Слабость, от которой он так и не смог отказаться

      В мире мало вещей, способных привести такого храброго óни, как Аратаки Итто, в настоящий ужас. В прошлый раз он испытал это леденящее кровь чувство, когда с остальными ребятами из банды отчаянно тянул на себя за руки Акиру, повисшего над пропастью, что сверкала разрезающими волны острыми скалами, словно клыками в своей разинутой пасти. Если бы Итто мог видеть их со стороны в тот момент, он бы себя не узнал: даже на лице самого Акиры, находящегося в одном неловком движении от жуткой гибели, страх не казался таким отчетливым. Тот верил в своих друзей, особенно — в своего босса, и это пугало по обыкновению бесстрашного Итто сильнее всего. После этого случая ребята зареклись еще когда-либо играть в салочки в столь опасных местах.       Еще меньше в мире было вещей, что заставляли Итто бояться за себя. Даже когда он, Синобу и путешественница с ее друзьями из Ли Юэ оказались в жутком подземелье, играющем с их подсознанием до полного истощения последнего с целью навсегда оставить их тела и души в своем чреве, багровый óни до конца оставался в приподнятом расположении духа, не теряя боевой настрой и не поступаясь принципов касаемо этого дурацкого рвения каждого второго человека на его пути пожертвовать собой. К слову, ради одного такого идиота он, не раздумывая ни секунды, бросился в самый эпицентр разрушающегося прямо на глазах логова бандитов. Да он, в конце концов, не струсил и не отступил, даже когда предметом их с одной коварной кицунэ состязания по поеданию стал рамэн с жареным тофу, что чуть не отправил его на тот свет! Ладно, может быть, последний пример и был демонстрацией проявления уже его собственного идиотизма… но факт оставался фактом: Аратаки Итто уже очень давно не доводилось бояться за себя самого. Настолько, что это чувство было почти позабыто им. До сегодняшнего вечера.       Он был уже почти на окраине города, едва миновав его многочисленные лестницы в своей неспешной прогулке до Рито, в доках которого планировал устроиться на ночь, как из-за дерева на дорогу выскочил некий мужчина. По тому, как тот тут же рухнул на землю, не переставая рыдать, Итто показалось, что это обычный несчастный пьяница. Но не спросить на всякий случай, что у него стряслось, óни не позволяло воспитание бабули. Демонам тоже не чужда вежливость, кто бы там что ни говорил.       — Эй, приятель, ты в порядке? — чем ближе Итто подходил к незнакомцу, тем беспокойнее ему становилось. Что-то тут было очень не так. — Ох, блин…       И при ближайшем рассмотрении до него дошло, что именно. Он и не заметил, как перешел на бег, пока в считанные мгновения не остановился рядом с мужчиной. Темные пятна на его одежде, издалека ошибочно принятые óни за комки грязи, оказались кровью. Ее было так много, что не привыкшего к подобному зрелищу Итто едва не замутило, как оно всякий раз бывало в начале аллергической реакции, но он пересилил себя, приземлившись на колени подле раненого.       — Спасите… — только и смог сквозь рыдания произнести тот, едва Итто максимально аккуратно приподнял его с земли, чтобы усадить поудобнее и лучше рассмотреть повреждения. Легче было сказать, где на его теле осталось живое место, чем сосчитать все это. И как только этот бедняга до сих пор умудрялся оставаться в сознании…       — Конечно, конечно, я сейчас… — Итто тут же засуетился, порыскал по карманам, отчаянно покрутил рогатой макушкой по сторонам, но чуда не произошло. Несправедливо! Синобу всегда говорила, что в экстренных ситуациях решение приходит само и моментально, так где же оно, когда он так отчаянно в нем нуждается?!       — Черт, даже перевязать нечем! — С досадой воскликнул он, не найдя взглядом ни на одной бельевой веревке хотя бы какой-нибудь захудалой тряпки.       — А, хрен с ним!       Треск ткани в вечерней тишине окрестностей города показался донельзя взволнованному óни оглушительным, и тем не менее он все равно услышал слабый протест от мужчины в его руках.       — Нет… — рука, накрывшая его ладонь, которой он прижимал кусок оторванной штанины к особенно скверной ране на чужом животе, была практически ледяной, — спаситесь от них…       — Я? От кого? — ответ сконфуженно поднявшему голову óни долго ждать не пришлось. Вокруг них как-то незаметно уже успела столпиться кучка перешептывающихся зевак. Все в основном знакомые, заспанные, но меж тем шокированные лица. Должно быть, их перебудил его недавний крик. Пару человек из толпы, впрочем, он видел впервые, но не придал этому никакого значения — не до того было. Воодушевленный возможностью все-таки спасти несчастного, Итто резко поднялся на ноги прямо с телом в руках. — Ну наконец-то! Чего столбом встали? Где доктор?! Срочно позовите его, человек умирает!       Вместо того, чтобы броситься на помощь, один из тех самых незнакомцев закричал:       — Убийца!       Итто едва не выронил свою ношу от такого заявления, вздернув в удивлении густые брови.       — Чего??? Нет! Я не…       — Беги… — вдруг едва слышно раздалось снизу.       — Что ты сказал? — он даже не успел опустить взгляд на посекундно слабеющего в его руках мужчину, потому что на лестнице тут же оказалось сразу пятеро досинов Тэнрё.       — Вот он, господин стражник! — еще один незнакомец, что и привел за собой кучу стражников, вскинул руку, указывая трясущимся от несдерживаемого гнева пальцем прямо на óни.       — Что?       — Он напал на него, я видела! — третья и последняя незнакомка из толпы закивала.       — Вы с ума сошли?! — Итто потихоньку начинал злиться. — Это полная брехня!       — Только посмотрите на его когти! Все в крови!       — Порвал беднягу как дикое животное!       — Я… — все еще пребывая в полном смятении от несправедливости обвинений, Итто не сразу нашел, что сказать в свое оправдание, — я пытался остановить кровь!       Его раздраженный притоп ногой по куску окровавленной штанины, теперь валяющейся на земле, вместо нужного эффекта только больше напугал людей. Некоторые в толпе непроизвольно отшатнулись назад после этого действа, будто всерьез ожидали, что он кинется в атаку. А ведь они знали его не первый год! Это ранило óни даже сильнее самих обвинений. Тем более выкрикивали их лишь те, кого он и видел-то впервые. Остальные просто стояли и смотрели. Никто не спешил заступиться за него. Все еще упрямо отказываясь верить в происходящее, качнув в отрицании головой, как если бы это помогло ему прогнать кошмарное наваждение, Итто сделал шаг назад, но стражник тоже расценил его действие по-своему, выставив копье:       — Ни с места, демон! Как уполномоченный действовать от имени комиссии Тэнрё, я заключаю Вас под стражу, Аратаки Итто. Не советую оказывать сопротивление, если не хотите усугубить свое и без того шаткое положение.       Еще никогда Итто не видел у арестовывающих его досинов такое выражение лица. Вместо привычного усталого раздражения этот стражник смотрел на него с ненавистью, непониманием и страхом. Как будто перед ним предстал какой-то отпетый мерзавец и кровожадный монстр, а не известный ему уже не первый год рогатый проказник, самым серьезным проступком которого была случайно разбитая дорогущая ваза, как-то раз выставленная на продажу торговцем с Рито. Выставленная, между прочим, если бы хоть кто-то удосужился спросить тогда самого Итто, в самом неподходящем для этого месте; с чем многие, конечно же, поспорили бы (явно в силу своего предубеждения перед представителями иных рас!), ведь то был прилавок.       — Да бросьте, народ! Вы же меня знаете… — взгляд его пытался зацепиться хоть за одно небезразличное к его судьбе лицо, но все до единого опускали глаза, заметив обращенное к ним внимание отчаявшегося óни. Стражник предупреждающе поднял копье еще выше, на уровень его шеи. Острие того теперь почти касалось глаза бога. Итто сглотнул.       — Хэй, приятель, хоть ты скажи им, что все было не так, — он предпринял последнюю попытку защитить себя, вновь обратив внимание на причину всей этой идиотской ситуации.       Но встретился лишь с остекленевшим взглядом мужчины, имени которого так и не узнал.       — Черт…

***

      Раньше Итто любил шутить, в основном чтобы приободрить ребят, пришедших в участок навестить его, о том, что тюремная камера являлась для него самым комфортным местом для ночлега. Тут не были властны ни дожди, ни грозы, ни ветра, мелкие жучки не норовили заползти под одежду, посчитав тебя частью ландшафта, да и кормили тут бесплатно, что было приятнее всего. Но даже последнее на сей раз не приносило óни и толики удовлетворения. Нетронутый овощной суп в чаше давно остыл, пока понуро опустивший голову Итто бездумно покачивал ее в руках, будто силясь рассмотреть свое мутное отражение в бульоне. Есть не хотелось, прутья решетки холодили спину даже сквозь плащ, да и на полу было сидеть не в пример удобней или тем более теплей, но ни сил, ни желания двигаться с места у него не было.       Сложно сказать, сколько времени Итто уже провел в таком положении. Да и важно ли это? Если теперь о времени можно не беспокоиться ближайшие лет десять точно. А может, и всю оставшуюся жизнь. Он так и не поднял головы, даже когда заслышал позади себя шаги. Ему и не нужно. Эту походку, решительную, с неизменно равными интервалами между шагами, он узнает из тысячи.       — Что, тэнгу, пришла поглумиться? Твоя мечта исполнилась, — не дожидаясь, пока его вполне ожидаемая посетительница заговорит первой, вздохнул Итто, — наш поединок вновь откладывается. Меня запрут на годы, если не на всю жизнь. За то, чего я даже не делал!       Миска с супом врезалась в противоположную стену и треснула от силы столкновения, несмотря на то, что была деревянной. Ее остатки печально стекли по стене на холодный пол. Однако Сара даже не подумала о том, чтобы сделать ему замечание по поводу порчи имущества.       Вместо этого она со вздохом произнесла:       — Конечно, не делал…       — Ну разумеется, ты будешь считать так… — Итто оборвал себя на полуслове, — постой, что?       Ему точно не послышалось? Даже вот эти отчетливые признаки вины в ее по обыкновению властном голосе? Именно они, конечно, вкупе с самими словами тэнгу все-таки вынудили Итто опереться ладонью, что доселе безвольно свисала с колена, о землю и обернуться, чтобы посмотреть на нее. Нужно же было убедиться, что это не воображение решило вдруг скооперироваться с судьбой, чтобы сегодня вместе сыграть над ним злую шутку. Благо, опасения его оказались напрасны.       Стоя вот так с опущенными плечами, скрещенными на груди руками и взглядом, полным в кои-то веки искреннего сочувствия, а не раздражения к его шумной персоне, Кудзё больше не казалась Итто вечно суровой воительницей, на чьем лице никогда не проступало и тени улыбки. Теперь перед ним была просто молодая уставшая женщина, не меньше, чем он, потрясенная жестким ударом судьбы.       Для той, кто всегда находилась по правильную сторону закона, она переживала за новоявленного преступника даже слишком сильно. Ее внутренний стержень никуда не делся, но в кои-то веки Сара демонстрировала Итто не его, а ту свою часть, что была способна к состраданию и что неизменно рвалась к справедливости. Ту, что свое время вынудила ее выступить против собственного опекуна, наплевав на все клятвы, потому что так было правильно. А происходящее прямо сейчас точно таковым не являлось. Каждая клеточка тела тэнгу протестовала против картины перед ее глазами. Этот суматошный óни не должен был быть заперт в камере для особо опасных преступников. И уж точно не должен был встретиться со страшной участью, что ожидает его через какие-то жалкие три дня. Только не он.       