое не вернуть. — А если я не могу? — Не можешь... или не хочешь, Гриш? Тишина затянулась. Он долго смотрит в одну точку, стиснув челюсть так сильно, что на скулах проступили желваки. Пальцы медленно сжались в кулак и так же медленно разжались. Казалось, он перебирает десятки ответов, но каждый звучит недостаточно честно. Когда он наконец поднимает на неё глаза, в них уже не остается привычной уверенности. — И то, и другое. Я не могу отпустить тебя и не хочу. Потому что ты — единственное, что было настоящим в моей жизни. Всё остальное — музыка, бабки, слава, телки — это пыль. А ты — нет. Ты всегда была настоящей. Даже когда ненавидела меня и смотрела так, будто я пустое место. Она медленно закрывает глаза. На мгновение ей кажется, что стены кухни исчезли. Будто между ними снова не десять лет, а всего несколько часов после той самой ночи. Сердце болезненно дрогнуло, заставив её задержать дыхание. Она почти физически ощущает , как воспоминания, которые столько лет лежали под толщей времени, одно за другим поднимаются на поверхность. Нет. Только не сейчас. Она открывает глаза и быстро вытирает щёку, прежде чем он успел что-либо сказать. — Хватит, Гриш. От прежней улыбки не остается и следа. Ее голос становится ровным, безжизненным, контролируемым. — Я уже давно поставила точку в нас с тобой. Ещё тогда, десять лет назад. И ничего не изменилось. Так что... — она на секунду запинается, опуская взгляд. — Прости за ту ночь. За то, что я... позволила этому случиться. Этого не должно было быть. Я соберу вещи и уеду. Не дожидаясь ответа, Ковач разворачивается. Пол под ногами вдруг показался непривычно тяжёлым. Каждый шаг дается с усилием, словно что-то незримое тянет её обратно. Она не позволяет себе остановиться. Не позволяет себе обернуться. — А если я не хочу ставить точку? Его голос настигает её уже у двери. Пальцы сами собой легли на дверной косяк. Алиса крепко сжимает его, чувствуя под ладонью холод дерева. На мгновение зажмуривается. Только бы не посмотреть на него. Потому что знает: стоит ей обернуться — и всё, что она так долго училась прятать, рассыплется у него на глазах. — Тогда ты опоздал. На десять лет. — Да стой ты, блять! Гриша взрывается резко, подрывается с места так, что стул, который отъехал назад, с диким стуком опрокидывается на пол. Ляхов полон решимости остановить ее, сколько можно просто брать и уходить, черт возьми? Сколько можно избегать диалогов и попыток разобраться в том, что произошло той ночью на самом деле? — Нет, нихера, ты не можешь опять уйти. Гриша надвигается на неё подобно смерчу, перекрывает путь к двери и захлопывает ее одним усилием руки. Ковач испуганно округляет глаза и прижимается к двери под напором Ляхова. Действительно, сейчас она не сможет просто так уйти. — Не надо, Гриша. — Нет, надо, блять. Они вновь оказались так близко, буквально на расстоянии двадцати сантиметров, но теперь между ними не витала в воздухе та самая искра, которая готова была взорваться в любой миг. Ковач видела, как вздымается его грудь, как дергается кадык, когда он сглатывает, чтобы не высказать ей пару ласковых прямо сейчас. Его пальцы сжимаются и разжимаются в кулак, потому что он не знает, куда их деть, только бы не пробить дыру в этой чертовой двери. — Ты никогда не позволяла мне высказать все. Сбежала, что тогда, что сейчас сбегаешь. А я, блять, как последний еблан, бегаю за тобой и все время прошу, послушай, да послушай меня. Ковач нервно сглатывает, глядя на него снизу вверх. В этот момент Ляхов был по-настоящему зол. — Так что ты — либо слушаешь меня сейчас, либо проваливаешь к чертовой матери и больше никогда не появляешься у меня на глазах. Потому что я заебался от того, как умело ты манипулируешь моими блядскими чувствами. Ковач не была уверена в том, что она действительно манипулирует ими. Но, возможно, так все и было. Если бы она действительно не хотела его видеть, то не бы сидела здесь, на этой чертовой кухни, а бежала, куда глаза глядят. Ведь именно так поступают люди, которые навсегда оборвали связь с некогда близкими людьми по плохой причине? У неё же она была просто отвратительной. Алиса выбрала слушать. — Я пытался объяснить тебе всё, как только понял, что произошло. Ломился в твои двери, поджидал тебя у дома, вечно пялился в твое закрытое окно. Но у меня не было шансов. А когда ты уехала, я даже блять не знал где тебя искать, понимаешь? Твой батя поклялся прирезать меня, если я ещё раз узнаю у него где ты и как у