В их суровом мире столько отпетых мерзавцев и преступников, но почему-то лишиться жизни должен этот безобидный великовозрастный бездельник. Сколько детских сердец разобьется, когда они узнают, что стало с «дядей Итто»? Какой станет ее собственная жизнь, когда из нее уйдет этот совершенно невыносимый, но привносящий в ее будни толику необходимого хаоса багровый демон, не позволяющий ей своими идиотскими и порой — но она вам в этом никогда не признается — даже забавными выходками скатиться в скучную рутину?       Сара еще сильнее нахмурилась, сжав губы в тонкую полоску. Нет, этого не произойдет. Она не позволит.       — У нас бывают разногласия… — на этих словах тонкие губы тронула горькая ироничная усмешка, тэнгу пришлось напомнить себе быть до конца честной с самой собой и своим собеседником, — большие разногласия, но…       Впервые с момента прихода Сара заглянула ему прямо в глаза и уже так знакомо твердо, но не ясно в кого конкретно из них двоих пытаясь вселить уверенность, сказала:        — Я не верю, что ты способен на такое, Итто.       Пару секунд Итто выглядел искренне удивленным, но после удивление сменилось безмолвной благодарностью. Сара безошибочно прочла ее во всегда таких выразительных алых глазах, однако знание того, что Аратаки не злится на нее, нисколько не ослабило тяжести в ее груди. Даже несмотря на то, что тот смог выдавить улыбку впервые за этот злополучный вечер, ведь вместо предполагаемого ободрения она вышла невыносимо грустной.       — Что ж, если даже ты взялась меня утешать, мои дела совсем плохи, не так ли?       Они уже очень давно не общались друг с другом вот так. Обычно. Если не как друзья, то хотя бы как хорошие знакомые. Для óни это и вовсе происходило в первый раз, ведь он так до сих пор и не вспомнил, кем была та тэнгу из его детства, а Сара не спешила об этом напоминать. К тому же зачем, отмахивалась она обычно от этой мысли, стоило ей вновь перейти в раздел навязчивых, те времена давно прошли. Удивительная картина, если задуматься: Итто не пытался строить из себя непонятно что, Сара не делала (и вполне успешно) вид, что во всем мире ее не волнует ничто другое, кроме исполнения воли всемогущей сёгуна Райдэн. Сколько бы вещей они могли обсудить друг с другом просто как тэнгу и óни. Обоим вдруг стало очень жаль, что они не попробовали этого раньше. И что такая возможность вряд ли еще когда-либо появится. Кто знает? Может, сложись все иначе, они бы даже могли стать друзьями…       Но с учетом обстоятельств это были слишком опасные и тяжелые мысли, чтобы зацикливаться на них. Сара наконец собралась с духом, чтобы сказать то, что так долго оттягивала.       — Тебя, скорее всего, казнят, — сказанное вслух, это делало Кудзё еще больнее, но ей принципиально важно было оказаться именно той, кто доставит Итто столь неприятное известие. — Как ты знаешь, для нас, существ иных рас, законы суровее. К тому же в твоем случае жители Инадзумы считают, что убитый якобы тобой человек служит доказательством нарушения клятвы óни пребывать в мире с людьми…       — Казнят? — если бы Итто уже не сидел на полу, он бы непременно осел на него сейчас. Он рьяно замотал головой, не желая верить в то, что услышал. От этого несколько прядок его пышной «гривы» упали ему прямо на лицо, но оказались проигнорированы в пользу отчаянного взора снизу-вверх в сторону окончательно поникшей от собственного бессилия тэнгу. — Но я не понимаю… кто опустится до убийства просто ради того, чтобы подставить меня? Или кто-то просто пытался таким образом избавиться от всех óни в Инадзуме?       — Я не думаю, что дело в тебе или в твоей расе, — Сара с досадой покачала головой. — Ты был лишь рычагом давления.       — Давления? — Против воли вырвалось у Итто более раздраженно, чем планировалось. — Для кого, черт возьми, я могу быть рычагом давления?!       — Я… пожалуй, оставлю вас, — ничуть не оскорбленная его вполне объяснимой эмоциональной вспышкой Сара вздохнула, отступая назад, — надеюсь, Вы сможете предотвратить это безумие, — на этот раз она обращалась уже явно не к нему.       — Сделаю все что в моих силах, госпожа Кудзё, — донеслось из тени в паре метров позади нее, — и я рассчитываю на Ваше сотрудничество.       Сара лишь кивнула в ответ, бросив последний грустный взгляд в сторону клетки, но все внимание Итто уже было приковано к другому человеку. Ему даже не нужно было дожидаться, пока тот выступит из тени на свет, чтобы понять, кто к нему пришел. И все же интересно, как долго он там стоял? Все ли он слышал? Поверит ли, что он ни в чем не виноват? Потому что если нет, из Итто уйдут последние остатки воли сопротивляться несправедливости своей судьбы.       — Аято!       Небывалый прилив энергии заставил óни подорвался с места, словно радостному от возвращения хозяина щенку, и вцепиться когтистыми пальцами в прутья решетки, едва не примыкая к ней лицом. Сара даже не успела скрыться за поворотом, как он начал взволнованно тараторить.       — Но тот стражник сказал мне, что ко мне никого не пустят! Даже Синобу, что обычно вытаскивала меня отсюда. Мои ребята наверняка все извелись от неизвестности? Ты их видел? Как ты вообще смог сюда попасть? Это тэнгу тебя впустила? Но почему?       — Скажем так, я — исключение, — ответил Аято спокойно, встав напротив.       В любой другой ситуации энтузиазм óни вызвал бы на его лице улыбку, безотчетную и искреннюю. В конце концов, тот был одним из немногих, перед кем у Аято никогда не было нужды притворяться. Недоговаривать — да, но и то он делал не из коварного умысла. Ему приходилось умалчивать о некоторых вещах в своей жизни — безобидных и не очень — дабы не разочаровать своего эксцентричного друга. Многие в его окружении сочли бы это глупостью, некоторые — даже признаками зарождающегося сумасшествия или и вовсе склонности к подрыву многовековых устоев, и именно поэтому со всеми ними Аято никогда не был откровенен более, чем на четверть. За исключением тех случаев, когда приходилось прибегать к угрозам. Вот уж где глава клана Камисато оставался неизменно честен и искренен даже с самыми неприятными ему людьми. Поправка: особенно с ними.       — Теперь я ни за что на свете не исправлю взгляд людей на óни. Возможно, из-за меня нас начнут отгонять уже не бобами, а сторожевыми псами и копьями! — мигом позабыв обо всех своих прошлых вопросах, Итто впервые за ночь все же дал волю слезам. Но это не было похоже на тихие рыдания, поскольку отсутствовала как дрожь в плечах, так и характерные звуки, словно он вновь вернулся в детство, в окружение возвышающихся над его скорчившейся на земле фигуркой мальчишек, уже зная на горьком опыте, что если он проронит хоть звук, бить будут еще больнее. Даже сам óни не сразу заметил, что плачет. А когда все-таки обратил внимание, полностью проигнорировал это, продолжая печально смотреть на Аято. Пришлось, правда, проморгаться несколько раз, чтобы его силуэт хотя бы перестал расплываться перед глазами. — Ты ведь меня знаешь, аники, я бы никогда не причинил вреда невинному…       Не в силах больше выносить ответное молчание, зажмурившись, он прижался лбом к решетке в ожидании вердикта одного из самых важных людей в его жизни. Горячие слезы горошинами скатывались по щекам до подбородка, и в воцарившемся безмолвии было слышно, как соленые капли одна за одной разбиваются о деревянный пол. Итто было горько и страшно почти так же сильно, как тогда у обрыва. Он вновь рисковал потерять друга. К счастью, на этот раз между ними хотя бы не стояла угроза жизни, но откажись Аято от него сейчас, сотри он Итто из своей жизни, то стал бы для него все равно что мертвым. Итто для него — так точно. И одна лишь мысль об этом невыносима.       Аято достал из рукава платок, совладав с нестерпимым желанием самому вытереть влажные дорожки с чужого лица, но все же не смог отказать себе в том, чтобы медленно просунуть руку через прутья решетки и мягко погладить óни по волосам, чтобы тот не не прятал взгляд, будто провинился в чем-то конкретно перед ним. Он уже давно мечтал сделать нечто подобное, почувствовать не только легкую щекотку от редкого прикосновения этих снежных локонов к его лицу, когда Итто случалось сгребать его в охапку в объятиях, но и то, настолько ли приятны те на ощупь, как на вид. Жаль только обстоятельства для первого раза оказались столь печальными.       — Я знаю, знаю…       Добившись желаемого, он осторожно сунул платок меж когтистых пальцев, тут же сжавших его в крупной ладони, как нечто драгоценное. Итто шмыгнул носом, посмотрев на клочок ткани, что вполне мог стоить дороже всего его наряда, и благодарно кивнул. Однако воспользоваться тем по прямому назначению он не спешил, словно не хотел запачкать. Самое главное, что столь простой жест от друга вернул ему необходимую уверенность, чтобы вновь поднять взгляд. Даже дышать стало заметно легче, когда он не обнаружил в сиреневых глазах ни капли осуждения. Совсем наоборот — в них отражались лишь сочувствие да отголосок чего-то подозрительно похожего на ласковость. Так всегда смотрела на него бабуля óни, даже когда он уже давно превзошел ее в росте почти в два раза. С гордостью и любовью.       Последняя непроизвольная ассоциация заметно ускорила его сердцебиение. К его удаче, полумрак камеры и влажные дорожки слез скрыли собой постыдные признаки последнего в виде слабого румянца на скулах, пока Итто вовсю ругался про себя на так не к месту разбушевавшиеся в нем чувства. Его тут, вообще-то, казнить собираются, а дурному сердцу хоть бы что — оно до последнего удара, что рисковал случиться скорее, чем Итто того бы хотелось, было предано человеку перед ним.       — Кое-кто из моих людей видел все, что произошло сегодня. Боюсь только, одних его показаний будет недостаточно. Однако не спеши волноваться: госпожа Кудзё любезно предоставила мне услуги ее лучшего детектива. И хотя эти двое действуют более… — Аято сбавил тон голоса, посмотрев в сторону, куда ушла генералша, чтобы убедиться, что она этого не услышит; благо, в остальном это крыло тюрьмы было безлюдно, и они могли спокойно обсуждать что угодно, — легальными методами, а Хэйдзо, насколько мне известно, сейчас занят тем, что опрашивает семейство покойного, мои люди тоже не сидят без дела: они взяли на себя поиск всех лжесвидетелей из толпы. Мы докажем твою невиновность в кратчайшие сроки.       — О, и еще кое-что! — Аято, будто только вспомнив, просунул через решетку некий сверток. Содержимое оного вызвало у чуть успокоившегося после его слов демона неверящий смешок. Он уже и забыл, что все это время щеголял с изорванной штаниной. Чего точно нельзя было сказать про Аято, всей выдержки которого стоило не опускать взгляд слишком уж часто. А посмотреть там было на что: из-под обрывков ткани отчетливо проглядывалась внутренняя сторона мощного бедра, вдоль которого, как Аято и подозревал (и не то чтобы он слишком часто об этом задумывался…), тоже проходили красные узоры. Еще с начала их знакомства ему понадобилось немало времени, чтобы перестать обращать внимание на практически оголенную грудь этого абсолютно бесстыдного создания, но теперь, похоже, у той появилась достойная конкурентка в борьбе за место в навязчивых мыслях старшего Камисато как минимум на ближайшие пару месяцев. И он точно соврет, если скажет, что некоторое время все же колебался перед тем, как взять эти штаны с собой.       