тебя дела. Алиса кивает. Это она попросила своего отца не впускать Ляхова домой и слать его куда подальше. Тогда она ненавидела его всем своим маленьким сердцем. — Я начал толкать дурь где-то за полгода до той вечеринки, — он отступил на пару шагов, но от этого стало не легче. — Деньги были нужны. Хотелось подняться, записать первые треки, вырваться из этого ебучего Будапешта. Я связался с какими-то чуваками, начал продавать. Мелко, по чуть-чуть, но этого хватало. А на той тусовке... меня попросили кое-что передать. Дали пакет. Я не знал, что там. Думал, обычная трава. И решил попробовать. Я до сих пор не знаю точно, что это было, но я перестал себя контролировать. Алиса молча слушает, не решаясь перебить его, хоть и вставить было нечего. Она скрещивает руки на груди, пытаясь унять в них дрожь и скрыть это от Ляхова. — Я не помню, как оказался на том диване, — продолжил он. — Не помню близняшек. Не помню, что они говорили. Я вообще ничего не помню из того, что было после того, что я попробовал из того пакета. Я очнулся уже на улице, один, и первое, что я сделал — побежал тебя искать. Но тебя уже не было. Ковач вспоминает, как после той мерзкой ночи, придя домой, она наверняка знала, что ее фотки разошлют по всей школе и даже тем, кто никогда в ней не учился. Она знала, что это дойдет и до ее отца, и ничего не могла с этим поделать. Алиса заперлась у себя в комнате и предпочитала не выходить из неё вообще. — Я тогда даже не понял, почему ты не отвечаешь мне и почему мне нельзя к тебе. Только спустя пару дней до меня доползли слухи, а потом и те... — Не надо. — резко перебивает его Ковач, не желая вспоминать ни про то, что было, ни про те фотки, которые долго снились ей в кошмарах. — Это не оправдание, — говорит он наконец. — Я знаю. Ничто не может меня оправдать. Я не должен был ввязываться в это дерьмо. Не должен был оставлять тебя одну. Не должен был быть таким мудаком. Но я хочу, чтобы ты знала — я не хотел, чтобы с тобой это случилось. Я никогда не хотел. Но это произошло. И это навсегда оставило в ней след, и в последствии, она даже не могла выстроить нормальные отношения с парнями. В конечном итоге, она считала, что все смотрели на неё как на мясо, и видели в ней лишь свой очередной трофей, но никто не любил ее как...девушку. — Когда ты уехала, я нашёл их. Тех, кто над тобой издевался. Тех, кто делал те фотки. Тех, кто называл тебя шлюхой. Их было пятеро. Через месяц их всех исключили. Ещё через месяц ни один из них не мог появиться в городе без того, чтобы не огрести. Я не успел защитить тебя тогда. Но я сделал это потом. Поздно, но сделал. — Ты им... что? — её голос дрогнул. — Ничего такого, что могло бы тебя сейчас замарать, — Гриша качает головой. — Просто сделал так, чтобы они запомнили. Ковач опускает взгляд, разглядывая свою обвуь, которая, на самом деле, не вызывала в ней никакого интереса. Просто она не знала, куда себя деть. То, что рассказал Гриша, определённо привнесло в ту забытую историю новые краски, но от этого становилось не легче. — Я...я тогда не хотела с тобой разговаривать. — она отвечает несмело. — Так что... — Ты имела полное право меня ненавидеть. — вставляет Ляхов, разводя руками. — Я и ненавидела. Все эти годы. — Мне жаль. За ту ночь. За то, что меня не было рядом и что я не смог тебя защитить от тех придурков. Мне жаль, что ты прошла через это одна. Я знаю, что «прости» тут не работает. Но я всё равно скажу это. Прости меня, Алис. Если сможешь. Она тяжело выдыхает, и этот выдох, казалось, забрал с собой что-то очень старое, что-то, что давило на грудную клетку все эти десять лет и не давало дышать полной грудью. Заноза, сидевшая глубоко внутри, вдруг перестала ныть, и на её месте образовалась странная, звенящая пустота, которую она пока не знала чем заполнить. — Я уже простила тебя, Гриш. — на одном выдохе произносит Ковач, и голос ее звучит намного мягче, чем она позволяла себе за все это время. — Я давно не злюсь на тебя из-за той ночи, это все в прошлом. Ляхов растерянно поднимает голову, глядит на нее, практически не моргая, вот же оно, то самое, что он ждал все эти чертовы годы. Что его Алиса больше не злится на него из-за той глупой, до остервенения дряной ситуации, из-за которой он глумил себя многие годы. Но он слишком хорошо знал эту женщину, и слишком рано расслабился. — Сейчас будет "но"? — глухо спрашивает он. Надеется, что нет. Но оно обязательно будет. — Но мы не общались десять лет, — Алиса разводит руками, и жест этот выходит каким-то беспомощным, извиняющимся, словно она не его пытается убедить в правильности своих слов, а саму себя. — Десять лет, Гриш. Целая жизнь. Ты стал другим человеком, я стала другим человеком. Мы даже не знаем, как заново разговаривать друг с другом, не цепляя старые раны. И мне кажется, нет смысла... Ковач делает паузу, и в этой паузе он успевает прожить целую жизнь — от надежды до отчаяния, от желания броситься к ней и заткнуть ей рот поцелуем до желания просто встать и уйти, чтобы не слышать того, что она собирается произнести. Потому что это "что-то" определенно будет дерьмовым. — Нет смысла — что? — перебивает Гриша, потому что ждать больше не может, потому что тишина между ними натянулась как струна и вот-вот лопнет. — Начинать это заново, — выдыхает Алиса, зажмуривая глаза, словно не веря, что она решилась произнести это. . — Мы просто два человека, которые когда-то жили по соседству. Давай оставим всё как есть. Пусть мы останемся просто соседями из Будапешта. Лицо Гриши резко изменилось. Она почувствовала холод, исходящий от него, всем своим телом, от чего табун мурашек проходится по спине. Даже толстовка не спасает. — Соседями из Будапешта, — повторяет Гриша, и слова эти выходят из его рта как ругательство, как плевок, как строчка из трека, которую он никогда не запишет, потому что она слишком болезненная, слишком личная, слишком про эту вот женщину, которая стоит напротив и смотрит на него своими карими глазищами, в которых — он видит, видит, — стоит вовсе не равнодушие. — Просто соседями, значит. А то, что случилось неделю назад, в твоем доме? Я тогда тоже был для тебя просто, блять, соседом? Или это проходит по другой статье, а, Ковач? Алиса отшатывается, словно от невидимого удара. Ляхов называл ее по фамилии слишком редко, и в ста процентов случае это не сулило ничего хорошего. Гриша был зол на нее. И в шаге от того, чтобы начать испытывать к ней отвращение. — Это было другое. — в ее словах уже нет былой уверенности, она роняет это слишком тихо и пытается понять, действительно ли это было другое? Что, черт возьми, это вообще было? — Да? — его бровь изгибается в вопросе, и он не удерживается от того, чтобы пустить саркастичный смешок. — И что это было, просвети меня? — Это был алкоголь... После ее слов, казалось, остановилось само время. Она сама не верила в то, что только что сморозила. Алкоголь? Серьезно? Да, как только она увидела своего бывшего соседа в своем чертовом доме спустя десять лет, она позорно сбежала, чтобы набраться в хламину в том самом баре, где они нередко сидели вместе. Она была пьяна, да, но... Она все контролировало. А эти слова были лишь жалким оправданием. — Алкоголь? — повторяет он, нервно улыбаясь во все тридцать два. — Ты реально говоришь за алкоголь? Он делает к не несколько шагов, но Ковач неуверенно отступает, смещается к другой стороне стола. Она совершенно не знает Гришу, прошло много лет и...лучше, чтобы между ними было препятствие в виде чего-то. — Я просто пытаюсь объяснить... — Ты пытаешься спихнуть все на алкоголь. — Ляхов шагает к ней, и она снова отступает, и в этом движении — их вечный танец, их бесконечная игра в догонялки, где один всегда убегает, а второй — всегда на шаг позади. — А, так ты, значит, ебаная алкашка, да? Напивалась что тогда, что вчера в клубе. Трахаешься с кем попало по пьяни, а наутро делаешь вид, что ничего не было. Удобно ты устроилась, нихуя не скажешь. — Ты перекручиваешь мои слова! — выкрикивает Алиса, и голос её взлетает вверх, даёт трещину. — Я не это имела в виду и ты не имеешь права называть меня сраной алкашкой. — Я перекручиваю? — Гриша упирается ладонями в стол и наклоняется вперёд, и теперь их лица разделяет каких-то полметра. Она видит, как бьётся жилка на его виске, как расширены зрачки, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в столешницу. — Какой ещё может быть смысл у слов «это был алкоголь»? Только один: «я была пьяная и нихуя не соображала, что делаю». А если ты не отдавала себе отчёта, то всё, что между нами было — не в счёт. Так? Не считается. Можно забыть. Можно сделать вид, что ничего не произошло. А наутро встать и уехать, не оставив даже записки — что ты, собственно, и сделала. Съебалась по-английски от своей ошибки. — Я не говорила, что это была ошибка, Ляхов! Ты, как всегда, слышишь только то, что хочешь услышать. Гриша устало потирает переносицу, понимая, что еще минута нахождения с ней в одной комнате