Но в конечном итоге после внутренней нравственной борьбы возвышенные чувства подавили его более низменные желания. Все-таки в камерах было достаточно прохладно, и выбор вставал между его эстетическим наслаждением и буквально состоянием здоровья того, к кому он тянулся всем своим существом. Предпочесть второму первое было не просто эгоистичным, а по-настоящему низменным. Подобный поступок поставил бы под сомнение саму природу его чувств, а это все равно что нанести смертельное оскорбление самому себе. Конечно, Аято никогда не считал себя абсолютно безгрешным человеком, потому что таковым не являлся и прекрасно это осознавал, но и последним негодяем его тоже было не назвать. Он всегда преследовал лишь благие цели, а они, кто бы там что ни говорил, оправдывают средства.       — Зачем? На собственной казни уже нельзя сверкать нижним бельем? — по правде говоря, саркастичной ремаркой Аратаки попытался в первую очередь скрыть свое смущение, нежели поворчать просто из вредности, — сколько же в этой Тэнрё дурацких ограничений…       Его аники не переставал поражать! Вот откуда только, скажите на милость, тот умудрился достать это посреди ночи? Неужели у него и на случай потери его бро штанов план имеется?       — Итто…       — В этот раз они даже мой глаз бога отняли! — незаметно для самого себя óни вновь начинал злиться, принявшись расхаживать по камере из стороны в сторону, как никогда напоминая сейчас плененного в клетку дикого зверя. — Опять! Ты хоть представляешь, насколько трудно было выковыривать его из той идиотской статуи? Я уже молчу про то, что без него я чувствую себя как без штанов! Хотя последнее, наверное, уже из-за того, что я действительно наполовину без штанов, но не важно…       — Успокойся, пожалуйста, — Аято подошел еще ближе к решетке, взявшись за нее одной рукой, чем вынудил Итто почувствовать укол стыда и наконец остановиться. — Никакой казни не будет. Я не допущу этого, слышишь?       Итто сокрушенно вздохнул.       — Прости. Ты пришел подбодрить меня, вон даже новые шмотки подогнал, а я… — и грузно рухнул на кушетку, принявшись нервно теребить пальцами ткань обновки, цепляя коготками каждую выступающую деталь, — вместо благодарности только тоску нагоняю…       — На самом деле не тебе стоит извиняться, — после довольно продолжительного молчания, прерываемого лишь шумным дыханием Итто, и внутренней борьбы с самим собой Аято все-таки признался в том, что снедало его с самой первой секунды, как он узнал о произошедшем и, бросив все дела, сколь важными те бы ни были, примчался в полицейский участок. — И благодарить тут не за что. Ведь все это — моя ошибка…       — В каком смысле твоя? — Итто непонимающе нахмурился.       — Помнишь тот случай, когда тебя схватила группа контрабандистов?       Дальнейших уточнений не требовалось. Такое забудешь, как же! С того дня прошло уже сколько… два года? А он до сих пор помнил тот день в мельчайших деталях. Как сверкал прибрежный песок, как шуршали волны, заглушая крики вечно голодных чаек, и как в его до сих пор гудящей после удара дубинкой голове троился эхом отдаленный смех парочки бандитов, оставшихся сторожить на борту корабля, пока остальные были заняты тем, что грузили на него все свое «добро». Так уж получилось, что помимо местных диковинок, животных, драгоценных минералов и попросту краденых вещей в это самое «добро» затесался он сам.       На полурык, полуприказ сейчас же его отпустить главарь контрабандистов лишь рассмеялся.       — Не то что? — чувствительный даже к самым невесомым прикосновениям рог буквально горел от крепкой хватки пирата, что потянул голову Итто вбок, клоня к земле с такой силой, будто всерьез вознамерился оторвать либо его, либо сразу то, на чем он держался. — Забодаешь меня своими рожками?       — Интересно, сколько они будут стоить на черном рынке… — задумчиво протянул тот вслух, огладив бархатную текстуру большим пальцем. Это услышал один из его как раз проходящих мимо подчиненных, так и остановившись с доверху набитым фиалковыми дыньками ящиком в руках.       — Босс, мне кажется, наш клиент будет недоволен, если мы привезем ему óни без рогов. Разве в них, типа, не весь смысл этих демонических отродий?       — И то верно… — согласился главарь, на его и без того неприятном лице расцвела сальная ухмылка, — без них будет не так приятно драть его сзади.       — Фу! Думаешь, он для этого заказчику понадобился? — второй весело присвистнул. — Ха, на че только не встает у некоторых мужиков…       — Да ладно тебе. Ни за что не поверю, если ты скажешь мне, что тебя нисколько не привлекает эта славная мордашка.       — Без обид, босс, — второй пират лишь фыркнул, когда Итто в ответ на прикосновение главаря предупреждающе зарычал, ни на секунду не бросая попыток испепелить того гневным взглядом, — но я не трахаю животных.       — Вот же засранец! А я, значит, трахаю? — пират от души рассмеялся, наконец оставив лицо своего пленника в покое, и обернулся корпусом к одному такому излишне наглому подчиненному, — я все чаще задаюсь вопросом, почему до сих пор не отрезал твой длинный язык. Есть какие-нибудь догадки?       — Все просто: я твой любимчик!       — Совершенно не представляю, как так вышло… — проворчал он в ответ, отмахнувшись от гогочущего наглеца, как от назойливой мухи. — Иди уже, любимчик. У нас еще полно работы.       