доведет его до срыва. Он думает о том, что зря затеял весь этот разговор и зря предпринимал попытку извиниться и расставить все по местам. Надо было послать все к чертям и забыть про нее, стереть из своей памяти и заменить какой-нибудь тупорылой блондинкой, которая никогда не задает лишних вопросов. — Ты ж даже, блять, не можешь прямо сказать, что чувствуешь. — А что я чувствую?! — Алиса повышает голос, и в следующий момент посыпалось то, что она абсолютно неконтролировала. Вся эта ситуация изжила ее до последней капли, не осталось сил спорить, как не осталось сил и оставить все это позади. Не хотелось ничего. В особенности — видеть и слышать этого сраного Ляхова. — Я ничего не чувствую! Ты этого хочешь? Да, я напилась. И тогда, и вчера! Да, я сплю с кем попало! Потому что мне похуй, Гриш! Понимаешь? На всё. Как же она его бесит. До скрежета челюстей, до побелевших костяшек, до желания схватить эту чёртову кружку и запустить в стену — просто чтобы что-то разбить, просто чтобы этот звон заглушил её голос, который всё ещё звенит у него в ушах. «Мне похуй, Гриш. Мне похуй на тебя, на нас, на всё, что было». Он же, дебил, ждал ее все это сраное время. Он писал треки, в которых каждая вторая строфа была о ней, и надеялся, что она услышит. Он листал её старые фотки в телефоне, который давно пора было выбросить, и думал: может, сегодня. Может, завтра. Может, она проснётся и поймёт, что он всё ещё здесь — не просто сосед, не просто друг детства, не просто эпизод из прошлого, который можно вычеркнуть и забыть. — Похуй, значит, — повторяет Гриша и голос его звучит почти спокойно. Почти. Только пальцы, сжимающие спинку стула, выдают его с головой. — Ты сейчас это серьёзно, Ковач? Ты стоишь передо мной и говоришь, что тебе похуй? Ковач открывает рот, чтобы возразить, но он не даёт ей сказать — просто поднимает ладонь, и жест этот выходит таким властным, таким окончательным, что она замолкает на полуслове. — Ты десять лет бегала от меня. Десять лет, Ковач. Я искал тебя в каждой бабе, с которой ложился в постель. Я всматривался в лица незнакомых девок в клубах и думал: может, вот эта? Может, она хоть чем-то похожа? Хоть смехом, хоть взглядом, хоть тем, как она закатывает глаза, когда я несу какую-то хуйню? И знаешь, что? Ни одна. Ни одна, блять, даже близко не стояла. А ты... ты просто сбежала. Тебе не надоело? Тебе не хочется хоть раз остановиться и просто... просто признать, что это было настоящее? — Что было блять настоящим? То, что мы с тобой переспали, не делает из нас закадычных...твою ж мать! — Алиса размахивает руками слишком резко, слишком рьяно и агрессивно, и та кружка, которую Гриша хотел кинуть в стену, падает на пол и разбивается в дребезги. Но на нее никто не обращает внимание. — Я просто не понимаю, что ты от меня хочешь! Восстановить наши отношения? Да мы даже сейчас не смогли поговорить нормально, ты просто вспомнил какую-то хуйню из прошлого, но это было, блять, в прошлом! Хватит его ворошить, сейчас мы друг другу никто! Гриша обходит стол — медленно, не сводя с неё глаз, — и останавливается в шаге от неё. Слишком близко. Недопустимо близко для двух людей, которые только что кричали друг другу о похуизме и десяти годах молчания. А затем он качает головой и горько усмехается. — Знаешь, что? Иди ты нахуй, Ковач. Алиса вздрагивает от неожиданности. Он только что послал ее нахуй? — Вещи твои Настя отдаст, — добавляет Гриша, уже не глядя на неё. — Я думаю, тебе лучше уехать. Прямо сейчас. — Гриш... — Не надо, — он выставляет ладонь, и она замирает на полуслове. — Просто не надо. Ты всё сказала. Я всё услышал. Ляхов выходит из кухни, и дверь за ним закрывается с тихим, почти деликатным щелчком. Стоит посреди кухни, и чувствует, как внутри что-то медленно, неумолимо осыпается. Она сама этого хотела. Сама поставила точку. Сама сказала все эти слова — правильные, разумные, взрослые слова, — и теперь пожинает плоды. Только вот почему от этих плодов такой привкус пепла на губах? Она опускается на стул и закрывает лицо руками. Плакать не получается — слёзы кончились ещё там, в Будапеште, десять лет назад. Осталась только сухая, выжигающая изнутри пустота и тихий, едва слышный шёпот дождя за окном. Где-то наверху хлопает дверь его комнаты. Она знает: он не выйдет. Она знает: надо уходить. Но она всё ещё сидит, и думает о том, что, наверное, это и есть финал их истории. Тот самый, которого она так боялась и к которому так старательно шла все эти годы.