Вновь обратив к своей добыче все свое внимание, пират задумчиво протянул:       — Ну и хрен с ним, да, малыш? Ребятам больше достанется. Может, даже одновременно…       Итто замер, нервно сглотнув. Эти слова парализовали его эффективнее всех тех веревок, которыми бандиты стянули его тело почти до полного обездвиживания. За своей паникой он даже не сразу почувствовал, как пират одной рукой схватил его прямо под челюстью, чтобы не дергался и не пытался избежать прикосновения, а второй — почти нежно проследил костяшкой пальца узор на щеке вплоть до самой шеи, остановившись лишь на нервно дернувшемся кадыке.       — Сразу после меня, конечно…       Вспоминая об этом сейчас и уже почти научившись за два года не обращать внимание на неизменно пронизывающую его тело дрожь в каждый такой сеанс самокопания, Итто саркастично думал, что если бы это произошло на год позже, указ Сакоку точно бы пошел хоть кому-то на пользу. Схватившие его тогда мерзавцы вряд ли бы рискнули перевозить в Ли Юэ свой драгоценный груз по беснующемуся морю. Впрочем, они все равно не успели доставить его на борт. Думать о том, как бы сложилась его судьба, если бы у них все получилось, Итто совершенно не хотелось.       — Что-то такое смутно припоминаю… — со временем этот вечно неунывающий óни начал отзываться о том дне с деланным безразличием. Он никогда и никому не рассказывал историю целиком. Не говорил о том, что в тот злополучный день Уси грозились убить, если его хозяин будет «плохо себя вести»; молчал о веревках, впивающихся в запястья и грудь до крови. И уж точно ни за что бы не признался, что его собирались продать в рабство богатенькому извращенцу из Ли Юэ. А Аято в свою очередь не говорил ему, что и так знал обо всем этом из докладов своих людей, чтобы еще больше не ранить его и без того уязвленную ситуацией гордость.       — Меня еще тогда вызволили эти твои жуткие ниндзя.       Аято кивнул.       — Сюмацубан, да…       — Но какое отношение тот случай имеет к нынешнему?       — Дело в том, что правильным решением с моей стороны в тот день было бы поручить им найти того, кто стоял за всем этим. Но я был… — Аято запнулся на секунду под влиянием воспоминаний, облизнул пересохшие губы, что не укрылось от жадного внимания óни, поспешившего скрыть свое внезапное смущение поворотом головы к стене, — в такой ярости, когда узнал о случившемся, что вместо этого приказал ниндзя избавиться от всей команды, — недоговаривать не значит обманывать, напомнил себе Аято, в последний момент остановив этот поток опасной откровенности и опустив подробности того, каким образом все произошло. Пусть Итто сам никогда не отказывался от драк, к убийствам и смертям он относился резко негативно. И даже несмотря на то, что те контрабандисты чуть не сделали с ним, узнай он, что все они окончили в море с перерезанными глотками, это бы едва ли пришлось óни по его уж слишком широкой для столь жестокого мира душе. — Когда же до меня дошла моя ошибка, было уже поздно. Так что у меня есть все основания полагать, что за сегодняшним происшествием может стоять тот же человек или группа лиц, что и в прошлый раз.       За очередным тяжелым вздохом последовал едва слышный, полный отчаяния и усталости вопрос:       — Почему именно я?       — Ты мой друг, — полуудивленно вырвалось у не раздумывающего ни секунды Камисато как что-то само собой разумеющееся. Словно его действительно искренне удивляло, что до Итто не дошло нечто настолько очевидное. Однако в защиту сообразительности óни стоило признать хотя бы самому себе, что это было лишь частью правды.       Ну не может же он вот так взять и обрушить на и без того пребывающего в стрессовой ситуации Итто, что он уже не первый год мечтает вступить с ним в отношения, в перспективах построить семью и обзавестись как минимум пятью óни-малышами. Увидеть, как они вырастут, и понянчить уже их детей, своих внуков (и внуков своей сестры, если у нее с Путешественницей так ничего и не срастется). В конце концов, прожить с их вторым отцом до собственной глубокой старости. К тому времени сам Итто, скорее всего, даже не успеет обзавестись и парой морщин, вытянется еще сильнее, нарастив больше мышечной массы, так как наконец начнет полноценно питаться, более не перебиваясь конфетами, дыньками или скудным тюремным пайком. Он будет все так же молод и до спертого дыхания красив, как в первый день их встречи, и тем не менее он останется со своим супругом Аято до его последнего вздоха, и до собственного же больше никого не пустит в свое сердце. Потому что такие вот óни — истово преданные как в дружбе, так и в любви. И именно с таким (не)человеком Аято представлял свою жизнь, ему не нужно было ничто другое. Но даже если Итто никогда не ответит ему взаимностью, он будет счастлив уже тому, что у него есть такой прекрасный друг. Черт, да он уже счастлив! Любовь придает ему сил, а жизни — смысл. Осталось только побороться за право сохранить это окрыляющее чувство и найти того, кто так упорно пытается его разрушить.       — И что? Я ведь наверняка не единственный! — грива белых волос пришла в окончательный беспорядок от того, как пылко этот упрямец качнул головой, но тому в кои-то веки было плевать на презентабельность своей прически и на то, что теперь волосы закрывали ему половину лица, полностью скрывая от Аято выражение последнего. — У меня нет ни статуса, ни влияния, ни крова, ни даже гроша в кармане: ничего, кроме рогов, моей банды, бабули и тебя. Кому я вообще сдался?!       — Начнем с того, что — мне, — твердо и серьезно отрезал Аято, крепче вцепившись в прутья решетки. — Я понимаю, откуда у тебя могло сложиться ошибочное впечатление о размерах моего близкого круга, но уверяю тебя: у меня не так много настоящих друзей. А если учесть, что двумя из них являются моя собственная сестра и управляющий, у которых формально не было иного выбора, и которые со мной почти всю мою жизнь и считаются мне в первую очередь семьей… в общем, можно сказать, что ты в самом деле единственный, Итто.       До Итто будто снизошло озарение. Он медленно, будто неуверенно, приподнял голову, наконец перестав делать вид, что во всей камере не было зрелища интересней, чем его перепачканные грязью колени. И сказал полувопросительно, не обращаясь ни к кому конкретно: «Так вот, что Кудзё имела в виду под «рычагом давления»…»       Как будто стена напротив могла поведать ему гораздо больше, чем сам Аято. Это даже немного оскорбительно. Мало кому сходило с рук игнорирование его персоны. Захотелось вдруг, признаться, отчаянно крикнуть: «посмотри на меня!». Но он сдержался. Как и всегда. Уроки самодисциплины, продолжающиеся с самого детства, не прошли даром.       Вместо эмоциональной вспышки Аято продемонстрировал лишь толику истинных чувств скорбным изломом бровей и опущенной в смирении головой. А ведь сам еще мгновение назад был готов упрекнуть Итто в том, что тот боится на него даже посмотреть. До смешного жалко с его стороны.       — К сожалению, да. Отдам моему врагу должное: он хитер. Знает, что я не смогу внести за тебя залог, и что если я публично стану защищать ёкая, убившего человека, это бросит тень на комиссию Ясиро и мой клан… Мне вообще нежелательно, чтобы нас хотя бы видели рядом, но это особый случай. Я прекрасно осознаю, что даже прямо сейчас рискую своим положением, просто находясь здесь. Рискуя им, я также рискую Аякой, Томой и тобой, но… разве я мог стоять в стороне, зная, что ты оказался здесь из-за меня? Будь это кто угодно другой, вообще кто-либо, кроме кого-то из вас троих, я бы…       Аято не стал заканчивать. Да и был ли в этом смысл? Он уже и так достаточно выставил себя перед этим чутким óни, не приемлющим зла, не самым благородным человеком. Чтобы восстановить хоть часть достоинства, Аято вскинул голову и сделал то, что должен был сделать в то же мгновение, как его нога только выглянула из-под вуали тени.       — Послушай. Я знаю, что страшно виноват перед тобой. Но прошу тебя, не закрывайся от меня из-за этого. Иначе я не смогу тебе помочь, не смогу защитить! Я все исправлю, клянусь!       — При чем тут комиссия… — Итто пропустил последнюю его реплику мимо ушей, но вряд ли в нем снова взыграла вредность. Больше было похоже, что он застрял на информации, полученной чуть ранее. К его чести, понадобилась лишь пара секунд, чтобы понять, что именно его так смутило в словах друга. — Погоди… ты из комиссии Ясиро? Как комиссия Тэнрё? Той из большой тройки? Ближайшая к сегуну?       — Да…       — И ты в ней…       — Скрывать это более нет смысла, так ведь? — смешок получился совсем не веселым, вымученным и нервным; Аято и не подозревал, что эта еще недавно ничем не отличающаяся от любых других ночей станет ночью откровений, но тем не менее самое важное из них Камисато все еще ревностно охранял у самого сердца. — В своем эгоистичном желании оставаться для тебя просто «братаном Аято», с которым ты, на свою беду, однажды повстречался в лесу Тиндзю, я уже дважды подверг тебя смертельной опасности. За это, полагаю, я обязан тебе хотя бы честностью. Мое полное имя Камисато Аято, я стою во главе как своего клана, так и комиссии Ясиро. Можно даже сказать, что я и есть комиссия Ясиро.       — Вот ведь черт… — Итто неверяще рассмеялся, запустив когтистую пятерню в волосы: отчасти из ошеломления, но также для того, чтобы зачесать их назад и убрать с лица, — ты наверняка считаешь меня последним идиотом, раз я до сих пор не имел ни малейшего понятия?       — Я никогда не считал тебя идиотом, Итто, — слова Аято были честны. Он не мог не почувствовать себя немного спокойнее и увереннее с того, что Итто, похоже, не придал его статусу особого значения, раз с новым знанием даже не изменил привычке фамильярно к нему обращаться. — И, предупреждая твои возможные вопросы: даже если бы ты был им, а я повторюсь, что это не так, мой социальный статус не подразумевает автоматически, что все в моем окружении должны обладать острым умом, соответствующим статусом, избыточным материальным достатком и уж тем более отсутствием в роду ёкаев.       Последнее заставило Итто невольно фыркнуть. Но теперь он хотя бы больше не хмурился и не дулся на него подобно капризному дитю, впечатление которого порой производил на окружающих. Это был хороший знак.       — А почему этим твоим комиссарским заклятым врагам просто, ну… не убить меня, чтобы причинить тебе боль?       Аято хватило такта отвернуться, едва он понял, что это абсолютно бесстыдное создание собралось делать. Впрочем, он знал óни достаточно хорошо, чтобы быть уверенным в том, что вниманием с его стороны Итто бы не смутился. О чем говорило уже хотя бы то, что Аратаки не стал дожидаться, пока Аято уйдет, чтобы переодеть штаны. А значит, не видел в этом ничего скабрезного. Подумаешь, комиссар одной из влиятельнейших комиссий страны увидит его без штанов! Он попадал и в более неловкие ситуации.       — Не торопись себя хоронить!       Поначалу ответом Аято было лишь весьма отвлекающее шуршание одежды. Просто не смотреть оказалось недостаточно. В идеале ему бы вообще изначально не знать, что Итто делал, потому что воображение комиссара, как оказалось, работало проворнее его совести (не то чтобы это открытие его хоть сколько-то удивляло). Аято сглотнул, сделав медленный вдох и выдох, чтобы сосредоточиться на разговоре и отогнать непрошенные изображения из головы.       — Эй, я не спешу умирать и уж точно не желаю смерти, окей? Но это кажется мне странным. Разве всякие плохие говнюки не убивают людей по поводу и без?       — Не все, кому приходится убивать, являются злодеями, Итто, — терпеливо, как маленькому ребенку, пояснил Аято, сложив руки на груди и украдкой заглядывая за плечо. Не чтобы подсмотреть, конечно же (хотя соблазн был велик). Просто убедиться, что Итто уже переоделся. Не разговаривать же и дальше вот так, стоя к собеседнику спиной. — Иногда у них нет иного выбора.       — Ну-ну…       Прекратившееся шуршание послужило для Аято сигналом к тому, что пытка собственным воображением наконец подошла к концу, и он может обернуться, не боясь обзавестись очередной причиной для бессонной ночи, которых и так уже было предостаточно, и не все они были столь приятны, как эта. Однако он не отказал себе в удовольствии потратить пару мгновений на то, чтобы полюбоваться тем, как ладно на óни смотрелась подобранная лично им одежда. Не будь это слишком подозрительно, Аято уже давно бы осыпал его подарками. Всем, чего бы тот только ни пожелал. Но сейчас ему оставалось лишь мечтать о том, что когда-нибудь он сможет делать это беспрепятственно и не боясь тем самым подвергнуть риску свою семью. А также надеяться, что досада на его лице от этой мысли отразилась не слишком явно.       — Что до твоего вопроса. Думаю, по той же причине, почему тебя не пытались убить в прошлый раз. Это было бы слишком просто, — Аято предупреждающе поднял руку, едва Итто подорвался с места, чтобы возразить, — просто не в буквальном смысле, Итто, я прекрасно осведомлен о твоих боевых навыках и не спешу подвергнуть их сомнению. Я говорю о том, что просто лишить меня дорогого человека кажется моему врагу недостаточным. Ему обязательно нужно было для начала выставить тебя монстром, коими представителей твоей расы и так до сих пор считают некоторые люди. Как ты уже знаешь, дело получило огромный резонанс, и я, скорее всего, не ошибусь, предположив, что к этому часу уже вся Инадзума в курсе о случившемся. Скорее всего, следующим шагом недоброжелателей будут попытки добиться публичного проведения казни самой сёгуном… будто одного факта ее проведения недостаточно, — Аято непроизвольно сжал кулаки до побелевших костяшек пальцев под его неизменными перчатками, но это было лишь одной десятой частью испытываемых им эмоций, клокочущих в груди, что сейчас была точно вулкан, переполненный гневом вместо магмы. — Моему врагу необходимо унизить меня, сделать настолько больно, насколько это возможно. Он хочет, чтобы смотрели все. Чтобы смотрел я и до конца своих дней помнил этот день, мучился от осознания, что как-то мог повлиять на это, но не смог: потому ли, что не успел, или это оказалось не в моих силах. Но он просчитался! Недооценил меня. Поверь, он еще пожалеет о том, что не выбрал самый прямой путь к своей цели. И я лично позабочусь о том, чтобы эта ошибка стоила ему очень, очень дорого…       Итто смерил его долгим грустным взглядом прежде, чем задать вопрос.       — Ты ведь убьешь его, да?       За время своей маленькой чувственной речи Аято даже не заметил, насколько близко он вновь оказался к решетке. Итто теперь тоже стоял напротив, будто какая-то неведомая сила притягивала их обратно, сколько бы óни не убеждал себя в том, что страшно обижен на своего аники за все эти тайны и недомолвки. И вот он он! Стоит, чуть ли не прижавшись к прутьям всем телом, в ожидании… он сам без понятия. Правды? Или новой порции лжи во благо еще непонятно чьего? Или, может быть, все-таки… Взгляд, опущенный Аято на его губы, был не замечен Итто лишь потому, что он сам посмотрел тому далеко не в глаза. Но наваждение спало так же быстро, как и появилось, стоило комиссару отстраниться. Было видно, что для этого ему пришлось приложить некоторые усилия. Но Итто даже не подозревал, насколько большими они были. Чего стоили Аято, когда желаемое было так близко — буквально на расстоянии вздоха.       — Доброй ночи, мой друг. Если, конечно, ты вообще сможешь уснуть после всего, что сегодня произошло, — и если смогу уснуть я, не стал договаривать Аято. — Я постараюсь вернуться с хорошими новостями как можно скорее.       Итто хотел напомнить ему в спину, что он так и не ответил на вопрос, но в последний момент передумал. Тогда он еще не знал, что его остановило. Но вскоре поймет: это был страх все же получить ответ.       Вместо этого он прикрикнул:       — Хэй, аники! Ты забыл свой платок.       Аято улыбнулся на знакомое, уже столь родное сердцу прозвище и остановился, обернувшись к нему полубоком.       — Ты можешь вернуть его, когда выйдешь на свободу. Или оставить себе. Этот вариант мне нравится даже больше.       И подмигнул ему со все той же теплой улыбкой прежде, чем сцепив руки за спиной, чинно пройти к выходу. Итто растерянно кивнул, так и не поняв, что это было. Только что Аято источал убийственную ауру, а теперь как ни в чем не бывало сыплет милыми улыбками?! Что тут скажешь… в этом весь его аники. Даже любопытно теперь, не Ясиро ли сделала его таким?       Кушетка под весом óни печально скрипнула от прыти, с которой тот приземлился на нее в смятении. Шелковый платок, все это время бережно хранимый меж когтистых пальцев, оказался нерешительно прижат вместе с кулаками к широкой груди, будто своего рода оберег. Или скорее обещание вернуться?       Итто вздохнул, слабо стукнувшись затылком о стену камеры, и закрыл глаза.       Как бы то ни было, ему еще многое предстояло обдумать.